Foreigner's God

      Луис уже который час прокручивает в голове две фразы, одно действие: "Оставил бы догнивать в том мешке", "Помощь нужна?" и чертовы патроны. Коллеги, тезис сегодняшней конференции: "Амбивалентность американских спецагентов".       С каждым шагом отдаляется от своего спасения, приближается к чужому. Может, впервые в жизни он делает что-то правильно?       Пробираться нужно через озеро — ну конечно же, через озеро, могло ли быть иначе? Луис уже никак не реагирует, когда слышит дикий рев, плеск воды, резкие свистящие удары волн и такие же — плоти. Del Lago, кажется, напоролся не на того. Буквально, напоролся. Леон загарпунил его. Вау.       Он смотрит с холма, не видно ни черта, только крошечная лодка и ползущая огромным пятном по водной глади чернота. И тишина, оглушающая, вязкая, недвижимая.       Как в детстве, сдирать коленки и руки в кровь, катиться, бежать, быстрее-быстрее, лишь бы первым. Но в гонке на этот раз участвуют не местные мальчишки, а та, за левым плечом.       Зачем, Луис? "Какое тебе дело?" Никакого. Совершенно никакого.       Он стоит на том, что можно с натяжкой назвать пристанью, пытается отдышаться и оглядеться. Ни единого, даже самого разбитого суденышка. Ну, погодка что надо, пора искупаться. Снимает куртку и бережно кладет на прогнившие доски, туда же отправляется зажигалка и пистолет, заряженный. Вода принимает его в свои объятья неохотно, но ему все равно. Плывет и боится, хотя вроде бы больше нечего. Его рыцарь в сияющих доспехах обо всем позаботился.       Равняется с лодкой, с трудом забирается, чуть было не переворачивая — вот было бы весело. Леон лежит без движения, красивый и мраморно-холодный, но любоваться некогда. Луис дергает с силой проклятый шнур, еще немного — и вырвет. Заводись, чертова колымага. Чудом удаётся добраться до берега, он выжимает из нее все что можно и что нельзя — тоже, (как будто) от этого зависит жизнь.       Вытянуть Леона из обросшей тиной моторки оказывается занятием не из лёгких, но уже поздно, не оставлять же его там. Потом сидит рядом с ним, наблюдает, как опять расцветают черным узоры по всему телу. Déjà vu.       Оттаскивает его еще дальше, за камыши, — Луис сейчас явно не готов защищать с щитом и мечом, не его прерогатива. Промок до нитки, но курткой все равно укрывает Леона. Тот уже дышит спокойно, как будто уснул и видит десятый сон.       Разжечь костер. Опасно, да, но им обоим нужно согреться. Луис возится с отсыревшими кусками древесины непозволительно долго, и янки мерзнет — это минус. Его руки заняты хоть каким-то делом, и почти получается не думать — это плюс. На энной попытке, на тысячном “mierda” полушепотом, на миллионном тяжелом вздохе, разрывающем промозглый воздух, наконец тянется тонкая струйка дыма.       Уже через пару минут костер трещит уютно (слова более неподходящего надо еще поискать). Луис сидит, завороженный крошечными искрами, смотрит на них и черноту за ними до того, что плывет перед глазами. Больше не думать не получается. Стоило бы уйти, пока Леон не проснулся, но он не уходит. Потому что тогда его смогут застичь врасплох, будет потом винить себя в этом, и потому что… Наверное, также думал и сам Леон, когда оставил ему патроны.       Если не уйдет, тогда придется говорить, объясняться, терпеть недоверчивые взгляды (с чего бы им быть доверчивыми?), свои же — отводить в сторону, не смотреть. Стоит ли спросить? Про неожиданный акт заботы, не вписывающийся в общий паттерн поведения, про то, что еще было интересного в досье, которое он получил, про "что делаешь первым вечером после завершения миссии?".       Спросить, безусловно, стоит, особенно последнее, но помимо банального здравого смысла, которым Луис не наделен с рождения, мешает еще и тот факт, что он боится услышать ответ. До этого ведь никогда не боялся — сколько раз ему говорили, что он безответственный, ненадежный, проблематичный, необязательный, только в сто раз похуже и обычно с матами, и в какие места его только не посылали. "Вашими молитвами", — проносится в голове, когда он рассеянно оглядывается вокруг. Просто никогда не было сомнений, что это все, чем он может быть. И хочет.       Господи, ты решил указать мне пути Твои и научить стезям Твоим очень не вовремя.       Копошение рядом заставляет прервать поток размышлений. Опять он, как верный пес, сидит (висит, держит голову на коленях) и ждет, когда очнется. Актер одного образа меняет амплуа.       Леон открывает глаза медленно и теряется на пару секунд из-за несовпадающих времени-места-публики. Поднимается с трудом, фиксируется на Луисе. Не дергается, не скалит зубы, не бросает ничего обидно-защитного. Куртка соскальзывает с его плеча. Поворачивается и гипнотизирует ее взглядом, пока Луис занимается тем же по отношению к нему. Леон говорит, обращаясь к этой дурацкой куртке, неуместно-яркой, с аляповатыми узорами: — Ты что следишь за мной? — De nada.       Конечно же, Луис улыбается. Что еще остается? Леон выдыхает едва на уровне слышимости: "Туше". Не гонит. Уже прогресс. Они сидят в неловкой тишине какое-то время, потом Леон подрывается, как будто только сейчас вспомнив, кто он и зачем здесь. Все еще не глядя в глаза (Луис, вообще-то, думал, что это будет входить в его обязанности) произносит : — Нужно идти, — удивительно безличная конструкция позволяет дописать в начале "нам", и Луис вскидывает брови. — Как вы там говорите, no rest for the wicked?       Леон молча поднимает куртку, фразу никак не комментирует. В момент, когда протягивает ее, наконец-то встречается с ним взглядом. Есть в нем что-то, что у Луиса не получается считать. Любопытство смешивается с уязвленным самолюбием, азарт с желанием разобрать на составляющие. Поэтому он смотрит в ответ, как на образец под микроскопом, и, о Боже, если увеличить в 400 крат, можно заметить нечто, удивительное похожее на благодарность. И на страх.       Их пальцы на секунду сталкиваются, как в самых дешевых фильмах, но декорации совершенно не те, и — это точно не обман зрения — Леон вздрагивает. Миллисекунда, микродвижение. Но Луис слишком наблюдателен, чтобы не заметить. В горле пересыхает, словно это утро после самой безобразной пьянки, и он говорит, ломая слова на звуки: — Надеюсь, ты найдешь свою сеньориту. Или хотя бы Бога.       Прости (за что? тебя не звали. не додумывай. вышеперечисленного тоже касается), но пока что нам с тобой не по пути. Для твоего же блага.       Леон коротко кивает и (Луис не видит этого, надевая свою куртку: на ней — легкий запах тины, дыма и чего-то чужеродного, который он отрывисто и бессознательно вдыхает) оглядывает его пристально, останавливая взгляд на мокрых волосах, спадающих на лицо, на такой же мокрой рубашке, неприятно липнущей к телу, на лихо заткнутом за пояс маузере, поднимаясь обратно, изучая, оценивая, выбирая. Мотает головой, как будто в попытке выбросить что-то, что выбирать как раз-таки не нужно. В этот раз все должно быть по-другому, да?       Луис шутливо осеняет его крестным знамением на прощание, Леон закатывает глаза и опять молчит-молчит-молчит. Можно понадеяться, что у него в голове происходит перенастройка на новый тариф, раз старый с функциями "навести ствол, послать, огрызнуться" отключили за неуплату.       И уходит. С дробовиком наперевес, винтовкой за плечами, пистолетом в кобуре и дюжиной гранат по карманам. Ну, конечно, еще с кокетливо выглядывающим из ботинка армейским ножом. Для полноты картины. Уходит твердым шагом, как будто это не он за последние несколько суток чуть не отдал Богу душу стремящееся к бесконечности число раз в столкновении с местными: от Мендеса и обычных ganados, до мутировавших дворняг и рыб.       Луис еще сидит немного возле костра, потому что он сделан не из сплава титана и зубодробительного патриотизма, он человек простой, кровь и плоть, вполне может заболеть. Как только высыхает хотя бы рубашка, тушит его и тоже отправляется в путь. Ему туда же, куда и Леону, но с ним он не пошел, потому что, во-первых, уверен, что такого партнера (во всех смыслах) и врагу желать было бы слишком жестоко, а во-вторых, сначала нужно зайти еще в одно место. К кое-кому.       Конечно, янки убивает El Gigante. Даже уточнять не нужно, чтобы услышать из первых уст. Луис может прикрыть глаза и увидеть во всех подробностях: еще, наверное, и шутку какую-то дурацкую, неуместную, до слез несмешную в конце отпустил, стоя возле очередной побежденной туши раз в десять его больше.       Шипит и чертыхается, подскользнувшись в узком проходе, огибающем “арену”, хотя, опять же, уже можно идти напрямик. Но он раб привычки. С Леоном они разминулись не так уж кардинально, еще чуть-чуть — и нагонит. Луис пинает одну из щедро рассыпанных по земле гильз в сердцах: опять все идет по причинным местам.       Краем глаза замечает большую, дымчато-серую дворнягу, кажется, незараженную. Она приветливо семенит ему навстречу, виляя хвостом. Рассеянно треплет ее по холке, слышит довольное тявканье, успокаивается, выдыхает: не получилось встретиться с этим кое-кем сейчас — встретится позже, деревня вообще место заколдованное, судьбоносно сталкивает и разводит людей в угоду прописанному сюжету. Усмехается, почесывая псину за ухом: — Влипли мы с тобой, да, amigo?       Излишне умные, излишне серые, излишне знакомые глаза смотрят внимательно и чуть ли не насмешливо. Луиса передергивает. Пес отбегает в сторону, оглядывается, как будто приглашая пойти за ним. Сегодня он прямо нарасхват (ладно — за человека додумать, но за собаку… has perdido completamente el juicio).       Приближается Леон, а вместе с ним — вопли, хрипы, стоны зараженных, спутанные в уродливый клубок, приправленные сверху порохом и кровью. Закрывает глаза. Открывает дверь.       Когда Леон вбегает в дом чуть ли не за руку со спасенной принцессой, Луис выдыхает. Но затем настроение — и без того, знаете ли, не превосходное — портится еще больше, когда его прибивают кулаком к стене, заставляя руки подняться в воздух в условном рефлексе. Разошлись ведь на хорошей ноте, что успело случиться? У янки память автоматически форматируется? Шипит, загораживая собой…пока что безымянную сеньориту, дышит мелко, отрывисто, болезненно — ясно. Срываться только на нем вовсе не обязательно. — Может уже, наконец-то, объяснишь, кто ты такой? Что здесь делаешь? Кто тебя послал?       Луис, вообще-то, кот, который гуляет сам по себе. Никто его не посылал. И семи пядей во лбу иметь не надо, чтобы понять, где тебя искать, великий спецагент. И паранойю бы тебе подлечить, таблетки там, психотерапевт.       Бросает на него взгляд, щепотку обиженный, щепотку осуждающий, нейтрализуя мягкостью сверху. Как поцелуй в щеку во время ссоры, чтобы обезоружить и одновременно указать: ты не прав, cariño, успокойся. Леона опять прошибает мини-ударом тока, и он как будто бы делает над собой усилие, чтобы не отшатнуться. Луис обязательно подумает об этом на досуге, обязательно прокрутит в голове еще миллиард раз: хмурые брови, растерянность, “не смотри так”, “я не привык”, “зачем?”. Как много от него вопросов — вербально и невербально выраженных, хоть бы варианты ответов были, как в викторинах.       За спиной слышится кашель — а, да-да, они тут не одни — и Луис натягивает на себя самую обворожительно-лисью улыбку: — Вижу, ты нашел свою сеньориту!       Девочка (и правда, совсем девочка, ей хотя бы восемнадцать-то есть?..) вскидывает голову, отвечает почти в тон насмешливо, почти как надо с вызовом, почти без дрожащего голоса: — У сеньориты есть имя: Эшли, — окидывает его взглядом с ног до головы. Ого, принцесса точно не промах, — А ты? — Луис. Encantado, — довольно прищуривается и также почти не лукавит.       Это занимательное знакомство происходит без смены позиций, кулак Леона все еще у него на груди, Луис все еще мученически распят на стене, считает вдохи-выдохи, свои и чужие, чтобы не сойти с ума от того, насколько близко. Янки разве что не рычит: — Отлично, у нас у всех есть имена. А теперь…       И Луис успевает бросить на него последний насмешливый взгляд исподлобья, мазнуть им по губам, в этот раз запрыгивая на новую территорию, которая, по ощущениям, вся — колючая проволока и мины. Ну, будем, значит, играть в саперов. А потом в калитку вламываются толпы (и толпы, и толпы, и толпы) ganados.       Вообще, оказывается, сражаться вместе с Леоном очень весело. Потому что Луис в принципе отбитый на всю голову и потому что можно беззастенчиво любоваться им на расстоянии вытянутой руки (второе логичным образом вытекает из первого). Иногда уворачиваясь от стрел, топоров и вил. Потому что он правда хорош. Ужасно серьезный, напряженный, ни одного лишнего движения, ни одного потраченного впустую патрона, с этим его холодным взглядом, которым посмотрит — и ты сразу превратишься в ледышку.       Все-таки Луис пропускает удар импровизированным оружием — нечего ловить ворон и каждое движение янки — какой-то особенно “умный” селянин оторвал ножку от стула и неплохо так съездил ему по спине. Не столько больно, сколько обидно. — Эй, я тебя потом по кускам собирать не буду. Осторожней.       Луис улыбается ему резкой околоманиакальной улыбкой. Подмигивает. Янки тушуется. Да что же ты будешь делать.       В какой-то момент, когда они уже стоят чуть ли не плечом к плечу, оба уставшие, патронов предательски мало, но отчего-то обоим это добавляет только смертнического азарта, — в какой-то момент Леон произносит, филигранно продырявив голову очередной деревенской бабки остатками того самого стула (теперь Луис отомщен): — Неплохо, да? — вопрос адресовывается явно не кому-то, старая привычка одиночки: разговаривать с самим собой, генерировать шутки, хвастливо отпускать комментарии о собственной несокрушимости.       Просто чтобы окончательно не поехать крышей.       Леон ловит себя на том, что сказал вслух и был услышан не только толпой зомби, как бывает обычно, а еще и чужеродным элементом, который как прилип к нему, так все никак не отлипнет. И этот чужеродный элемент встряхивает волосами, улыбается во все тридцать два и выдыхает так, что жжется: — Да, ковбой. Чертовски неплохо.       И наступает полнейший пиздец. El día del Juicio Final. Их становится все больше, и Луис уже не успевает отстреливаться, когда в гаме человеческих и не совсем голосов слышит звонкий, испуганный, но каким-то чертом умудряющийся быть приказным: “Леон, сюда!” — и они бегут, и янки подталкивает его вперед, чтобы бежать замыкающим, и подгоняет до самого моста. Луис упирается обеими руками о стену и громко, унизительно пытается отдышаться. Обещает себе заняться спортом.       Эшли тоже заражена, он и так это знал, но все равно дергается к ней инстинктивно, так же, как и к Леону, нежно берет за руку, окрашенную красным, самым мягким голосом спрашивает, как давно. Чувствует жжение на затылке. Отходит, разворачивается, начинает рассказывать. Потому что Эшли нужно успокоить, потому что с Леоном наконец-то нужно хоть в чем-то быть честным. "Тебе нужно мне верить, а я такого недостоин, ты даже со своим досье представить не можешь — насколько, но выбора у тебя нет, и мне жаль, что из всех вариантов остался самый плохой”. Вслух ограничивается — и в словах, и в том, к кому обращается: — Тебе нужно мне верить.       Леон кивает, и в груди от этого простого жеста что-то одновременно дико болит, но будто бы встает на место, как вправленный вывих.       Он задерживается взглядом на Эшли меньше вежливого, на Леоне — больше нужного. Уходит. Круг замыкается. На землю тяжелыми каплями рушится дождь.