В тихом омуте черти водятся

Книжные дети сгораят при 451°по Фаренгейту. До этого они пытаются достать какой - нибудь артефакт из сюжетной дыры, молились речке - чебуречке и пресвятому рандому, кристализую потоки многословия, путаются в составных морфемики. Когда температура повышается они начинают царапать короткими, но пока ещё острыми когтями ветреную плоть сомнений, бьются о стены печи, и клянут дороги, идущие в небо, тропы, по которым тусклой стальной дымкой летят архитипы и застывшие образы и каменных химер, что присел стоя полежать в помощи их поискам. Но никогда не молят о пощаде, не кричат о помощи, а лишь щепчут о мести. Они уже никому не верят, и ничего не ждут. И книжные взрослые, бывщие книжные дети, стоят и безучастно смотрят, как сжигают их прошлое, как в последний раз танцуют в огне те, кто оказались сильнее их. Только бы не выделяться, сдать свой экзамен на похожесть, только бы не вскрывать старые раны. Отречься от веры проще, чем умереть за неё. Циферблат печи, точно часы, отмерял количество секунд жизни пленников. Четыреста сорок семь, четыреста сорок восемь, четыреста сорок девять, четыреста пятьдесят. Одна секунда. И... всё. Ещё десяток еретиков сожена. Книжные дети сгорают при 451 ° по Фаренгейту. Так завещал великий Бредбери, и так будет всегда. По крайней мере, так долго, чтобы эти дети перестали быть героями.