«Как туман» или у Олега все в порядке.

Конкретно достало — громко выдыхает брюнет. Рука путается в волосах, они опускаются волной на его щеку — грязные и длинные. Хочется подстричься или выпить. В общем-то, каких-то перемен в жизни. На экране высвечивается очередное, уже ненавистное сообщение: «извини.» Да за что извинять? Шепс откидывается на спинку дивана, прикрывает глаза от усталости. Сколько уже раз это повторялось? Очередная ссора, крики, обвинения и — «Я не хочу больше терпеть твоих выходок, давай расстанемся.» Это даже не предложение! Его ставят перед фактом и так снова, раз за разом, возвращается отданная в порыве грубость и резкость в семикратном размере. Как объяснить всем на планете, что он умеет любить? Просто по-своему. По-своему смеется, по-своему видит жизнь. Что он готов приносить свою жертву на алтарь любви и если молчит, не повторяет о своих чувствах каждую секунду, если вспыльчив и самостоятелен, не значит, что не ценит, что не хочет поцелуев в шею и объятий теплых, согревающих? Почему, спрашивает себя Олег, девушки так сильно нуждаются в страсти и обещаниях? По крайней мере те, кто ему встречались, ждали лишь сказочных замков в словах, а не наяву. Ему приходится принять удушающее, доводящее до бессильного стона боли решение, прийти в себя на мгновение, чтобы после ответа выключить телефон и пропасть без следа среди беспросветных джунглей своей головы. Он выходит из чата, а глаза режет яркость экрана. Пролистывает бесцельно список контактов, но губы дрожат бесконтрольно, на глаза слезы наворачиваются, в горле оседают разбитые кусочки стекла. Больно, всё-таки. Сводит с ума пульсирующее сердце, где-то в желудке застрявшее. Его вырвать бы — и проблем меньше. Олег хмурит брови, глаза привыкают к темноте долго, но он и так знает, что алкоголя нет. Не хотелось в очередной раз давать себе слабину. Расщепляться до истерики, чтобы потом склеивать себя утром, всего опухшего и красного. Берет дрожь. А может на душе кошки скребут от того, что не осталось никаких сил хранить в себе доброту? Она прячется за скептицизмом и иронией, но все ещё жива. Снова смотрит в телефон, время далеко не детское и Шепс, как бы ни на что не надеясь, пишет первому, кто попался на глаза. Даже не читает, ведь если сосредоточится, то не сможет нажать на тормоз потока сознания. Выльет все, что в нем было. Стыд съест его только потому, что он позволил себе просить о помощи. Наверняка Саша бы справился с этим лучше. Наверняка Саша пережил бы и это. Наверняка Саша плевать хотел, что ему нож воткнули под горло и говорить почти невозможно. Кусает Олег губу до отрезвляющей крови, жмурится, пальцами проводит по ней и второй рукой печатает короткое сообщение. По переписке выше стало понятно: Матвеев. Только с ним они могли обсуждать музыку после полуночи и отправлять друг другу свои идиотские фотографии. «Я расстался. Снова. Приедешь?» Ничего не ждал Олег. Слишком поздно, слишком глупо и слишком холодно. Его комната стала настоящей тюрьмой, но он наказывал себя и не покидал её, так же, как и не покидал диалога с Димой — его аватарка выражала титаническое спокойствие. Пусть этот искусственный образ засядет в голове, ведь не было сил снова видеть фотографию уже бывшей девушки над остальными переписками. Это бы сломало. Чат с Димой — безопасная зона. Здесь его гложет вина, там будет рычать зловещий страх. Из двух зол Шепс отдавал предпочтение меньшей. — Привет, я только думал спать идти, но тут ты написал. Слушай, я сейчас тогда в душ быстро и заеду. Тебе взять что-нибудь выпить? Ты вообще как? Олег только едва улыбается от голосового Димы. От доброго голоса, обеспокоенного и нежного, притупляется острая ненависть к себе, становится податливой, а не такой упругой и темной как прежде. Эта ненависть поселилась в его груди и разрасталась дальше, по всему телу. Она была похожа на слизь — липкое и мерзкое чувство. Но стоило Диме появиться даже косвенно, сквозь динамик просочиться его голосу, как Олегу полегчало. Ощущение все ещё не самое приятное, но теперь не колола под боком ненависть к себе, к ней, ко всем, кто не знал его способности отдавать. Отправляет палец вверх и телефон выключает, ставит звук погромче, чтобы слышать чуть что очередное оповещение. Ловит себя на мысли, что ждет его — звонка, СМСки, Диму… Может, снова размышляет, я слишком много прошу в ответ? Олегу, как котенку, необходимо знать, что его любят не меньше, чем любит он. Медиум никогда не говорит про унижающую мольбу напрямую, но улыбается, точно ребенок, от простых прикосновений, от добрых слов. Потому что нужно, жадно хочется человека, что придержит, скажет ему: «все в норме». Он делился всем, что было, но сам, по итогу, оставался у разбитого и полуживого мотылька нежности. С каждым расставанием все слабее становился свет, першит в горле крыло бабочки. Тошнит от этих бабочек. Тошнит от пустой оболочки слов. В последнее время Олегу все чаще кажется, что ему лучше ни о чем и ни с кем не говорить. Вспоминается кроткий Дима и до смеха пробирает. Так вот почему именно его захотелось рядом! Матвеев не скажет лишнего, не станет льстить, потому что лесть считает низкой и гадкой. А значит, и не будет лишнего спрашивать, только послушает, похлопает по плечу. Этого было бы достаточно. Из открытого окна подул ветер, когда Олег снова встретился со вспыхнувшим экраном телефона. — Зашел в магазин, сейчас такси словлю. Скинь адрес только. Минут через десять буду у тебя. Выйдешь? И вправду, даже раньше обещанного, из темной, почти незаметной машины выходит такой же незаметный чернокнижник. Разве что заметно дребезжание бутылок в пакете. Олег ориентируется на звук и совсем скоро приобнимает Диму. Кажется, что просто тень, но, в самом деле, она обретает форму под замерзшими пальцами. Твердая ткань пиджака, запах его одеколона — все это возвращает в реальность. В реальность, где Олег бессмысленно ищет теплоты. В реальность, где тепло только от электрической лампы на потолке и от рук Димы, на долю секунды пробирающиеся под ребра, туда, где умирало его естество и ожило — тоже на мгновение, казавшееся чудной сказкой. Дима улыбается, зубы белые-белые, неестественные для такого времени суток. — Ты так и не ответил. Ты в норме или?.. — Живой. — Олег помогает ему открыть бутылку, немного покачиваясь в кресле. — Хуй изо рта достань. — Дима наигранно глаза закатывает, тянется к чужому рту и ловко, так, что Олег даже не замечает, отнимает у него сигарету. Действительно мешало разговору. Мигала лампа. Давно стоило ее поменять. От пола тянуло холодком и Шепсу пришлось поднять ноги на стул. Он едва справился с неподдающейся пробкой — не хватало сил ни на что. А Дима все выжидал от него ответа, выжигал дыру меж глаз, но и в этом было свое очарование. — Живой. — У тебя в мешках под глазами можно картошку носить. — Сочту за комплимент. — «Мне нравятся твои мешки под глазами» звучит как-то странно, не находишь? Но Олегу не до шуток. Он ёжится весь, рука подрагивает, когда бокалы наливаются вином. То от холода или от очередной волны отвращения, что накрыла его с головой. В глаза Саши смотрят с упоением. Он даже без линз способен поглотить собою. В его глаза — со злобой или недоумением. «Сколько же он спит?» Не спит, потому что не хватает в доме тишины. Или её слишком много. Или… Таких «или» может быть миллион. Среди них появляется самое ужасное и чуждое «или»: « или рядом нет Димы.» Олег приходит к этой мысли почти со страхом и горечью. Играет на языке терпкий вкус алкоголя, огнём плывет по глотке. — Просто, блять, это все так вымораживает. — собирается он с мыслями и себя заодно подбирает, губы от вина облизывает. А Матвеев смотрит спокойно. На губы, на шею, на лицо. Близко, по обе стороны от стола; протянул бы руку, только не хочет сбивать приятеля. — Поссорились. На тупой почве. Давно поссорились. И так каждый день с того момента. Только и слышу: «Олег, ты должен бросить это баловство!», «Не думаешь, что нам стоит поменять обои? Как это они много для тебя значат? Обои? Ты издеваешься?» «Олег, ты не заметил, что я постриглась?» Олег, Олег, Олег… Олег то, Олег сё, Олег не говорит, Олег не ценит. А у Олега, блять, нет слов именно потому, что Олег любит! Но нет же… Тепло в желудке. В спиртном растворяется боль. Исчезает или просто уменьшается? Шепс знал, что это временно. Что все, по сути, слишком скоротечно. Особенно женские чувства. Только Дима сидел не двигаясь. Постоянства или ожидания в нем хватало. Может, постоянства не в любовных делах, но называть его другом было более чем упоительно. Как-то сладко становилось под языком. — К черту эту любовь. За нас! — Олег поднимает бокал, раздается звон. В голове тоже звенит, переливается перламутром отблеск света на чужих волосах. — Все наладится. Может, не сегодня или не завтра. Но наладится. Я уверен. Не понимаю, почему ты вообще встречался с кем-то вроде нее? Стоило расстаться как только она начала выедать мозги. Шепс выдыхает: — Ты же и сам знаешь, что мы оба не такие. Любил. — А теперь? — А теперь чувство чего-то…темного. Неприятное такое. Не любовь. Отпустить тяжело. Столько времени вместе были, а потом все снова как под откос. — Я понимаю. Действительно сложно. Олег натянуто улыбается. Дима кивает, и, словно слова свои подтверждает, наливает ещё немного. Сам пьет медленно. Смакует слова. Они не были конченными романтиками, не дарили сто одну розу, не пели серенады под окнами. Зато каждое утро поправляли волосы возлюбленной, ждали её с ванны и не ругались, обнимали крепко, до хрипоты голоса готовы были объяснять свои чувства, но не напрямую, а через сравнения и образы. Словно: «ты будто туман» — и гадай, что это значит. Но Дима уверен, что Олег понимает о чем он. И Олег понимал. Когда снова закурил и Матвеев встал, когда опять сигарета в его пальцах, понимал. И оставалось только сидеть на месте, смотреть устало, скрывать, что пропускает удар сердце. — Ты…похож на свечку. — Дима останавливается совсем близко, голову опускает и волосы непослушно падают, лицо закрывают шторками, но даже так Матвеев дьявольски прекрасен. Особенно глаза. Мутнеют зрачки огромные, с радужкой сливаются.– Или на реку. Олегу не приходится просить объяснений. Все кристально. Как открытая книга читается, так и губы в чужие впиваются, слегка неуверенно Олег ближе двигается, вытягивает шею, но уже думает отстранится, сбежать скорее из своей же квартиры. Только Матвеев как будто этого и ждал. Отвечает долгим, спокойным сперва, но жадным после, касанием. Олегу встать приходиться, за руки схватиться и в то же время рухнуть бессознательным в мягкое одеяло тела. Пухом кажется чужое тепло, но следы остаются как от воска, багровыми пятнами расцветает успокоение. Дима шею кусает, прижимает к стенке едва лишь, но Шепсу и не приходится сопротивляться. Они пьяны и разбиты. Если следы от зубов станут клеем, то Олег согласится на сделку с дьяволом. Ему жарко, Диме холодно. Отдают друг другу последнее, что осталось от грязных своих эмоций, от похоти любви как от болезни, но принимают с тихой благодарностью вздохов, до истомы выводящих выдохов. — Ты как листья. — Шепчет Олег, руку в его волосах прячет и медленно шаг вперед делает. В спальню ведёт, награждает чуткостью. — Дождь. Осень. Холодно, но светит солнце. Будет радуга, но потом… И как горячий чай вечером, под грозу. Октябрь. Дима пальцами пробирается под одежду. Что им руководит? Инкубы ли, что за спиной улыбаются, или осознание того, насколько же хрупкий Шепс? Диме прижать его сильнее, укрыть ладонью своей, вытереть слезы и попросить, чтобы у него, у этого мальчика, желающего мира внутри, все было в порядке, хочется до крови на губах. Языки снова сплетаются в танго, пьяном и незамысловатом танце просьбы: «пускай все будет в порядке.» Мольбы: «дай мне знать, что все в порядке.» Сочувствия, какое только есть внутри: «Только один раз.» Олег под холодными ладонями мурашками покрывается и навстречу льнет, по спине Матвеева бегают короткие ногти медиума. Дима думает, что это все не должно было случиться с ними, но кружится в медленном танце под мелодию спутниц-теней, шуршащих одеждой в безмолвной синеве ночи. А подушечки пальцев окрашены мягкой трогательностью, она течет светлым отблеском по обнаженной коже Олега. И нет неловкости от отсутствия звуков, молчание словно примиряет бушующие эмоции. Не пугает ворох ревущих мыслей. Олег помогает Диме скинуть пиджак, за ним на пол летит кофта Шепса. И снова поцелуй сводит с ума, отнимаются ноги. — А коленки-то дрожат. — Улыбаясь, шепчет на ухо. Дима ощущается везде. В каждом колебании воздуха, в каждом движении встречается с ним. — Коленки не дрожат. — роняет фразу и Диму на кровать, она тонет в одеяле, Матвеев тонет в запахе Олега. — Я дрожу. Мешается все. Одежда и мысли, оголенный торс Димы, бледные кубики пресса под ладонью Шепса. Окутывает неслышимая музыка боли. Раны затягиваются всего на время, тот маленький промежуток между жизнью и смертью, схожий с передозировкой лекарств, когда чернокнижник притягивает за плечи к себе, обнимает и по шее мажет поцелуями, опускается к ключицам, оставляет за собой следы: «Это моя гарантия». Олег выгибается, опускается ниже, но выбираться из теплоты так не хочется, что он непроизвольно отдает Диме больше, чем может себе позволить. Ширинку на штанах расстегивает, Матвееву только видно в последний раз как ехидно усмехается он. Закидывает голову назад — пробивает дрожь, сжимает ноги вокруг шеи. Олег дышит возбуждено в пах, прислушивается. Сверху лишь напряжение. А внизу тянется тонкая ниточка слюны, оплетает вставший орган, пропадает вновь, когда Шепс обхватывает губами головку. Голос Матвеева сладкий. Тянется, хрипит, Олега подзадоривает. Рука волосы сжимает и Дима теряет форму, становится аморфным существом, что вплетается под ребра и давит. Но приятно. Шепсу вообще нравится, когда он может дарить другим облегчение. А сам задыхается, давится, но с каким же упоением! Только вздыхать иногда может и снова брать глубже. Дима натянут как струна и стонет высоко, прямо стрелою в сердце попадает. Рот Олега обволакивает его мягким и мокрым вакуумом, щеки согревают. Остается только расслабиться, доверить себя этому нежному урагану и опустить пелену слез на глаза. — У меня нет презервативов и смазки. — Шепс возвращается к его уху, размазывает по животу капли спермы. — Остановимся на этом? — Лучше да. — Дима отвечает ему не сразу. Ему бы ещё немного времени, прийти в себя, осознать. Но ещё сильнее просит нутро поцелуев. — Потом… Пальцы пауком добираются до штанов. Ловко расстёгивает ширинку юноша, но одежда поддается не сразу. Снять тяжело. Губы облизывает, приподнимается. Олег раздражённо тянет вниз непослушную ткань, резко и быстро. Дима целуется также. Нетерпеливо, по-собственнически. И сжимает кожу, царапины оставляет, следы белые, похожие на грязноватый снег. Руки так и говорят: «Я помогу тебе один раз и ты помоги мне в следущий.» Отвечает тело, поддатливое, обжигающее: «Это будет твоей гарантией.» Шепс не скупится на звуки. Он под пальцами плавится, становится острой иглой, под кожу Диме вливается пьянящей дурью. На ухо просьба не останавливаться звучит, рассыпается фраза, достигая заветного укуса. — Олег…– Дима мычит, по пояснице второй рукой ведет. — Не сжимай так сильно. Я не уйду. Чернокнижник держит свое слово. Он остаётся до кровавой зари, что заливает уставшее лицо, салфетки и недопитую бутылку. Он даже больше, чем остается. Проводит по предплечью, где синяком налился укус и по-доброму улыбается. — Нет, сентябрь. — Сонно хрипит Шепс. Дима сперва наклоняет по-птичьи голову — не понимает. Затем обнажает зубы, ямочки на щеках похожие на полумесяцы. — А ты все ещё свеча. «И ты зажег меня.» — говорят спокойные объятия.