Самое важное

— Так больно? — Нет. — А здесь? — Не-а. — Отёки? — Не-е-ет. — Давно ел? — Не помню, часа два назад. — Что именно? — Пироги сами-знаете-какие. Шеф, отстаньте по-хорошему, а? Я уже взрослый мальчик. — Надеюсь, это лишь искрометная шутка. Тебе вредно потреблять много углеводов, что я говорил по поводу рациона… — Нервничать мне тоже не шибко полезно, но вас это не останавливает. — Нервничаешь? Много волнуешься? Сонливость, головокружение, излишнее потоотделение? — Так точно, товарищ доктор, и каждый раз во время допроса глаз дёргается. Идиотизм. Можем мы хоть иногда общаться как нормальные люди. — Не капризничай. Я стараюсь создать максимально благоприятные условия для всех нас. Это не требует от тебя запредельных усилий. — А если я откажусь сотрудничать? Заебало! Я уже месяц до трясучки хочу опустошить все автоматы с закусками и газировкой в районе. Засунуть в себя каждый вредный консервант из пачки сухариков и облизать грязные пальцы в крошках. Нахлебаться лимонада, так чтоб зубы от сахара скрипели, а потом закусить дешёвыми калорийными батончиками из говна и палок. Как идея? Что, не нравится?! Очень жаль, потому что именно этим я и собираюсь заняться прямо сейчас, как только вы соизволите съебаться по своим невероятно важным делам, благополучно забыв обо мне до следующего допроса! К чёрту диету, витамины и мерзкий сельдерей, я сам как-нибудь разберусь, устраивает тебя это или… Нет. Конечно, он не надеялся на победу в этой маленькой семейной ссоре, но такое тотальное поражение ещё надо уметь вынести. Вот же! Кулак со всей дури врезается в светлую стену, которая оказывается мягкой и пружинистой, словно созданная для нежной встречи с частями тела. Яростно урча от невымещенной обиды, Серёжа плюхается на огромную, какой сюрприз, идеально упругую кровать. Так и манит в свои объятия, чертовка. Прямо шепчет на уши, что пара ночей на этом чудо-матрасе снимет тянущую боль в пояснице, что преследовала его последние дни. Откинувшись на спину, майор позволяет себе ненадолго увлечься фантазиями об беззаботном отдыхе. Даже успевает немного задремать, когда резкий хлопок вакуумного лифта возвращает к реальности. Капсула с готовым сбалансированным питанием ждёт его на столе. М-м-м, на вкус будто кто-то отобедал в шикарном ресторане первым, вторым и далее по списку, минут сорок переваривал, а потом вдруг решил великодушно поделиться всем этим с несчастным агентом. Приглушенная задорная мелодия разливается по комнате, приглашая к трапезе. С каждой минутой всё больше смахивает на дурку. «Сегодня Серёженька съел всю порцию и тарелочку вылизал, молодчина, держи мороженое. Если продолжишь хорошо себя вести, вечером сможешь полчаса посмотреть мультики, а если нет — подставляй жопу». Нечаев презрительно хмыкает, скрещивая руки на груди, даже не думая вставать. Не дождётся. Решил быть суровым начальником, играй до конца. Приди и собственноручно затолкай ебанные овощи в глотку. На самом деле поступок был столь несвойственный его волшебнику, что первый десяток минут Серёжа отказывался верить в происходящее, тупо водя взглядом по окружающим его бежевым стенам. Запер в изоляторе. В клетке-комнате для взбесившихся зомби-испытуемых. Его. Невероятно, определённо новый этап их отношений. Осталось начать кидаться на собственную тень, биться головой о стол и мочиться под себя. Проходит пёс знает сколько времени — часов в изоляторе не наблюдается, видимо для эффективного сведения людей с ума. Майор успевает изучить каждый сантиметр помещения на предмет лазеек и слежки. Ожидаемо не находится никаких признаков дверей, скважин, электронных замков, камер, прослушки. Всё продумано до мелочей. Сиди на кровати, жуй морковку, пускай слюни. Серёжа со всей дури пинает столик, удобно стоящий в ногах, но тот, видимо рассчитанный на такое обращение, остаётся неподвижен и равнодушен, переводя ударную силу в колено напавшего. Чудесно, даже мебель над ним издевается. Злость быстро утомляет. Зевнув пару раз для снятия напряжения, Серёжа снова прикрывает глаза. В спутанном сознании зреет план: притвориться спящим, дождаться открытия дверей, должны же они в конце концов быть, к примеру, для уборки, и, воспользовавшись элементом неожиданности, улизнуть. Главное выровнять дыхание, вот так, глубоко и размеренно. Рука сама собой опускается с груди на уже заметно округлившийся живот. Вверх-вниз. Каждый вдох словно баюкает малыша. Под ладонью отбивается ритм, скорее всего его собственный пульс, но может вдруг и биение маленького сердечка. Между сомкнутых ресниц выступает влага. Прости, малыш, папа опять сорвался. Если его вздорный темперамент и импульсивное поведение как-то навредит ребёнку, он никогда-никогда себя не простит. Зарываясь в беспокойные мысли, словно продрогший барсук в сухие листья, Серёжа незаметно для себя проваливается в тяжёлый сон без сновидений. Когда он в следующий раз разлепляет глаза, взгляд упирается в склонившегося над ним Сеченова. Не успевая собраться с мыслями в первые секунды пробуждения, он приветливо улыбается своему мужчине, но едва в сознании всплывают предшествующие события, выражение лица моментально становится холодным. — Ты спишь уже больше пятнадцати часов. — Прошу прощения, товарищ начальник, не знал, что долгий сон запрещен. Вам бы свод правил на стену прибить, чтоб я знал, какой порядок жизни вести, — голос после сна севший, звучит даже грубее, чем планировалось. — Эй, не надо, пожалуйста, — Сеченов хмурится, будто камень в его огород прилетел совершенно незаслуженно. — Признаю, я перегнул палку, сорвался, прости. Знаешь же, ни минуты свободной после запуска «Коллектива», что-нибудь да пойдёт не так. Все сразу жаловаться прибегают, хотя почти всегда сами виноваты, идиоты, и не скажешь же им этого. Всю неделю на нервах, вот на тебе моё терпение и кончилось. Сочувствие к любимому вмиг проглатывает все обиды, и, глядя на несчастно-виноватый вид Димы, сердце вопит немедленно простить академика за всё, осознать собственную вину и покаяться. Нет чтоб поддержать человечка, посодействовать в делах государственной важности, помочь расслабиться после рабочего дня, а он что? Ведёт себя как ребёнок, бунтует, кашу есть отказывается, только жизнь усложняет. Слабохарактерный. «Манипуля-ци-я», — нараспев шипит здравый смысл, отчего-то голосом ХРАЗа. Причём какая очевидная и наглая. Майор сжимает челюсть, чтоб не ляпнуть ответного извинения. Ссора ссорой, но запирать его в клетке, как взбесившуюся псину при малейшем неповиновении даже по его меркам дико. Ничего страшного, немного чувства вины не нанесёт существенного удара по титаническому самомнению академика. — Этак вы в следующий раз не нежничайте, сразу по рукам-ногам связываете, на цепь сажайте и с ложечки кормите супчиком пять раз в день. — Я бы с радостью, — в сердцах восклицает Дима, прижимая руку к груди, видимо боясь, что ему не поверят. — Моя бы воля, я бы тебя ни на шаг от себя не пускал, каждый вдох контролировал, да уж больно ты упрямый. Управлять тобой всё равно, что просить реку течь в другую сторону — только на зло взбалмошнее станешь, всё бестолку. За это и люблю, мой непокорный мальчик. Белая хлопковая рубашка потеряла большую часть пуговиц во время ворочания во сне. Сеченов медленно, чтоб не напугать, опускает руки на голый живот мужчины. Вдумчиво прощупывает, ощущая невиданное бывалому врачу волнение, словно не проделывал это уже сотню раз. Кожа тугая, натянутая, немного полосочек-растяжек снизу живота, красивые, похожи на незамысловатые узоры, а не на шрамы, хотя и их хватает. Дима прижимается к ним губами, будто извиняясь и восхищаясь одновременно. Тело его мальчика так идеально, формы и пропорции соблюдены с геометрической точностью, подобно творениям греческих скульпторов. Жаль сам Нечаев этого не признает, предпочитая скрывать физиологические изменения, вечно таская мешковатые костюмы и бросая угрожающие взгляды на сотрудников, от всей души поздравляющих с пополнением. «Ах, замечательно выглядите, Сергей Алексеевич, голубчик, какой уж месяц?» — «Июль, блять». — Не знал, что у вас такие садистские фетиши, товарищ начальник, страшно мне теперь с вами запертым быть, — язвит Сергей, пристально следя за своим животом. Защитные инстинкты обостряются с каждым днём, последние пару недель он не позволяет прикасаться к себе никому кроме шефа. Оберегать самое важное любой ценой. Изолировать от всего мира, чтоб никто и ничто не посмело навредить ему. Он понимает. Понимает желание Дмитрия Сергеевича, но не может помочь, признаки идеального инкубатора слишком разнятся с чертами его характера и образом жизни. — Может быть, — Сеченов спускается мягкими поцелуями к тазовым косточкам, — мы могли бы попробовать что-то в этом духе. Связывание, подвешивание, полное обездвиживание, кляпы, поочерёдное лишение сенсорики. Ох, до чего славно будет видеть тебя таким тихим и послушным, заплаканным от удовольствия. Даже представить не можешь, как тебе понравится утрата контроля. Научит доверять и расслабляться в чужих руках. Только в моих, естественно. — Мх, и что же вы собираетесь делать с беззащитным человеком, доктор? — мысли о том, что Волшебник правда способен устроить ему что-то такое, заставляет сердцебиение ускориться, а член под свободными штанами заинтересованно дёргнуться. Академик опускает ладонь с живота на пах, по-хозяйски сжимает возбужденный орган, от чего майор жалобно ойкает, сводя колени. — Ничего приличного. Вроде завязывания глаз, установки фиксатора челюстей и использования твоего грязного ротика по назначению. — Дмитрий Сергеевич… — Серёжа знает, что с физиологической стороны его обыграть ещё легче, чем с чувственной. Сеченов жмёт на нужные места, как на панели управления, и вот он уже весь его. Теряет всякую бдительность, из образцового спецагента превращаясь в неуклюжее смущенное нечто, робко тянущееся за лаской. Как побитое однажды животное, счастливо урча от прикосновений хозяина, в любой момент ожидая отрезвляющего щелчка по носу, но все равно отдаваясь целиком. — Например, для того, чтоб засунуть в тебя парочку брокколи со спаржей… — Ч-чего?! — сладкая истома безжалостно перебивается тошнотой. Майор отпихивает от себя смеющегося профессора ногой, едва сдерживаясь от полноценного пинка по довольному лицу. — Извращенец, — бурчит обиженно, но взгляд уводит, чтоб не заулыбаться самому, — не смей! На такую жесть я не подписывался, и хорош лапать мой живот. — Прости-прости, — Сеченов глубоко вдыхает, чтоб успокоиться, примирительно демонстрируя раскрытые ладони раскрасневшемуся Серёже, — больше не буду, честное слово, только невинный массаж. Дима снова тянется к любимому телу без резких движений, остерегаясь получить по заслугам, гладит по внешней стороне бедра. Прикосновения через мягкую ткань медицинских штанов кажутся ещё нежнее. — Сбегу я от тебя, — ворчит Нечаев, однако ногу не убирает, наоборот, закидывает на колени академика, чтоб удобней было. — Может даже к тёще в деревню, заодно с хозяйством помогу. А что? Воздух свежий, продукты все с огорода, свои, радиоактивные. — Не выдумывай. Ты с Зинаидой Петровной и двух дней в одном доме не протянешь, обратно в слезах прибежишь, бедолага. Впрочем, свежий воздух — это хорошо. Особенно южный морской. Вот работа утрясётся и махнём в отпуск, куда захочешь, клянусь. — Угу, жаль, мне повезло иметь дело с самым занятым человеком во всём новом мире, — обречено вздыхает Серёжа, закрывая глаза. Руки хирурга внимательно прощупывают каждый дюйм тела, сдавливая и разминая мышцы в местах напряжения. На лодыжках красные вздутые следы от застежек сапог. Вот и отёки. Большой палец давит на центр стопы, и судорога ползёт по ноге вверх. Нервное напряжение. Лёгкое, но настойчивое поглаживание пястей убеждает расслабиться крепко сжатые кулаки. Грудные мышцы раздутые, как после тяжёлой тренировки, соски набухшие и воспалённые, чувствительные до боли. Через несколько дней можно пробовать откачивать молоко. Пальцы оттягивают слабую резинку штанов, и Сеченов прикусывает губу, замечая, как призывно двигаются бёдра майора навстречу. Это неправильно, но в глубине души он бессовестно рад возросшему аппетиту и бушующему либидо П-3. Особенно, когда в спальне после рабочего дня его встречали широко расставленные пухлые бёдра, обложенные мягкими подушками. Мальчик получал профессиональный массаж ноющей от нагрузки поясницы, а Дима головокружительное удовольствие от растекающегося под его руками агента. — Думаю, от одной пачки чипсов ничего непоправимого не случится, — как бы невзначай рассуждает вслух академик. «Твоё счастье гораздо важнее» Серёжа приоткрывает один глаз, заинтересованно глядя на старшего мужчину. — Или какую вредную гадость ты там хотел в себя запихать? — Тебя. — Это можно, — устало улыбаясь, Сеченов тянется поцеловать самое важное в его жизни.