Искатель обретает любовь

      Он опять вернулся в Париж, в ту часть, где некогда находилась городская сторона. За почти полтора столетия с момента катастрофы многое изменилось. Лежащий в руинах, наполовину затопленный город бурно порос растительностью. Со стороны Венсенского леса подступали деревья, мощёные улицы поросли высокой травой, бывшие огороды одичали, превратившись в оазисы для кроликов. Матье ставил силки на них, пока «работал», к концу дня он возвращался, чтобы свернуть шею неосторожному зверьку, которому в скором времени предстояло стать его ужином. Для ночлега он обычно выбирал какой-нибудь из уцелевших особняков. Сегодня, на рассвете въехав в город через остатки ворот Сен-Дени, Матье был непривычно взволнован. Как полагается, он приступил к делу после молитв, его конь в это время с интересом жевал густую траву.       Матье шёл по бывшей улице Сен-Дени, некогда широкая и оживлённая, сейчас она встретила его колыханием серебристой травы. Его целью был берег Сены, который теперь начинался с обломков кладбища Невинных. С возвышения ему были видны затопленные останки собора Сен-Жак-де-ла-Бушри и вдалеке виднеющиеся над водой башни собора Нотр-Дам. Матье перекрестился, давно он не переплывал на другую сторону Сены, да в этом не было необходимости — его отец и дед вместе с товарищами обыскали каждый уголок в Университетской стороне. Но прошли годы и ремесло искателя потеряло свою привлекательность, теперь только он да ещё несколько смельчаков решались войти в покинутые города, чтобы поживиться осколками былой славы. Матье занимался поиском книг и реликвий, иногда, если попадались золотые безделушки, он мог захватить и их, но крайне редко. Порой, чтобы облегчить вес найденного кодекса, ему приходилось отделять хрупкие пергаментные листы от драгоценных переплётов. И это наполняло его душу сожалением, как если бы ему приходилось сдирать кожу с красивой женщины. Но иного выхода не оставалось, достопочтимые монахи готовы были платить только за содержание, а не за роскошные переплёты.       Закончив любоваться на обломки величия, он повернул коня обратно, сегодня ему предстояло разобрать дом бывшего купца. Иногда у них имелись неплохие собрания книг, не всегда на французском языке или латыни, попадались ему итальянские и даже еврейские манускрипты. Иной раз он находил печатные издания, но монахи не любили их, хотя всё равно принимали. Сегодня был на редкость ясный день, в воздухе застыла золотистая пыль и плыли лёгкие паутинки. Если не считать птичьего гомона и шороха ветра в деревьях, город безмолвствовал. В прошлый раз он прошёл до половины улицу Мариво, которая соседствовала с улицей Писцов. На последней делать было нечего, её разработали ещё первые искатели. Именно там, в лавках по продаже книг и мастерских переписчиков, находили всевозможные фолианты, посвящённые разным темам — от истории Рима и богословских трудов до фривольной литературы. Вся эта премудрость бережно собиралась монастырями, чьи подземные библиотеки, наскоро оборудованные из остерий, хранили на бесчисленных столах собрания самой разнообразной литературы. Искатель подозревал, что не всё из найденного хранилось на виду, что-то просто уничтожалось, а некоторые книги прятались подальше от любопытных глаз. Монастырское братство ревностно берегло знания, особенно от неподготовленного ума простаков.       Матье остановился у разрушенного дома, рядом с которым вырос внушительный вяз, к нему он привязал коня, а сам нашёл свои инструменты там, где их оставил в прошлый раз, под обломками стен. Всё оказалось на месте: и заступ, и двустороннее кайло, завёрнутые в пыльную холщовую ткань. Матье снял с себя лёгкие доспехи, аккуратно сложив их недалеко от входа, а сам принялся за работу. Увы, ему не везло, среди обломков он смог найти только несколько женских украшений, кубышку с уже бесполезным золотом и кости, которые, по-видимому, принадлежали хозяевам дома. В соседнем жилье искателя также ждала неудача. Когда он остановился, чтобы перекусить, солнце уже клонилось к закату. Мужчина оседлал коня и направил его к реке, где умылся, пока верный скакун утолял жажду, потом они дошли до того самого полууцелевшего особняка. В силок попался небольшой кролик, Матье свернул ему шею, умело ободрал его и, разведя костёр, изжарил тушку. В прошлый раз он оставил тут запас дров и хвороста, который сейчас пригодился. Вообще, если в этот раз не удастся найти ничего подходящего, он откочует к Шартру. Нужно иногда менять города, чтобы не позволить привычке притупить внимание. Три дня он провёл в Париже на улице Мариво, пока удача не улыбнулась ему. В доме бывшего аптекаря, на что указывало обилие глиняных и стеклянных склянок, Матье откопал остатки книжного шкафа, здесь среди истлевших томов он отобрал наименее пострадавшие от грызунов и времени. В одном кодексе листы стали настолько ломкими, что они начинали похрустывать, стоило коснуться их, другой сохранился чуть лучше. Остальные под воздействием непогоды и вредителей превратились в малочитаемую рухлядь. Матье довольно улыбнулся: одним из томов было Священное Писание, тяжёлое и оттого невероятно ценное, другим — «Садик» Валафрида Страбона, именно эта книга являлась обладательницей хрупких страниц. Вечером у костра искатель осторожно открыл увесистую Библию, здесь оказалось прискорбно мало миниатюр, видно было, что хозяин не гнался за роскошью. Матье погрузился в чтение, странным образом тьма вокруг как будто замерла. Искатель возвысил голос и, как встарь, по воздуху поплыли звуки хорошей латыни, обрывки слов ветер унёс к древней Сене, пронёс их по глади вод, пока не коснулся разбитого колокола на бывшей звоннице собора Нотр-Дам.              На следующий день после полудня Матье отправился в путь, ему предстояло преодолеть пятнадцать миль от бывших городских стен, чтобы до заката попасть под защиту монастыря. Днём он не так тревожился о нападении волков, как ночью, то было их время. Безжалостные твари, размножившиеся и выросшие до огромных размеров, не знали сострадания. Хотя они редко сами нападали, а если такое случалось, то искателю приходилось обнажать меч, или, если дело происходило ночью, прибегать к помощи хлопушек. Последними его снабжали монахи, хранившие среди прочих секретов и тайну изготовления пороха. Достаточно было потянуть за верёвку, как миниатюрное кресало, спрятанное внутри хлопушки, выбивало искру, которая поджигала горючий порошок. Натренированный конь спокойно реагировал на вспышку света и громкий хлопок, но волки, как правило, не выдерживали, древний страх перед молнией и огнём брал верх и они мчались обратно в лесную чащу, оставляя всадника и его коня одних. Матье не любил волков, но, пожалуй, уважал их — глупо не уважать силу, она всегда найдёт способ себя проявить.       Его конь — большая зверюга, прямой потомок массивных рыцарских коней, прядал чуткими ушами. Искатель любил его, это был его второй конь. Первый, унаследованный от отца мерин, тоже крупный и умный, почему-то не стал таким близким, как этот. Матье назвал его Фруассар, по звучной фамилии одного автора, чей труд он извлёк из-под обломков особняка виконта де Шиле. Достопочтенный монах, который принял находку, просветил по умолчанию неграмотного Матье, семнадцатилетний искатель был впечатлён. Поэтому, когда двумя годами позже монастырь преподнёс ему нового коня, он без сомнения назвал его Фруассар. Бег скакуна отличался плавностью, а сам он был на удивление вынослив, дорогу от стен Парижа до обители святого Антуана они проделали меньше, чем за три часа. Заросшая дорога всё же просматривалась сквозь ковёр душистых трав. Не нанеси «конец света» такого урона для населения, то можно было бы вернуться в покинутые города. «Если бы монахи разрешили», — Матье невесело усмехнулся.       Воспоминания о страшных бедствиях: о землетрясениях и извержениях вулканов, о бурлящих через край реках, диких штормах на море оставались в памяти народа и в монастырских хрониках. Как и о последовавших за светопреставлением эпидемиях, неурожаях и бесконечных смертях. То были мрачные времена, когда зима и ночь длились годами, убивая всё живое, заставляя людей терять человеческий облик и превращаться в зверей. Отец рассказывал ему о сумасшедших людоедах, о детях, которых использовали как наживку, об отчаянном желании выжить. Ему, в свою очередь, рассказывал об этом дед, а тому прадед. В тёмные годы только монастыри уцелели, каким-то чудом почти все они, за исключением тех, что находились в городах, выстояли во время сотрясения земель. Сохранив здания, монастыри приняли в своих стенах часть уцелевших аристократов и воинов, простолюдинам было разрешено селиться в ближайшей деревне. В моровые годы те, кто укрылся в самой обители, уцелели благодаря обильным запасам и мастерству лекарей. О благополучии крестьян и примкнувших к ним горожан никто особо не заботился. Монахи под охраной хорошо вооружённых новообращенных раз в неделю раздавали скудную милостыню, которая несчастным казалась невероятной щедростью. Когда небеса очистились от синеватых плотных облаков, жители деревень вокруг монастырей были чрезвычайно слабы и малочисленны, но они могли работать. Постепенно началось возрождение к жизни.       Матье в детстве весь сжимался от страха, когда отец рассказывал ему страшные сказки о тех тёмных годах. А потом его старик переходил к «хорошей части», как появились достопочтенные монахи и явили всем новейший Завет. Тогда, собственно, и возникла необходимость в искателях, набирали отчаянных парней, которых было не испугать призраками и которые готовы были рыться в оставленных городах, выискивая уцелевшие книги. Главное условие — это полная безграмотность и невозможность завести семью. Не каждый был готов пойти на подобное, но находились отдельные горячие головы. Сейчас Матье погладил по шее Фруассара, когда-нибудь он уйдёт на покой, как только скопит достаточно «индульгенций» — специальных грамот, позволяющих в любом монастыре остановиться на постой. Ребёнка на воспитание он брать не собирался, для Матье будет достаточным, чтобы ему выделили келью, а Фруассару место в конюшне. Как знать, может быть, ему разрешат принести монашеские обеты и определят в библиотекари. Было бы славно, он никогда не чувствовал вкуса к странствующей жизни.       Деревня, которая выросла вокруг обители св. Антуана, встретила его суетой, возвращались уставшие работники с полей, ребята-пастушки гнали стада овец и свиней, чуть позже взрослый пастух пригонит коров. Перед Фруассаром почтительно расступались, мальчишки смотрели вслед искателю с восхищением, молодые девушки с определённым интересом, их родители только хмурились. Они достаточно пожили, чтобы молодцеватый вид, широкие плечи и чёрные волосы Матье не вводили их в заблуждение. Этот мужчина не для семьи, его цель была совершенно другой. Но молодым девушкам никто не мешал мечтать. Перспектива выйти замуж за своего деревенского или стать любовницей монаха не всем одинаково нравилась, были и те, кто смел мечтать о несбыточном.       Монастырь св. Антуана выжил во многом благодаря своим крепким стенам, которые служили теперь надёжной защитой от посягательств сервов. Да, в далёкое прошлое канули времена, когда воздух Французского королевства делал человека свободным. Очень быстро, благодаря появлению Новейшего Завета, сервы фактически стали рабами. Это было закреплено в самом Слове, которое проповедовали монахи. Серв отныне считался несвободным, ему запрещалось без специального разрешения покидать земли монастыря, становиться монахом, наследовать свой надел, жениться без одобрения капитула, связывать себя браком с достопочтенными монахами. Ребенок, рождённый от связи серва и свободной женщины, считался сервом, а тот, кто появлялся на свет от рабыни, также приобретал статус матери. В этом жёстком мире, когда новая аристократия всеми силами пыталась удержать своё влияние, идея рабства казалась самой логичной.       Матье особо не задумывался о мотивах достопочтимых монахов, ему достаточно было копить индульгенции и быть полезным. Он не знал, в каком монастыре появился на свет и кто были его настоящие родители, для всех, и в первую очередь для себя самого, Матье оставался искателем и был этим доволен.              Он остановился перед стенами и протрубил в рожок. Дозорные увидели его, вскоре тяжёлые ворота бесшумно отворились перед ним и Фруассаром. Матье перекинулся приветствиями со знакомыми дозорными, первым делом он заметил алые штандарты с вышитыми золотыми крестами, которые повесили перед главным входом в монастырь. Пока Фруассара отводили на конюшню, Матье обратился к сержанту, брату Гильому.       — Сегодня привезли невест?       — Да, — с сожалением протянул дозорный. — Скоро будет свадебное пиршество, жаль, что я уже по возрасту не подхожу, а то бы тоже женился.       — Да кто бы за тебя пошёл? — Матье крепче перехватил сумку с книгами.       — Кто-нибудь да пошёл бы, — беззлобно ответил ему брат Гильом. — Я не привиредливый.       Приезд невест был знаменательным событием для всей братии. Постановлением Папы Авиньонского учреждался порядок, по которому раз в три года следовало обмениваться невестами благородных кровей между разными монастырями. Примерно за полгода до знаменательного события аббаты списывались, чтобы заранее обговорить условия: сколько девиц с каждой стороны посылать, какое приданое они должны были с собой захватить, сколько среди них было слабых здоровьем. Получив ответы, в каждом монастыре формировали список женихов, самые знатные девицы полагались юношам из высшей прослойки. Согласно заведённому порядку, все — дети высших санов, стража и обычные братья — должны были довольствоваться девицами из своих категорий. По приезде невест ожидала баня, а вечером свадебный пир, иногда на нём случались неожиданные курьёзы. Например, девице мог не понравиться жених и она во всеуслышание заявляла об этом, тогда либо срочно подыскивали подходящую замену, либо, если таковой не находилось, девицу под охраной отправляли обратно. В родном монастыре созывался капитул и на нём решалась её судьба. Могло и до казни дойти, если среди своих не находился желающий взять ослушницу в жёны. Поэтому отказы были крайне редки, но у женщин всегда оставалось подобное право, для мужчин это считалось недопустимым.       Внутри монастыря витали соблазнительные ароматы готовящихся кушаний, Матье порадовался: побывать на свадебном пиру всегда радость и для желудка, и для глаз. Пока же, приветствуя на ходу знакомых, он направлялся к подземной библиотеке, где должен был обговорить с братом Ансельмом и его сыном Анселином условия продажи. Книжное подземелье освещалось восковыми свечами, которые не давали такую копоть, как сальные свечи. Матье перекрестился перед тем, как войти в книжное святилище, старик Ансельм встретил его с широкой улыбкой на лице.       — А, Матье из Парижа! Матьё Парижский! — сострил он, но ни единый мускул не дрогнул в лице искателя, хотя он слышал эту остроту уже десятки раз. Ансельму нравилось называть его в честь древнего английского хрониста. Хотя где она сейчас, Англия? Покоится на морском дне.       Библиотекарь тут же водрузил на переносицу небольшие очки и с интересом принялся изучать находки искателя.       — Ответь мне, сын мой, — произнёс старый монах, с трепетом касаясь хрупкого пергамента. — Неужели ты находишь этих красавиц вслепую, не зная, как их прочесть и разговорить?       — Всё так, отец мой, — поскольку Ансельм был посвящён в священники, форма обращения оказалась уместной, но Матье всё равно споткнулся на слове «отец». — Вы же знаете, что нам запрещено читать.       — И ты хочешь сказать, что ни ты, ни твой отец запрета не нарушали? — он бросил на молодого мужчину проницательный взгляд.       Искатель только пожал плечами.       — Это ни к чему, да и как бы мы смогли овладеть премудростью без наставника? — Матье порадовался про себя, что монах отложил Страбона и взялся за Писание.       — Библия! — воскликнул Ансельм, позабыв на мгновение обо всём. — Какая ценность! В последние годы никто не мог найти целого образца! Поздравляю, сын мой! Это может стоить пятидесяти индульгенций.       — Благодарю, преподобный отец, — смиренно ответил Матье, который рассчитывал на тридцать.       — Какие могут быть разговоры! — глаза Ансельма, увеличенные линзами, лихорадочно блестели.       — А где Анселин? — поинтересовался искатель, заметив, что сегодня библиотекарь принимал его один.       — Аааа, — старик добродушно ухмыльнулся. — Готовится к браку, надеюсь, дочь библиотекаря из обители святой Клары хотя бы чуть красивее тех крыс, что живут в хранилище её отца, — он немного ревниво погладил обложку Библии. — Что ни говори, но наша книжная сокровищница куда богаче, чем у них.       — Не сомневаюсь, — Матье дождался аккуратного расчёта.       За «Садик» он получил пять индульгенций, за Писание обещанные пятьдесят и ещё три лично от Ансельма. Получив причитающееся, искатель откланялся, ему следовало привести себя в порядок и переменить платье. Перед тем, как отправиться в баню, он снял доспехи и меч, оставив всё в странноприимной келье. Затем обратился к помощнику брата келаря и тот выдал ему рясу послушника, чистое полотенце и смену белья с нательной рубашкой. Грязную одежду он должен был оставить в одной из корзин на входе. По счастью, бани топились до позднего вечера, большая часть монахов уже совершила омовение и дежурившие монахи наполнили деревянные ванные свежей водой. Матье опустился в ванну у дальней стены, ему нравилось, что вода казалась приятно обжигающей. Возле каждой ванной лежала мыльница с коричневым монастырским мылом и тряпица для мытья. Сидя в клубах пара, он мог наконец расслабиться. Искатель подумал о тех девушках, которые прибыли из монастыря святой Клары, эта обитель никогда не славилась красивыми женщинами, зато их дочери все были образованны и обладали прекрасным почерком. Страшно помыслить, как вбивались книжная премудрость и изящное письмо в этих девочек. Он задержал дыхание и с головой скрылся под воду.              В трапезную, украшенную по случаю великого праздника штандартами с гербом Папы Авиньонского и золотыми распятиями, Матье явился в числе последних. Он занял подобающее место ближе к выходу и приготовился ждать. Еду пока не внесли, на белых скатертях стояли только тарелки, кубки и кувшины с вином. Рядом с искателем сидела жена одного из простых монахов, женщина немолодая, но ещё привлекательная, она под столом как бы невзначай прижалась коленом к ноге Матье, тот слегка усмехнулся, колено отодвинулось от него. Вскоре послышалось прекрасное пение, певчие мальчики старались тянуть мелодию как можно выше. За красотой голосов от слушавших подчас ускользал смысл, который, между тем, был любопытен. Если мелодии торжественных песнопений монахи сохранили от былых времён, то слова вложили новые. Теперь они прославляли не Господа, а его мудрый план, позволивший разделить общество по справедливости и пережить «годы гнева». Матье с удовольствием внимал чистым голосам, воспевающим справедливость мироустройства. Он вместе со всеми подпевал, хотя одна часть его сознания по-прежнему была занята мечтами о еде.       Милостивый Господь уберёг Папу от страшного земного сотрясения и он сумел добраться до чудом уцелевшей картезианской обители в Авиньоне. И, пока весь город лежал в руинах, Папу Иннокентия VIII посетили чудесные видения. Когда небеса прояснились, то Откровения понтифика вылились в Новейший завет. По приказу Иннокентия счищали с имеющихся книг готовый текст и миниатюры, чтобы вписать новые страницы и пронести новое слово. Наследовал ему сын Франческетто. Обо всём этом со слезами на глазах пели мальчики, кантор с гордостью руководил хором. Матье припомнил слова отца, что ходили слухи, будто откровение явилось не самому Папе, но его талантливому секретарю, чьё имя даже не сохранилось, но старый искатель потом отмахнулся от этого и под страхом смерти запретил сыну с кем-либо обсуждать то, о чём они говорили, а также то, что оба умели читать.       Пение умолкло и под заунывный голос аббата в зал вошли двумя шеренгами девушки в белых платьях послушниц с вуалями на лицах и юноши в сером одеянии с аккуратно выбритыми тонзурами на голове. Но тут Матье заметил странность — место рядом с Анселином пустовало, он знал, что там скорей всего должен был идти сын хранителя сокровищ — Пьер. Шествие остановилось и в полной тишине можно было услышать, как всхлипывает под вуалью невеста ветреного Пьера. Аббат Шарль де Орси не дал затянуться неприятной паузе, он кинул взгляд на приора, тот задрожал и быстро подбежал к столу, где сидели стражники. Вскоре смущённый Гильом занял место Пьера, началась церемония. Женихи открыли лица невестам, как и предполагалось, девушки не отличались особой красотой, та, что досталась стражнику, и вовсе оказалась рябой, но Гильом только ласково улыбнулся ей и девушка застенчиво опустила взгляд. Были принесены клятвы, молодые пары заняли центральный стол, а на возвышении расположился стол аббата, который, подняв кубок с кислым местным вином, провозгласил:       — Да начнётся веселье!       Тут же скрытые за занавесями музыканты заиграли бравурную мелодию. Анселин, по-видимому, поладил со своей новообретённой женой, они о чем-то переговаривались, склонившись друг к другу, на вкус искателя девушка была мила, совершенно не похожа на крысу. Матье налил вина себе и жене монаха, та сдержанно поблагодарила его, но глаза при этом лукаво сверкнули. Можно было поспорить, что сегодня ночью его одинокую келью ждёт милая посетительница. Внесли еду, на больших блюдах расположились куски жареного мяса, тушёные в вине голуби, рыбы, запечённые и покрытые сусальным золотом, так что их кожа соблазнительно поблёскивала в свете многочисленных свечей. К мясу принесли несколько соусов и вержюс, гарнирами служили бобы, капуста, репа, поджаренные и заправленные лимоном корни пастернака. Чуть позже принесли разнообразные пироги: открытые, закрытые, с мясом, рыбой, с шалфеем и пижмой. Не говоря уже о душистом монастырском хлебе, белом как снег и пористом как губка!       Оголодавший за день Матье принялся с аппетитом за еду, но, набивая живот, он с интересом наблюдал за окружающими. Гильом всё подливал своей стыдливой супруге вина, наверное, по его расчёту, оно должно затуманить ей голову до такой степени, что она перестанет замечать повязку на его глазу. Хотя не всё ли равно, ночью темно. Матье полил вержюсом кусок рыбы. Повара были знатоками своего дела, плоть отличалась приятной упругостью, они не додержали щуку до такой степени, чтобы та стала разваливаться на части, и это было похвально. Затем от внимания Матье не укрылось то, как в трапезную вбежал начальник дозора, почтительно приблизился к столу аббата и, испросив разрешения, что-то шепнул ему на ухо. Лицо настоятели исказилось, он бросил несколько отрывистых слов, начальник удалился. Дальше пир прошёл спокойно и лишь перед тем, как молодых должны были проводить в их кельи, аббат поднялся.       — С великим прискорбием должен сообщить, что в нашей обители произошло вопиющее преступление. Оно равно мерзко Господу и человеку своей противоестественностью. Сын нашего ризничего, юный Пьер, скрывал в стенах монастыря рабыню, которая понесла от него. Они пытались сегодня вечером выйти за стены обители, но, хвала Господу и Пречистой Деве, нам удалось схватить их!       По залу пронёсся ропот, Анселин, который был дружен с Пьером, побледнел, Матье скосил взгляд на свою соседку и заметил, как та приложила ладонь ко рту.       — Завтра будет собран капитул для праведного суда, а пока же, дети мои, — обратился суровый аббат к новобрачным, — можете удалиться к себе и выполните самую важную заповедь: радуйтесь и размножайтесь!       — Аминь! — дружно пронеслось по рядам.       Молодые люди встали и, взявшись за руки, покинули трапезную. Музыканты смолкли. Все понимали, что после слов настоятеля невозможно было продолжать пиршество. Матье увидел, как ризничий, не старый ещё мужчина, сидел, прикрыв глаза руками, плечи его вздрагивали. Искатель отвернулся от убитого горем отца, он хотел было шепнуть пару слов соседке, но ту уже увёл муж. Матье влился в поток монахов, покидающих трапезный зал, завтра предстояло заседание обвинительного капитула, а это значит какое-никакое развлечение, все стремились поскорее отойти ко сну, чтобы проснуться на рассвете. Ближе к полуночи дверь в странноприимную келью отворилась, искатель с готовностью принял женщину. На пару часов их одиночество в этих холодных стенах стало глуше.       Когда она ушла, унося пару индульгенций, Матье не мог уснуть, странные мысли одолевали его. Он чувствовал себя здесь чужим, хотя последние пять лет работал только на этот монастырь, его поили, кормили, щедро платили, завелись даже приятели, но нельзя было сказать, что ему было здесь уютно. Может быть, дело в статусе, искатель не принадлежал к монахам, но не был и рабом-сервом, нечто непонятное, как помесь благородной борзой с дворняжкой. Сейчас его мысли сосредоточились на молодой паре, которая безрассудно решила пойти против всеобщих правил. На что они рассчитывали? Монахи часто заводили интрижки с крестьянками, чьи мужья не только не препятствовали этим связям, но чаще всего, наоборот, всячески помогали. Такая женщина проникала тайком в монастырь и покидала его, унося индульгенцию, хлеб или головку сыра. Всё шло на благо семье. В Новейшем Завете и в Обновлённом едином уставе чётко прописывалось, что подобные связи не карались, напротив, они служили для всеобщего блага, братья, лишённые жён, получали возможность познать женщину, а те получали за это справедливое вознаграждение. Всё прописано и всех устраивало. Почему же Пьер решил свою конкубину оставить при себе и даже, отказавшись от почётного брака, пытаться бежать? Вопросы множились в голове, вызывая приступ тошноты. Матье оделся, он собирался пройти на кухню, чтобы попросить у дежурившего монаха воду, но вместо этого зачем-то свернул в противоположном направлении и начал спускаться в подземелье.       Если библиотека располагалась в южном крыле, то тюрьма капитула занимала северное крыло. На входе искатель увидел тюремщика, брата Эразма, который с равнодушным видом сидел за столом.       — Ты чего тут позабыл? — неласково поинтересовался он у Матье.       — Не спится, — тот пожал плечами.       — Ну да, — брат Эразм хмыкнул. — Я устал гонять любопытных. Все хотят увидеть Пьера и ту девку.       — Что с ними? — искатель без приглашения сел на трёхногий табурет.       — А ты как думаешь? Смерти ждут, — тюремщик немного подумал, затем поднялся и подошёл к шкафчику, который стоял недалеко.       К столу он вернулся, неся кувшин и две кружки, Матье выпил с ним за компанию кислого вина.       — И как там город? — спросил брат Эразм без особого любопытства. — Видел призраков?       — Грешно верить в такие суеверия, — улыбнулся искатель. — Я не видел призраков, но встречался с волками.       — В этом году они и в деревню по весне заходили, — монах снова подлил себе вина и затем добавил неожиданно. — А девка сегодня родила.       — Кого? — Матье прислушался, теперь ему показалось, что он слышит приглушённый детский плач.       — Девчонку, — брат Эразм влил в себя остатки вина. — Весёленький завтра состоится капитул. Эти трое, считай, уже мертвы, сожгут, наверное.       — Или повесят, — Матье достал две индульгенции. — Пусти меня поговорить с парнем.       — Чего? — тюремщик уставился на искателя тяжёлым взглядом.       Тогда тот достал из кошелька, который висел на поясе, ещё ожерелье с россыпью изумрудов.       — Подаришь жене и она тебя горячо отблагодарит, — предложил Матье.       Но монах презрительно оттолкнул от себя украшение.       — К чему эта ерунда? Давай ещё две бумажки и мы в расчёте.       Матье спрятал ожерелье, достав вместо него две индульгенции. Брат Эразм открыл дверь, вручил искателю светильник и сказал:       — Девка с ублюдком в лазарете, а этот прикован в самом конце коридора.       Холодные искры прошли по спине, когда дверь с лязгом закрылась за ним. В воздухе пахло мышами и сыростью, под ногами хлюпала истлевшая солома — какой контраст с разбросанными по полу трапезной душистыми травами и цветами! Матье осторожно продвигался вперёд, в подземелье, кроме Пьера, больше не было других узников, а он, прикованный ржавыми кандалами к стене, выглядел неважно. Сильно избитый, юноша посмотрел мутным взглядом на огонёк от светильника и Матье не был уверен, что он его увидел. Когда через полчаса искатель постучал в дверь, брат Эразм успел напиться до состояния мрачного недовольства.       — Что так долго?       — Не сразу его узнал, — Матье вернул монаху его светильник. — Почему мальчика так сильно избили?       — Ну ты, что, маленький? — монах икнул. — Приказ аббата.       — Понятно, — он быстрым шагом покинул подземелье, до рассвета оставалось полчаса, можно было провести это время в молитве.              Заседание обвинительного капитула состоялось в клуатре монастыря под открытым небом. Привели еле живого Пьера и худую девчонку, которая сжимала руками ворчащий свёрток с ребёнком. Самое бесчеловечное по мнению Матье было то, что ризничий входил в состав судей, у него заметно дрожали руки, но он сидел молча, не поднимая глаз на измученного сына. Обвинение было коротким и безжалостным, аббат требовал для грешников, дерзнувших нарушить запреты, очистительного огня. Адвокат вяло воззвал к милосердию, но его никто не слушал, собравшиеся в клуатре монахи и их жёны стояли притихшие и как будто испуганные. Кто знал, что вчерашний великий праздник Обретения обернётся подобной трагедией?       — Если нет возражений, то перейдём к голосованию, — аббат ястребиным взглядом обвёл присутствующих.       Тогда Матье выкрикнул:       — Не возражение, но предложение, ваше высокопреподобие!       — Кто там? — Шарль де Орси с неудовольствием посмотрел на искателя, тонкие губы, казалось, стали ещё тоньше.       — Я, Матье-искатель, прошу отдать мне этого ребёнка для обучения моему ремеслу, — он вышел вперёд и встал перед трибуналом.       Молодая мать с исступлённой надеждой впилась взглядом в высокую фигуру искателя. Аббат высокомерно смерил его взглядом.       — Это девочка, Матье, — произнёс он с пренебрежением. — Она не может стать искателем, самое лучшее будет предать этого бастарда пламени.       — В кодексе искателей ни слова не говорится, что мы должны брать только сыновей, — мужчина постучал пальцем по лбу. — Я прекрасно помню кодекс, мой покойный отец вдолбил каждое слово в мою голову.       По рядам пронеслись удивлённые возгласы, несчастный ризничий уставился на искателя. Все ждали ответа аббата.       — Но предполагалось, что все и так знают — искателем может быть только мужчина! — с раздражением ответил Шарль де Орси, изогнув аристократическую бровь.       — Достопочтимые монахи учат всех дословно следовать словам, кодекс искателей не говорит о мужчинах и женщинах, он говорит о нашем ремесле, — Матье посмотрел на Пьера и ту деревенскую девчонку, которая сгубила парня. — Если на то воля Господа нашего, то дитя не выживет, — он вновь посмотрел на аббата. — Я сейчас же заберу её и двинусь в путь в обитель Шартра, дорога неблизкая и полна опасностей, велика вероятность, что дитя не перенесёт её.       Молодая женщина прижала младенца к груди, её ещё детское лицо исказилось от сильного горя. Тонкая насмешка зазмеилась на губах аббата.       — Хорошо, — он сделал жест рукой и подскочивший к девушке стражник вырвал из её рук младенца. — Бери эту мерзость и уезжай!       Матье не стал заставлять себя просить дважды, приняв на руки ребёнка, он единственный покинул клуатр. Фруассар ждал его осёдланный, искатель со своей ношей на руках сел на коня, монастырские ворота открылись перед ним, к сожалению, брат Анри сегодня не дежурил. На выезде из деревни он встретил пастушка со стадом коз, тот жестами заставил искателя остановиться.       — Это её ребёнок? — спросил мальчик, подходя ближе к коню. — Жаннет моя сестра, она жила с братом Пьером, — его взгляд был серьёзен. — Мы слышали, что сегодня будет суд.       — Но откуда? — хотя Матье и так знал ответ, как бы ни старались монахи держать жизнь обители под секретом, утечки случались.       — Крыса рассказала! — мальчишка смотрел на туго спелёнутого младенца. — Бери вот эту козу, — он показал на миниатюрную козочку. — У неё козлёнок помер, молока много.       — Тебя же выпорют за потерю козы, — искатель впитывал взглядом суровое лицо мальчика.       — Да и хрен с ним, скажу, что волк задрал.       Пока Матье привязывал козу к крупу Фруассара, пастушок держал младенца на руках, девочка была на удивление спокойной и, как показалось дяде, сильно походила на Жаннет. Искатель продолжил путь, а пастушок ещё долго смотрел ему вслед полными слёз глазами.              Брата Пьера и его любовницу приговорили к сожжению за стенами монастыря, приговор должны были исполнить на следующее утро. Накануне казни монахи обошли деревенские дома с требованием всем явиться. За ночь в землю вкопали два столба, к ним прикуют преступников, затем уже на рассвете столбы были обложены вязанками хвороста и проложены дровами. Вид молодых людей никого не тронул, для собравшихся главным было зрелище, которое должно было расцветить серые будни. Пастушок с семьёй тоже стояли в толпе, их привели специально, в назидание на будущее, отец и мать не плакали, он тоже глотал слёзы. Жаннет со спутанными волосами, прижав руки к воспалённой груди, смотрела в землю, она покорно дала себя приковать и отказалась от покаяния. Пьер также не оказал сопротивления, никто из них не был силён достаточно, чтобы роптать, для обоих смерть казалась избавлением. Ризничий, полуживой от перенесённого апоплексического удара, стоял, поддерживаемый с обеих сторон монахами. Палач поднёс пылающий факел сначала к хворосту, на котором стоял Пьер, затем к вязанкам Жаннет. Жадный маленький огонёк принялся с радостью питаться, порождая клубы белого дыма.       И внезапно Пьер заговорил, он набрал в лёгкие как можно больше воздуха и закричал, выговаривая непонятные пугающие слова. То есть речь была французской, но смысл казался непостижимым. А он слово в слово повторял слова, переданные ему в темнице искателем, в их короткую встречу Матье процитировал перевод из старого Писания. В воздухе разлились слова, которые скрывали почти полтора столетия, слова, наполненные любовью и надеждой. От них спазмом схватило горло у присутствующих, даже у монахов, многие не могли сдержать рыданий. Аббат побелел, он бросил уничижительный взгляд в сторону библиотекаря, но старый Ансельм выглядел ещё более шокированным, чем настоятель. А Пьер продолжал кричать, последние слова он произносил, когда пламя лизало его голые ноги, и они звучали особенно зловеще под мучительные крики несчастной Жаннет.        — … Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…       Затем он принялся кричать, хотя долго эти крики не продлились, молодые люди замолкли, задохнувшись от дыма и невыносимой боли. Собравшиеся хранили потрясённое молчание, мальчик-пастух запомнил слова несчастного монаха, в его заледеневшем сердце они запечатлелись навечно.              На третьи сутки искатель въехал в Шартскую обитель, еле живую козу отвели в хлев, умницу Фруассара в стойло. Матье с девочкой на руках попросил аудиенции у аббата, здесь он положил на стол двадцать индульгенций и изумрудное ожерелье.       — Ваше высокопреподобие, это моя дочь, не могли бы вы её окрестить? — смиренно попросил искатель.       — Дочь? — настоятель задержал взгляд на ребёнке, который был завёрнут в походный плащ.       Этим же днём девочку окрестили в баптистерии монастыря, её нарекли Каритас, на таком имени настоял сам искатель. Ему казалось, что с таким именем она сможет стать его достойной преемницей. Через полтора года, когда она уже ела почти всё, он стал брать её с собой на поиски книг. В обитель святого Антуана они больше не вернулись.