расскажи мне о море

пять шагов вперед, развернуться налево и еще два, нажать на три кнопки и слушать шум работающей кофеварки примерно две минуты, пока она не издаст характерный писк. через тридцать секунд нащупать чашку пальцами и взять ее, осторожно, чтобы не пролить ненароком на себя. он и поверить не мог, что его любовь к музыке обернется против него, когда садился в черный седан, направляясь в университет. восемьдесят километров в час на спидометре, пятый из двадцати четырех каприсов паганини в динамиках автомобиля, синий чехол для десяти миллионов вон и белый кузов грузовика, въехавшего прямо в правую заднюю дверцу. мальчик запомнил этот момент до мелочей. каждую секунду, форму каждого осколка, пролетевшего мимо, прежде чем впиться в роговицу его глаза. – скрипач не может быть слепым, – он слышал, как за дверьми его палаты плачет мать и истошно вопит отец. – доктор, разве его нельзя оперировать? донорство? хоть что-нибудь, – отчаяние родителей дамокловым мечом висело над сердцем китайца. – его внесли в очередь на пересадку, но для этого нужно время, подходящий донор, вы ведь понимаете, – чужой безэмоциональный тон душил похлеще любой удавки. чжанхао понял: большая сцена останется мечтой, той самой звездой, которую он хотел украсть и поплатился за свою жадность, потеряв сердце. ему потребовалось полгода для того, чтобы восстановиться, и еще полгода, чтобы собрать себя по частицам со всей вселенной. чуть шероховатая кривая кассиопея на левом запястье скрыла в себе все бессонные ночи на холодном полу, потухший взгляд и почти ощутимую физически боль. он привык. через некоторое время, но он привык, когда под рукой лишь его уши и руки. жить, руководствуясь звуками и тактильными ощущениями, непросто, но спустя год пришлось смириться. сжав зубы, двигаться дальше, ведь не хватает сил на плач и возмущения на судьбу, которая выжимает последние соки.

***

– слишком резкие деташе, – мотает головой мисс сон, делая пометки у себя в журнале. – поработай над этой частью еще, – хлопает она по плечу чжанхао и судя по удаляющемуся цокоту каблуков выходит из аудитории. ему не позволили бросить скрипку. родители нашли преподавателя в пусанском университете, который согласился продолжать учить уже слепого музыканта. они не опускали руки, значит и ему нельзя. чжанхао не из тех, кто сдается. чжанхао не позволит себе упасть на колени. – так это ты первая скрипка страны? – насмешка в чужом голосе над правым ухом не ускользает от него. – а ты претендуешь? – китаец вздергивает бровь и бросает вызов сам себе, оборачиваясь к источнику звука. – претендую. всегда мечтал аккомпанировать такой важной шишке. если только ты хватку не потерял, конечно. чжанхао всегда был тем типом людей, которых очень просто вывести из состояния полного умиротворения. он мог легко вспылить, когда дело касалось его самомнения. такое высокое звание было не только его гордостью, но и результатом тяжелой и упорной работы. ему не требуется несколько раз повторять. стоит только слегка задеть его за живое, и музыкант тут же поднимает скрипку, устраивая ее на плече. первый взмах кистью на уровне протяжного выдоха, а дальше: небытие и невесомость. есть только он и его инструмент. пальцы скользят по струнам, то прижимая их к шейке, то отпуская. казалось смычок стал продолжением его ладони, резво прыгая по кордам, а после неожиданно замедляясь, словно ползя. с каждой нотой чжанхао все глубже погружается в собственные чувства. на высоте развязки движения правой рукой становятся все интенсивнее и отрывистее, пока резко не замирает. в звонкой, по мнению чжанхао тишине слышно только его учащенное дыхание. он никогда не мог успокоиться после игры. собеседник молчал, и в какой-то момент скрипачу показалось, что тот ушел вовсе. – это будет честью для меня. даже просто слушать тебя. чжан смеется во весь голос, падая обратно на стул и запрокидывая голову. этот парень просто хотел личный концерт. во всяком случае он не казался кем-то, кто бы причинил ему вред. хао научился определять намерения людей только по одной интонации. но его все еще интересует один вопрос: – как зовут тебя, герой? – сон ханбин, – явная улыбка сквозит в симфонии чужого голоса.

***

теперь ходить ежедневно в незнакомый университет, заниматься музыкой и внимательно слушать преподавателя становится не так тяжело, потому что после у чжанхао есть возможность тренироваться с новым другом, гулять по окрестностям. хоть и он не может ничего увидеть, однако ханбин всегда рассказывает ему: в красках описывает небо, киоски с уличной едой, дает слушать запах и шелест цветущей вишни. а китаец крепче хватается за локоть младшего и следует за ним. – хочешь к морю спустимся сегодня? вроде потеплело достаточно, – сон дотрагивается своими пальцами до руки друга, привлекая к себе внимание. – хочу, – кивает хао с взволнованным выражением лица, и пианист ведет его по тротуару мимо пестрых палаток и толпы туристов, пока под ногами не становится вязко и мягко. они сидят на рубашке ханбина, вслушиваясь в шум прибоя. у всплесков своя мелодия, свой ритм, который китаец выводит пальцами в воздухе. это теперь привычка: разбивать все звуки на составляющие. и что-то в этой морской симфонии умиротворяет, вводит в транс. чжанхао забывается, нащупывает своей ладонью чужую и переплетает пальцы, греясь о тепло младшего. вибрация нарушает их идиллию и скрипач лезет в карман за телефоном. – да, мам? все хорошо. выбрался погулять вот, – китаец мнет ткань ханбинова кардигана, а сам пианист водит по контуру чужой татуировки на запястье, улыбаясь себе под нос. – что? как? завтра? – вдруг лицо становится пугающе серьезным. – хорошо, я понял. – что там такое? – пианист поправляет растрепанные ветром волосы старшего. – мне нашли донора, ханбин, я уезжаю.

***

пусанский пляж встречает его каплями дождя по бледному лицу и запахом свободы. музыкант и сам не знает, зачем рвался сюда. может бессознательное подсказывало, что тут найдется тишина и покой, за которыми сейчас он гоняется. а может он искал кого-то очень важного и жизненно необходимого. скрипач, словно повторяя картину из прошлого, сидит на почти что ледяном октябрьском песке. приятного мало, но сейчас это самое последнее, что его волнует. – вот ты где! шипение волн перекрывается ноктюрном знакомого голоса, пока на плечи ложится что-то теплое и обволакивающее. чжанхао молчит несколько секунд, в закромах памяти подбирая нужные ноты. – ханбин? – вдруг произносит он взволнованно, оборачиваясь на источник звука. по-кошачьи хитрый взгляд из-под очков вперемешку с беспокойством для китайца тот самый толчок, после которого он обхватывает своими ладонями подбородок младшего и все еще не верит, что способен увидеть. не просто почувствовать и нарисовать в воображении фотопортрет, а описать своими словами и разглядывать вживую лицо пианиста. хао проводит подушечкой большого пальца по нижней губе сона и чувствует на своих солоноватый привкус. только это не морская вода. – я тут. тут, – раздается шепот успокаивающей колыбелью рядом с ухом и ханбин льнет к руке старшего на своей щеке, прикрывая глаза. чжанхао бы рад плакать навзрыд, но этого сейчас не требуется. он ощущает теперь уже живое тепло родного тела и жмется ближе, просовывая ладони под куртку так, чтобы обвить ими талию младшего. сон мягко целует в макушку и гладит по голове, а скрипач молчит. слушает дыхание и сердцебиение ханбиново. высчитывает ритм и темп. кажется, анимато. от осознания этого губы растягиваются в смущенной улыбке. – расскажи мне о море.