Алекса

Если бы Алекса могла поставить себе диагноз, то им определенно стала бы хроническая скука. Она не различает обещанные миллионы цветов, только красный-синий-зеленый и их очевидные смешения, блядский темперамент, все вокруг такое неинтересное, что аж выворачивает. Вместе с чередой неудач теряется и воля к жизни, так легко, так просто, что возникает вопрос: а была ли эта воля у нее когда-либо, билось ли когда-либо ее сердце быстрее шестидесяти ударов в минуту, терзали ли ее голову какие-то переживания помимо базовых нужд? А потом вдруг Сервал, — восходящая рок-звезда! — протягивает ей руку, грубо шутит, мол, вступительные экзамены всегда и везде идиотские и учит ее игре на электрогитаре. Приглашает в свою мастерскую «Незимье», и они сидят там днями и ночами, вдвоем, слушая музыку на старом проигрывателе и разговаривая, паря, — что-то вроде сигарет, но без табака и вкуснее, — конструируя всякие странные вещички и наслаждаясь. Это впервые за долгое время — Алексе не скучно. И Сервал ее причуд, странности ее характера не опасается. Само дружелюбие, кажущееся немного резким и поначалу даже притворным скорее из присущего Алексе недоверия. Она ведь всю жизнь такая, тихая, уставшая, нелюдимая, считающая, что люди непременно должны избегать ее в боязни обжечься. Ибо ей достался самый строптивый огненный элемент. Казалось бы, подарок судьбы: способность генерировать тепло в этом промерзшем до костей мире. Алекса сама обрадовалась, носилась с огоньками на кончиках пальцев, игралась, изучала, хвасталась матушке. Поначалу робкое пламя постепенно становилось жадным, требовало все больше, пуще, сильнее, выжигало ее изнутри и держало в напряжении таком, что тяжело было уснуть. А потом после очередной пьянки вернулся отец. Кричал, недоволствовал, поднял на матушку руку. Половина его лица теперь выжжена. От баснословно высокой температуры лопнуло глазное яблоко. Сгорел дом, сгорела кошка Туся, которую Алекса так трепетно растила два с половиной года. Матушка отделалась пятном ожога на стопе. А раны Алексы затянулись с небывалой скоростью, не оставив после себя никакого воспоминания. Изъяна тела. Ей было жаль, жаль остаться невредимой. И когда Сервал обнаруживает ее, головкой спички выжигающую на своем теле бессмысленные знаки, Алекса чудится реакции: недоумение и недовольство, «что ты творишь, шрамы же останутся!», переживание, какое она когда-то искала в своих родителях, во всех остальных людях мира, но не нашла. — Знаешь, Сервал… — вдруг говорит Алекса, и голос ее безбожно хрипит. Руки все ещё отдают жжением, но ей нипочём, боль — не более чем средство, чтобы что-то почувствовать, и в определенный момент ей и этого станет мало, как всегда, огню внутри нее скучно, он бушует и поглощает-поглощает-поглощает все вокруг, оставляя серость одинаковых дней. Сущий пепел. — Мне подвластен огонь, но я совсем не умею его контролировать, — от упоминания себя пламя гордится, ластится и урчит где-то в районе живота. Лаской пытается уговорить на освобождение. Пускает опасный рыжий отблеск по янтарным волосам и согревает тело, руки, что аж Сервал рефлекторно отстраняется. — Ох, я чувствую, какая ты горячая сейчас, — замечает она, потирая чуть обожжённые руки. Двусмысленность в выражении лица, во взгляде, невольно опускающемуся к губам. Алексе кажется, что Сервал хочет ее поцеловать, и она не против, совершенно не против, если уж эта бунтарка смогла вызвать в ней столько чувств, то- Двери в мастерскую с тихим скрипом открываются. На пороге стоит незнакомец, высокий и блондинистый, чем-то похожий на саму Сервал, он заходит уверенно, будто бы к себе домой и даже говорит что-то эдакое фамильярное. Но застывает в неловком удивлении, когда видит Алексу и Сервал чересчур близко друг к другу, в сантиметре от поцелуя. Они одновременно переводят на него взгляд. Алекса смущена и чуть-чуть напугана. — Мог бы быстро развернуться и выйти, — бормочет Сервал, закатывая глаза. Ее раздражение, впрочем, несерьёзно, она тут же бросается к незнакомцу в объятия. Его строгое лицо тает точно лёд подле огня, он улыбается, и смотрит так нежно-нежно, что у Алексы невольно закрадываются подозрения. Неужто брат? Может, любовник? У рок-звезд их, обычно, много. — Кстати, вот она, моя новая подруга, — Сервал отходит от незнакомца на шаг назад и жестом подзывает Алексу к себе, чтобы затем приобнять за плечи. — Я тебе о ней рассказывала. — Приятно увидеть тебя лично, Алекса, — незнакомец манерно поклоняется. На его лице — улыбка, но другая, не настолько искренняя, скорее дежурная и осторожная. Он на нее все смотрит-смотрит-смотрит, изучает черты ее лица, одежду, нервные движения рук, кивает каким-то своим мыслям. — Меня зовут Гепард. Я — ее младший брат, — кивком укразывает на Сервал. — Сразу к делу. Мне нужен шуруповёрт, у нас в ордене некая проблема с винтами. Одолжишь? Гепард, очевидно, хочет поскорее оставить их снова одних, наверняка даже чувствует себя неловко из-за вторжения. Но хитрый прищур Сервал говорит сам за себя: у нее на остаток сегодняшнего дня совершенно другие планы. — Конечно, одолжу, — она медленно кивает и расплывается в ухмылке. — Но не спеши так, а, братец, крепления за один день не отвалятся. Останься с нами, — протягивает руку в пригласительном жесте. Выглядит как издевательство, поэтому Алекса хихикает себе в кулак. Гепард устало выдыхает и поправляет волосы. — На сколько? — бросает беглый взгляд на часы, висящие где-то в глубине мастерской. «Чтобы тиканье не мешало» — так когда-то объяснила Сервал. — До вечера, конечно, — она пожимает плечами, как ни в чем не бывало, и требовательно, с напором смотрит на Гепарда. Тот наглостью предложения, конечно, недоволен, — Алекса знает его пару-тройку минут и уже понимает, насколько он предан работе, — но удивлённым не выглядит, даже наоборот, ему будто бы польстило желание сестрёнки вместе провести время. — Так уж и быть, — нехотя соглашается он, пускай в его аскезе чувствуется нотка наигранности. Сервал хлопает в ладоши, как бы скрепляя их неприсанный договор, заключает брата в объятия — да настолько крепкие, что у него суглобы хрустят. Подзывает и Алексу, та сначала мнется в нежелании портить родственную идиллию, но под давлением крепких рук сдается. Прижимается ближе к телу, Сервал или Гепард — она понимает не сразу, и даже расслабляется, поддаваясь импульсу ее внутреннего огня. Непокорного огня. Чтобы почувствовать сущий лёд на коже. Тихий вздох Гепарда кажется ей изумленным, тотчас приходит и понимание: это он. Он физически холоден и тверд, почти что выкован из пресловутого льда, и глаза его — кристализированное дыхание мороза, какое и в инее на цветах, и в узорах на окнах. Тело Алексы кажется ей все горячее, внутри так нестерпимо жжется, что ей приходится кусать свои губы до крови — лишь бы не закричать. Ибо вместе с криком может вырваться и пламя, оно поглотит все вокруг да будет глумиться, долго глумиться из-за своей победы. От контраста холодного и горячего начинает выделяться пар. Алекса тут же отскакивает и откровенно таращится то на полупрозрачную дымку в воздухе, то на Гепарда. На его глаза, которые словно покрываются коркой переливающегося льда и на миг становятся жестокими. Как Сервал гладит его по спине, приходит снисхождение. Гнев на милость. Но глаз с Алексы он всё ещё не сводит. На ужин они идут в паб. Место неоднозначное, смешение прекрасного и ужасного: лакированные деревянные столы и стулья, веселые официанты, шумные посетители да крысы, бегающие по углам и делящие их надвое. Гепарду некомфортно, он со своим выпирающим благородством совершенно не вписывается и выглядит неженкой на фоне заядлых пьянчуг. Меню осматривает с толикой брезгливости, но не выставляет ее напоказ, нет. Если в нем и есть это дворянское высокомерие, то сейчас он тщательно его подавляет. Алекса же осматривается с любопытством. Воспоминания об отце голову не покидают, но страху нет места, какой тут страх, если огонь за считанные секунды может поглотить это место целиком! Облизнуться ещё, заурчать. Наоборот, это интерес, что же такого в пабах примечательного, что отец возвращался сюда снова и снова? И почему Сервал выбрала именно это место? Дело ведь не только в том, чтобы сделать пакость брату, она тут некоторых знает, здоровается, улыбается, они ее спрашивают о концертах. Они заказывают самый большой набор закусок, сковородку картошки с мясом и по напитку. Гепард выбирает воду, решая лишний раз не касаться заведомо грязных страниц своими аристократическими пальчиками, Алекса тыкает на безалкогольное мохито, чтобы условно в теме и в пьянке, но по итогу остаться трезвой. А Сервал заказывает пол литра пива и удовлетворённо захлопывает меню. — Ну что, леди и джентльмен, рассказывайте, как ваши дела? — она откидывается на спинку стула и легонько дергается в такт музыке. — Как твоя работа, а, Гепард? — Ничего, все как обычно, — он старается быть невозмутимым и объективным, но быстрый взгляд в сторону Алексы его выдает. Сервал это, конечно, не нравится, она поджимает губы, но молчит: братец есть воплощение правильности и справедливости, он верен, и если верен, то до последнего вздоха. С такой натурой опасно подпускать ближе. Даже если. — Мне вот интересно, как вы познакомились? Алекса с Сервал переглядываются, чтобы в один голос засмеяться. — На моем концерте она пела громче всех, — на стол опускаются напитки и Гепард тут же тянется пригубить воду, — поэтому я вытащила ее на сцену. А она, негодяйка, отобрала у меня микрофон и начала петь! — Хочу заметить, что все остальные фанаты начали визжать от восторга, — волосы Алексы вновь отливают рыжим цветом. Всего на миг. После чего она запинается и опускает глаза в пол. Ей непривычно отдаваться импульсу вот так, пускай в теле теперь не напряжение, но истома — огонь ее, кажется, поощряет. — По крайней мере, мне так показалось… Из ниоткуда появляется официантка и естественно вливается в диалог: — Да что ты, не преуменьшай, там у половины был какой-то припадок, — она нервно смеется, ставя сковородку на стол. — Я думала, меня задушат, но все равно не могла перестать кричать. Пела ты очень секси, — подмигивает на грани бесстыдства, наклоняется ещё к Алексе так, якобы демонстрируя свои достоинства ниже ключиц. В нос ударяет терпкий запах духов. Приятный, не сказать, что дешёвый. Официантка раскладывает столовые приборы, завёрнутые в салфетки, и на салфетке Алексы обнаруживается телефонный номер. — У тебя появляются поклонники, — подтрунивает Сервал, хлебая пиво из пузатой кружки. — Это выходит за рамки приличия… — шёпотом замечает Гепард. Голос его ощутимо ниже, пальцы подгибаются в кулаки, а плечи расправляются. У Алексы появляется некоторое подозрение, а ее внутренний огонь его коверкает и преувеличивает до постыдства. Оттого розовеют щеки. Она приходит в себя не сразу, мотает головой и прячет салфетку в кармане платья — на случай, если прожорливая скука вернётся, захочет хлеба и зрелищ. Гепард шумно вздыхает, они с сестрой обмениваются нечитаемыми взглядами. Озорной огонек и на то предлагает свою интерпретацию. Еда, питье и разговоры. Поначалу трудно найти общую тему, которая не слишком сильно затрагивала бы личности, но сейчас беседа развивается сама по себе, переходя из одной мысли к другой, из одного настроения к другому. Это повседневность, политика, Гепард даже позволяет себе сказать несколько лишних слов о работе. И почему-то задерживает на Алексе взгляд. Сервал предлагает заказать ещё по напитку, и если Алекса от алкоголя отказывается, предпочитая ему сок, то Гепард заказывает виски. Главное, пьет его с такой жаждой! И не кривится, будто терпкости спиртного не чувствуя вовсе. Снова разговоры, снова смех. — Скажи, Алекса, — якобы невзначай спрашивает Сервал. Придвигается совсем близко, будто собираясь секретничать вдвоем. — Какие мужчины тебе нравятся? — секундная пауза. — Или ты по женщинам? Гепард давится воздухом и сгибается пополам, видимо, уже во второй раз за сегодняшний вечер удивленный тем, как легко люди выходят за рамки приличия. Но Сервал на братца внимания не обращает, оно всецело приковано к Алексе — вопрос ее застал в расплох, а потому выражение ее лица задумчивое и какое-то причудливо-серьезное в неоновом свету. — Думаю, честные и надёжные, — наконец отвечает она. Пожимает плечами и вдруг добавляет «высокие и сильные, если ты о внешности». Глаза ее тогда отдают неестественным хищным блеском, манера речи обретает опасность. Огонь сегодня на удивление убедителен — или, может, Алекса не столь сильно заботится об его усмирении. В какой-то момент Сервал исчезает под предлогом того, что пришли ее знакомые-рокеры, надо бы и с ними пропустить по чашечке, поболтать, но нет, вы двое туда никак не впишетесь, вы их не знаете, вам определенно будет неловко. Алекса и Гепард остаются наедине. И им определенно неловко. Алекса ёрзает на стуле, ощущая уже знакомые капризы огня. Оно плещется в венах вместе с кровью, оно держит в напряжении все тело, болезненном, неестественном напряжении, что от малейшего прикасания может возникнуть вспышка боли. Скука. Огню нечего пожирать, поэтому он отравляет Алексу изнутри. Кончики пальцев покалывают, как бы прося выпустить толику пламени наружу. Она не уверена, что меж всех вариантов развития диалога будет хоть один, который избавит ее от этого ощущения. Конечности понемногу немеют, а внутренности словно выворачиваются наизнанку, скрежат и скользят. Она закрывает лицо руками, надеясь, что Гепард продолжит молчать и в конце-концов поверит, что Алекса уснула. Ничего не видит, но слышит, как скрипит соседний стул. Шарканье обуви слышно лишь один раз, следовательно, Гепард сейчас наверняка стоит прямо перед ней, возвышается, закрывает собою ближайший источник неонового света. Наклоняется, и его одежды смешно шелестят. — Алекса? — зовёт он. Ледяными подушечками пальцев проводит по ее ладоням. Это почему-то не больно, наоборот, напряжение спадает. — Алекса, — повторяет уже увереннее, заправляет прядь ее волос за ухо и тут же обжигается рыжим переливом. Она осторожно опускает руки, и это даётся гораздо легче, чем всегда. Позволяет себе даже улыбнуться из-за того, что огонь сегодня не столь прожорлив, и даже не замечает поднять глаза на Гепарда, а тот уже ее. Целует. Губы к губам, тело к телу, причем он по-прежнему холоден, а она снова горяча, настолько, что после каждого прикосновения между ними формируется пар. Он и в губах, и вокруг губ, и во рту, это так забавно, что Алекса чувствует интимность момента лишь наполовину: не особенный, скорее правильный, и движения губ резонируют так, будто поцелуй для них уже привычен. Это несколько неумело с обоих сторон, но они отдаются моменту, руки касаются щек, шеи, груди, забираются куда-то под и дразнят невнятными ласками. Они отстраняются и смотрят друг на друга секунды зо три, чтобы затем снова слиться в поцелуе. Гепард робок, ему в голове не укладывается, что Алекса вот так к нему льнет и касается, она ведь — Идеал в своем лучшем свете, в неоновом свете, ответ на каждый его блядский кинк. Ее янтарные волосы вьются и мерцают, кажется, вот-вот обратятся рыжими; ее зелёные глаза подобны дражайшим изумрудам, а кожа, белая, точно снег, печет. Ее тонкие губы прелестно ощущаются на его, они уверенные и горячие, на ее шее — одно кольцо Венеры, а ключицы ее острые, будто лезвие копья. Всю жизнь ему было зубодробительно холодно — такую цену он платит за умение созидать-разрушать лёд, контролировать его, подчинять своей воле. Всю жизнь он искал, как согреться. «Прекрасная» вертится на языке, повторяется в мыслях, но вместо комплимента он простанывает ее имя и льнет ближе, ещё ближе, подставляясь под требовательные ласки. — Ты хочешь продолжить? — Алекса отрывается от поцелуя и пристально заглядывает в глаза. — Да, — четко и ровно, без раздумий, пускай воздуха в лёгких ему до смешного мало. — Это неподходящее место, — она мотает головой. Они оба говорят слишком быстро и слишком внятно. — Как насчёт… — Гепард жадно вдыхает, — Мастерской? — Нормально, — кивает Алекса. Они спешно покидают бар и бегут, бегут, что есть мочи. Оставляют друг на друге нелепые поцелуи, тыкаясь губами куда-то совершенно случайно, и покров ночи их не смущает ничуть: Гепарду этот город как свои пять пальцев, Алекса же беспрекословно следует. Возбуждение в низу живота становится все ощутимее, причуды огня сливаются с ее собственными желаниями, и она уже не знает, к чему прислушиваться, а что усмирять. Ее волосы развеваются на ветру, его шаги — бесшумны, и Гепарду приходится держать Алексу за руку, чтобы она ненароком не потерялась. Мастерская уже совсем рядом, виднеются двери. Гепард оставляет на губах Алексы короткий поцелуй и начинает шарить по карманах в поисках ключей, но она, эта безупречная Алекса, весом своего тела прижимает его к двери и как бы нависает сверху — это не о росте, но об ощущении, Гепард ясно чувствует силу, сокрытую в неброском теле. Ему даже хочется повиноваться. Ещё один поцелуй, глубже, чувственнее, и Алекса тихо стонет прямо в губы, чтобы затем откинуть голову назад. Волосы. Ее волосы горят: янтарь обращается пеплом, оставляя после себя пламенные кудри. Температура ее тела сдается невыносимой, она горячее, чем вообще может быть человек — при горячке, лихорадке, да какой бы недуг его не сразил! Огонь победил. «Я верю в неизбежность, но не верю в поражение» — отзывается тот, и губы Алексы содрогаются в улыбке. Сопротивления, впрочем, никакого. Алекса вдавливает Гепарда в несчастную дверь так, что та аж издает скрип, она сцеловывает все вопросы с его ледяных губ и сразу опускается к шее. Ему хочется заметить, что заниматься непристойностью на улице не положено, что их могут увидеть, но Алекса лишь сжимает своей ладонью его челюсть. Сдавленное мычание и холодок дыхания на коже. Языком она выводит незамысловатые знаки, ласкает, искушает, чтобы затем вкусить каплю чужой крови. Укус болезненный, глубокий, наверняка заметный, и Гепард невольно стонет. Выгибается в спине. — Тише, — шепчет Алекса. Оголяет его грудь, пальцами касается сосков, мёрзлых и твердых. Появляется пар, обводит контуры подтянутого тела и растворяется в вечернем воздухе. Гепард покорно молчит и наблюдает, глаза его зоркие и возбужденные — аж налитые желанием. Алекса выуживает ключи из чужого кармана, вертит их на пальце и коварно улыбается. Жестом просит — приказывает? — Гепарда отойти, открывает двери и тотчас заваливается внутрь. — Наверху есть спальня, — сбивчиво говорит он. Кивком указывает направление, и они-таки поднимаются по лестнице. Алекса ещё пару раз зажимает его, непременно смущённого, у стены, что аж рыхлая поверхность дрёт спину. Кусает в шею, оставляет ожерельице засов на ключицах. Они добираются до спальни и Алекса дрожащими руками закрывает комнату на замок. Гепард на эту предосторожность пожимает плечами: знает, что их ни в коем случае никто не потревожит, сестрёнка же не глупа, чтобы испортить то, чему она способствовала весь этот блядский вечер. Он вздыхает. Ни за что бы не подумал, что его первый опыт в постели будет выглядеть именно так. Гепард думает, что стоит бы сказать о своей девственности. Гепард сжимает губы, решаясь. — Алекса? — она сразу тянется к его губам, поэтому приходится удержать ее за плечи. — Алекса, — размышляет, как правильно подобрать слова. — Послушай… У меня ничего подобного никогда не было, я некомпетентен. Это, — запинается, — это проблема? — Нет, — она вопросительно смотрит на него, чтобы затем расплыться в шкодливой улыбке. — Но я могу вести, если хочешь. У тебя есть какое-либо средство контрацепции? — Нет, — Гепард с досадой мотает головой. — Не предусмотрел. — Ясно… — Алекса не кажется разочарованной, только задумчивой. — Значит, будем без проникновения. Перемести меня на кровать, — поднимает руки в приглашении. — Как? — недоумевает Гепард. Ему от поцелуя все ещё кружится голова. — Как считаешь нужным. Он кивает, и осторожно, точно хрустальную куколку, поднимает Алексу на руки. Покачивает, оставляет невинный поцелуй на щеке. Кладет на простыни медленно, сгибаясь пополам, но чтобы ей как лучше. Заглядывается. Сглатывает. Алекса дышит тяжело, от ее огненных волос остаются темные следы на белоснежном постельном белье. Раздвигает ноги и командует: — Ляг лицом ближе к моим бёдрам, — голос ее низкий и властный. Гепарду и мысли не приходит о том, чтобы такому не подчиниться. Он ложится. Сглатывает вновь. Ибо вид из-под юбки ему открывается великолепный: большие сильные бедра, на которых рельефом виднеются мышцы и россыпью — родинки, хлопковое нижнее белье. Алекса отшучивается, мол, не готовилась, поэтому трусы и лифчик по цвету не совпадают, но ему до этого совершенно нет дела. Он ведёт языком вдоль бедра и силится уловить каждую реакцию ее тела, каждый вдох, то тише, то громче. Аккуратно кусает, как бы в отместку за выходки Алексы с его шеей — ноет ведь нещадно, а завтра наверняка придется просить у сестры тональный крем. Алекса хихикает и задирает юбку чуть выше. Отодвигает ткань нижнего белья: — Попробуй, — на выдохе. — Вот так просто? — А тебя надо встречать с хлебом и солью? — она от нетерпения язвит. — Понял. Он несколько секунд медлит. В сантиметре от половых губ, всего лишь дышит и собирается с мыслями. Алекса оттого кладет руку ему на затылок и подталкивает — сухое прикосновение губ сменяется неловкими движениями языка. Вверх-вниз, вверх-вниз, Гепард, кажется, не совсем знает, что делать. Она подсказывает: — Чуть выше, — шумно вдыхает, когда язык проходится именно там, где нужно. — Здесь, да. Круговыми движениями, будто облизываешь… Гепард определенно не безнадёжен, ибо учится он быстро, так сказать, схватывает на лету, и вот уже Алекса исступлённо выстанывает его имя. Бедрами сжимает голову, короткие русые волосы щекочат кожу. Гепард кусает половую губу в безмолвном «отпусти». — Это было… — удивлённо бормочет он, переворачиваясь на спину и кладя голову Алексе на живот. — Неплохо, — облизывается, самими подушечками пальцев изучает свои губы. Тут до нее доходит: он ведь в своей сути брезглив! Как и многие другие дворяне, это их внегласная отличительная черта. Заливается смехом так неожиданно, что Гепард аж вздрагивает. — Почему смеёшься? — вопрошает он. — Счастлива потому что, — увиливает она. Минуту они молчат в попытках отдышаться. — Алекса… — Гепард произносит это так чувственно, что ей, Алексе, хочется в этом голосе раствориться. — У меня… Внизу… — Стыдишься сказать слово «член»? — она медленно поднимается на локтях и сразу видит причудливый изгиб ткани штанов. Алексе интересно до тремора, как Гепард отреагирует на ловкость ее рук, напор в требовательных поцелуях и трении ее бедер о его пах. Она даже представляет его, податливого, изнеженного, исступлённого в своих руках, она хочет, чтобы он судорожно выстанывал ее имя и просил ещё, больше, сильнее, глубже, возможно, чтобы он даже заплакал — тогда она смогла бы смахнуть слезы с его прелестных глаз и утешить мимолётной нежностью. «Нет» — останавливает себя. Огонь в недовольстве брыкается, обжигает. — Снимай-ка штаны, — командует Алекса. Не сводит взгляда с члена, так нелепо прикрытого тканью одежды. Гепард тушуется, и щеки его багровеют, как если бы начал топится лёд. Алексе интересно, горячий ли он там, а горячий ли его член, какая вообще температура у его крови, если обыкновенно на ощупь он безбожно холодный. Тянется руками. Слабенькое тепло его щек холодит ладони, и Алекса ласкает их, как бы подбадривая. Гепард раздевается спешно, рывком, в ужасном стеснении и ещё большем возбуждении. Не знает, куда деть штаны, и собирается уж встать, чтобы повешать на кресле. Алекса выхватывает их из рук и швыряет куда-то в угол комнаты. Шепчет доверительное «завтра». Принимает позу лотоса, и Гепард неосознанно повторяет за ней. Они смотрят друг на друга неотрывно и п-о-ж-и-р-а-ю-т этими взглядами, жадными, помутневшими. Кристализированный лед-огонь. Член пульсирует и чуть содрогается, но Гепард не двигается, ждёт, — позволения? — пока Алекса подскажет ход, не раскрывая правил игры до конца. Ему это несвойственно, ибо справедливость в знании и соблюдении, а он сейчас — слепец, идущий на поводу у чувств, а чувства ли это вообще, может, оно все и не так, может, это лишь желание, ставшее красноречивым от выпитого алкоголя. Может. Эта ночь сменится утром, они разойдутся по своим делам, и больше никогда не встретятся вновь. А если встретятся, то в глаза не посмотрят. А если посмотрят, то никогда не коснутся кожи. Рук? Губ. — Дрочи, — отзывается Алекса, и Гепард вздрагивает от неожиданности. Иногда его слишком сильно поглощают мысли-знания. Он поначалу пытается переварить этот приказ, возыметь за шутку, но нет, она серьезна и откровенна в своих желаниях, пускай сейчас — забавляется. Ей нравится наблюдать, наверняка и стыд Гепарда, и его сдавленные стоны ее потешат. Он кивает, сглатывает уже в третий раз, и опускает руку на член. Касается головки точно в боязни, в девственно-чистом удивлении — тихо охает от того, насколько ему, оказывается, прикасание было нужно. Смелеет, ладонью обхватывает ствол и начинает двигать вверх-вниз, медленно, привыкая, исследуя новые ощущения. Алекса ничего не говорит, только смотрит. Дыхание ее сбивается, а сердце в грудной клетке колотится до боли в ребрах. Гепард чувствует и даже качает бёдрами в игривой манере, улыбается исподлобья, пробует разнообразить движения. Ему так невероятно стыдно быть под наблюдением. Чужой взгляд прожигает насквозь, делает происходящее таким грязным, несколько неправильным, неклассическим, но это заводит ещё сильнее — не пользоваться инструкцией, но экспериментировать. К его руке присоединяется рука Алексы, проходится по головке, яичкам, обводит бедра. Гепард толкается навстречу и одерживает лёгкий шлепок по ягодицам: — Спокойнее, мой хороший, — говорит она. — В следующий раз может быть больнее, — сжимает левую ягодицу аж до скулежа, до царапин, которые наверняка до завтра не сойдут. Свободной рукой Гепард сжимает простынь. Сгибается в спине и дышит громко, так громко, будто задыхается. Его блондинистые волосы уже мокрые и темные, на его оголенных участках тела блестит пот, ткань же намертво прилипает к коже. — Я… — берет совсем высокую ноту, — скоро… — Кончишь? — ухмыляется Алекса. Берет на заметку, что надо бы научить его толике пошлости. Не много, но в нужный момент, чтобы не терялся так сильно, не прятал глаза. — Да… — хрипит и таки кончает. Ей в руку. Алекса обращается воплощением озорства, пробует семя Гепарда на вкус и наклоняет голову вбок, чтобы затем прошептать одними губами: — Попробуй. Ей интересно, насколько переменна его брезгливость. Где же эта тонкая грань. Гепард кривится, но слушается. Касается языком подушечек пальцев Алексы, но ей этого мало, однозначно мало, она засовывает пальцы глубже и размазывает семя по языку.

***

Юркие лучи солнца будят Алексу самым ужасным способом — слепят глаза. После вчерашней ночи она несколько измотана, но удовлетворенная. Щупает вторую половину кровати, с уверенностью, что обнаружит там Гепарда, что возьмёт его за руку и скажет слащавое «доброе утро, мой хороший», она не до конца понимает, что значила прошлая ночь, но надеется, что это повторится. Не только «это». Гепард, кажется, не такой безнадёжный и в личностном плане. Правильный, но не чересчур, готовый на уступки, честный, надёжный, высокий и сильный — да разве Алексе встречался кто-то симпатичнее? Но его нет. Даже холодка не осталось. Алекса спешно одевается и спускается на первый этаж, уже беспокойная и пристыженная, надумала себе всякого, а сейчас окажется, что он хотел лишь секса — без обязательств, без чувств. Рассматривает мастерскую, ищет Гепарда в тенях-пыли, начинает уж дрожать. — О, Алекса! — голос Сервал звучит звонко. Шалость явно удалась. — С добрым утром, с новым счастьем, — смеётся, заключая в объятия. — Представляешь, этот дурень сбежал без шуруповерта… Винтики пальцами вкручивать собирается, или что? — Сбежал..? — ошарашенно переспрашивает Алекса, приглаживая свои уже снова янтарные волосы. — Тревожно-избегающий тип привязанности, — Сервал пожимает плечами, — прибежит ещё. Мне-то поверь.