Стихия слабее обещания

Запертые двери покоев не спасали от громких звуков. Казалось, что во всём дворце началась ужасная паника, но Московского никто предпочёл не трогать. В самом же деле про него, кажется, просто забыли, ведь были проблемы и посерьёзнее, чем уже идущая на поправку Первопрестольная столица. Михаил уже очнулся, но всё ещё не способен и головы поднять самостоятельно, не то что с кровати подняться. С самого утра за окном явно бушевал ветер и раздавался шум дождя, так что, возможно, эта непогода и стала причиной такого обилия людских голосов из-за каждой стены, в том числе и с улицы. Москве пришла мысль о нередких затоплениях города на Неве, и он почти успокоил себя их обыденностью. Вот только в этот раз этот шум походил не на обычные причитания из-за подтопленных улочек, а скорее на всеобщую панику. Это уже не утешало, но так или иначе он не мог сделать ровным счётом ничего, чтобы хотя бы проверить положение дел, поэтому оставалось лежать и ждать, пока кто-то соизволит уведомить о происходящем вокруг. Постепенно звуки со стороны двери затихают, а значит, Михаил остался один в этой части здания. Как вдруг в коридоре слышится неравномерный и медленный стук шагов. Они на мгновение прерываются, а затем ускоряются на пару секунд. В этот же момент мимо двери пролетает грозно мяукающий кот, после чего шаги продолжаются вновь. —"Выходит, Нева ещё и на свободе. Это не есть хорошо..." — Единственное, о чём он успевает подумать, прежде чем слышит слабый стук в дверь. Стучали явно для приличия, ведь открыть сам Москва явно не мог. Дверь тихо и всё так же медленно отворяется, открывая вид на нечто ужасное. То есть, сам по себе стоящий там Александр Петрович ничем ужасным не являлся, разумеется. Но вот его состояние явно оставляло желать лучшего. Романов словно не спал все свои 121 год жизни, и вообще был больше похож на ожившего утопленника, чем на олицетворение столицы империи. Кожа его побледнела до ужасного состояния, и даже словно отливала синим. Всё его тело тряслось, но он продолжал идти в сторону Михаила, едва перебирая слабыми ногами. С каждым таким шагом становилось понятно, что сегодняшнее наводнение явно сильнее, чем обычно. А ещё, кажется, у Александра промокли ноги. Где же он был? Неужели вода добралась настолько далеко? И кто додумался выпустить кота носиться по дворцу, когда река в таком состоянии? Важнее же всего был другой вопрос, так и крутившийся на языке, но Московский всё выжидал момента и набирался сил, чтобы задать его. Пока что ему оставалось лишь наблюдать за тем, как ослабший Петербург обходил его кровать с соседней стороны, а затем, окончательно обессилев, падает рядом. Лицом сначала утыкается в подушки, но потом немного поворачивает голову в сторону Михаила. Александр, кажется, пытается отдышаться, но попытки не слишком помогают. Лишь спустя полминуты он наконец полностью поворачивается, поэтому становиться возможным разглядеть его лицо. Состояние, мягко говоря, плачевное, и Москва уже жалеет, что решил заглянуть в серые глаза напротив. Они не выражали будто ничего, да и в целом столица был словно в некой апатии, раз вот так завалился сюда, наплевав на собственные принципы и манеры. Не в силах смотреть в эти безжизненные глаза, Михаил решается задать вопрос. — Александр, как вы себя чувствуете? — Выходит хрипло, но на обращение тот откликается. — Оч-чевидно, плохо. Вы бы знали, ч-что в городе твор-рится. — голос дрожит, как и он сам. Видимо, его морозит, и явно сильнее обычного. — П-почти весь Петербург под в-воду ушёл. Ч-что же будет дальше? Мне с-страшно... От этой новости Московского и самого почти бросило в дрожь. Несколько лет назад он пообещал себе сделать всё во имя сохранности столицы, но против стихии он был бессилен, и это ранило не слабее тех ожогов, что пока что и не думали окончательно сходить с его тела, напоминая о его самопожертвовании и всё том же обещании. Как бы когда-то Михаил не хотел избавиться от юной столицы, он никогда не пожелал бы тому такой участи. А сейчас он тем более переживал за дальнейшее состояние своего выросшего подопечного, чувствовал острую необходимость укрыть того от ужасов мира, что пережил сам. Из серых помутневших глаз начали бесконтрольно стекать по щекам слезинки. Это был первый раз после Отечественной войны, когда Александр позволил себе проявить эмоции при ком-либо, и его выбор машинально пал на бывшего наставника. Михаил же впервые за долгое время снова увидел чувствительного Сашу, что скрывался за маской холода и безразличия ко всему, которая не сходила до конца даже при визитах сюда. Но рад тому Москва точно не был, ведь этот человек не должен сейчас плакать, не должен находиться в таком состоянии, не должен бояться. — Всё будет хорошо, слышишь? — Н-но, а если вода подним-мется ещё выше, раз-рушит улицы, убьёт люд-дей? А если я не смогу п-пережить этот потоп, и меня баналь-но смоет с карт? — Мне кажется, ты просто бредишь. Саша, поверь мне, пожалуйста. Ты не умрёшь, понятно? И я в этом ни секунды не сомневаюсь. — С чего вд-друг такая уверенность? — Ты просто не посмеешь, а если посмеешь, то я лично всех твоих петербуржцев из под земли достану и город по кирпичикам отстрою. — Москва едва находит силы, но всё же двигает руку и проводит пальцами по чужой ледяной и влажной щеке, стирая дорожки от слёз. — Я не позволю столице, чью жизнь пообещал защитить ценой собственной, вот так глупо уйти под воду с концами. — Н-но, — начал было возражать Романов, но его тут же перебивают. — Никаких но. Ты ведь надеялся, что я выживу, так? — Да. — На удивление твёрдо, но дрожь не прекращалась. — И я это сделал ради тебя. Поэтому прошу, хотя бы ради меня, даже не вздумай потонуть. Если бы не почти смертельная бледность лица, Петербург бы точно сейчас покраснел. Сейчас он точно осознаёт, что его Москва кардинально изменился после войны, и главным образом поменялось его отношение к самому Романову. — Об-бещаю. Я не умру, Мих-хаил Юрьевич. Ни за ч-что. С этого момента можно было точно сказать: они не позволят друг другу погибнуть не при каких обстоятельствах, и более того, не позволят себе и думать о таком исходе. Москва не сгорела, значит и Петербург не уйдёт под воду, ведь никакая стихия не сможет убить города, что смогли всецело доверить свои жизни друг другу. — Так-то лучше... Здесь их диалог закончился, поскольку никаких физических сил не оставалось уже у обоих. Александр с трудом сумел немного успокоить дыхание и теперь лежал, прикрыв глаза. Ещё пару мгновений спустя он наконец провалился в сон, что смог подарить ему долгожданное спокойствие. Жуткая лихорадка, в которую его бросило из-за наводнения, начала постепенно ослабляться. И непонятно, что тому больше поспособствовало: уже сходящий уровень воды или же чужая рука, что теперь держала его руку в попытке согреть и поддержать. Конечно, этот кошмар не обошёлся без таких же кошмарных последствий, но во всём том ужасе, что в тот день овладел им, было одно светлое пятно — эта банальная, но такая нужная поддержка, которую Александр ценил больше всего в мире, ведь была она от самого дорогого человека в его жизни. В уже относительно здоровом состоянии он подтвердил своё обещание отдать жизнь за Москву, но не умирать ради него же. И самой важной деталью этого обещания было, пожалуй, то, что оно было взаимным. Ноябрь, 1824 год. Санкт-Петербург