Through the years

Ещё до вашей встречи, ты знал, кто он такой. Всю жизнь тебе говорили, что твоя причуда - идеальное сочетание причуд твоих родителей. Это была правда до поры до времени. Он - сочетание двух несочетаемых частей. Ты уже понял это из всего, что говорили люди. (К чему тебя не готовили: сопротивляться любой силе, кривить губы перед лицом власти, широко распахнуть глаза и наблюдать, как Эри подбрасывают в воздух, словно ему не понять, что кто-то обязательно поймает его.) (К чему тебя не готовили – то, что он заставляет тебя чувствовать.) *** Ты, стискиваешь в кулаке его футболку; он, не дрогнув, смотрит в ответ. — Собираешься ударить меня? — спрашивает он. — Может быть, — рычишь ты, имея в виду "нет". Дело не в том, что его не ударить (ещё как ударить). Тебе просто не хочется этого делать. — Хорошо, — беззаботно произносит он. — Дай мне свою руку. — Эй… — Инаса хорош, — бормочет он, осматривая твои костяшки пальцев. Это имя обжигает тебя. Ты понятия не имеешь, почему. — Отвали, ему повезло, — огрызаешься ты. — Ты можешь стать лучше, — говорит он. Ты возмущенно ощетиниваешься. (Но: ты слышишь уверенность в его голосе, простой факт. Он верит в это, верит в тебя. Это не должно иметь значения.) (Но имеет.) *** — Я никогда его не запускал, — говорит он. Поэтому после занятий ты отправляешься на автобусе к родителям и находишь его в комнате для гостей среди старого костюма Всемогущего и сломанного йо-йо Деку. — Вот, — говоришь ты по возвращении и протягиваешь ему это. — Попробуй. То, как он смотрит на тебя… словно он проникает тебе в грудь, выворачивая всё, что ты там хранишь. — Бакуго... — бормочет он. — Ветер просто отличный, — говоришь ты, просто чтобы заткнуть его. Он выходит на улицу. Ты идёшь следом. Как всегда. *** Если ты будешь достаточно долго искоса смотреть на него, то сможешь почти убедить себя, что он не такой уж и красивый. Однажды, в семнадцать лет, твоя мать обвинила тебя в попытке поглотить солнце. Ты говоришь "обвинила", но она была немного печальной. Тебе это не понравилось. Суть в том, что твоя мать знает тебя лучше, чем ты когда-либо признаешь, но огонь, которым ты хотел задушить, оказался ярким пламенным кулаком или тускло горящим фонарем над твоим балконом. Он никогда не даст тебе отпор, о котором ты мечтал в пятнадцать, но он всегда был готов позволить чужому теплу поглотить тебя. *** — Думал, ты не пьешь, — комментирует он. — Думал, ты не танцуешь, — парируешь ты. Он моргает, глядя на тебя, будто только что не был там с… Ты пьёшь. Гребаный Йоараши. Его глаза расширяются, когда он наблюдает, как ты сглатываешь. Его взгляд прожигает тебя насквозь сильнее, чем алкоголь. — Оу, — выдыхает он, вторгаясь в твоё пространство. — Какого хрена ты творишь? — возмущаешься ты, но при этом подходишь ближе. Тело всегда выдает само себя. — Ты ревнуешь, — удивляется он, затем улыбается редкой и неистово красивой улыбкой. Ты хочешь выбить это из него. — Тебе не стоит этого делать. Может, ты хочешь вместо этого поцеловать его. *** — Сделай это, — выдыхает он, твоё бедро между его ног, его руки наполовину задрали твою рубашку. Ты останавливаешься, твои губы скользят вниз по его шеи к ключице. — Сделай это, — повторяет он, немного активизируя свою причуду. Ты шипишь, от жара и прохлады твою кожу покалывает. — Знаю, ты этого хочешь. Ты можешь это сделать. Я не против. Я... — Он делает паузу, сглатывает, затем смотрит на тебя, бесстрашный и упрямый, как всегда. — Я хочу, чтобы ты это сделал. Ты никогда не мог устоять перед тем, чтобы дать ему то, чего он хочет. — Чёрт, ты красивый, — бормочешь ты. Затем прижимаешься к его губам. *** Ты на его кухне, потому что этот ублюдок так и не научился, чёрт возьми, расставлять всё по полкам, и поэтому ты роешься в шкафах. — Вверху слева, — отзывается он в тот момент, как ты уже находишь. Это ощущается... почти синергетически. Будто вы настроены на одну и ту же радиочастоту. — Думал, тебе не нравится соус чили, — говоришь ты, прислоняясь к столу и поворачиваясь к нему лицом. — А тебе нравится, — он пожимает плечами. Ты сглатываешь. Затем, криво усмехнувшись: — Кажется, мне не нужно вламываться, чтобы набить твои полки стоящими специями. — Тебе не пришлось бы вламываться. Я бы дал тебе ключ, — в его голосе слышится улыбка. *** Уличный фонарь не справляется со своей работой. То есть он плохо освещает улицу. Банда Косаток, вероятно, могла бы с лёгкостью спрятаться в этих тенях. Он освещает: пряди красных волос на фоне белых, всё ещё сбившиеся после того, как ты прижал его к стене, и он рассмеялся в том же ритме, что и твоё сердце, и ты целовал его, и целовал его, и целовал его. Он освещает: изгиб его почти незаметной улыбки, блеск его глаз. Он освещает: как каждая частичка твоей души любит его. *** Говорят, это причуда. Говорят, это пройдет. (Говорят, вернётся, когда подумают, что ты спишь.) Не говорят, что, если это навсегда. Есть человек, который остается рядом с тобой. Он красив и очень печален, хотя и старается этого не показывать. Он не выглядит грустным, но это так. Ты можешь сказать. Ты каким-то образом можешь это понять. Ты не спрашиваешь его имени. А что, если ты его не вспомнишь? Его печаль причиняет тебе боль. — Кацуки, — выдыхает он однажды ночью, поглаживая твои костяшки пальцев. О, думаешь ты. Шото. Я вспомнил. Я вспомнил. *** Когда тебе двадцать девять, прогуливаясь вдоль озера, ты останавливаешься. Опускаешься на колени. — Вот куда этот придурок меня загнал, — говоришь ты, ухмыляясь при виде его гримасы. — Это было раздражающе, — бормочет он. — Как и ты, — отвечаешь ты. — Не могу поверить, что ты оскорбляешь свой собственный вкус, — произносит он, надувая губы. — Ты выбрал меня. — Я выбрал, — уверенно соглашаешься ты. — Я выбираю. Он моргает, и ты делаешь вдох. Достаёшь коробочку. Когда тебе исполняется двадцать девять, ты аккуратно выводишь своё имя рядом с его. (Не отступать, говорит он. И это значит, что ты мой навек. Ты ухмыляешься. Целуешь его прямо в губы. Не в силах ждать).