Бывшие играют в «Правду или выпивку»: Дазай Осаму и Накахара Чуя

​​​​​​​Когда на Йокогаму опустилась промозглая ночь, улицы озарились разноцветным искусственным мерцанием. Зажглись бесчисленные неоновые рекламные вывески, а ещё — живо вспыхнули экраны камер и софтбоксы в студии на вершине самого высокого небоскреба города, его черный, как смоль, фасад отражал редкие огоньки созвездий, парящих в ночном небе. На часах было 22:22, время, когда разговоры, как правило, перемещаются из уютных маленьких кухонь в спальни и заканчиваются приглушенным полушёпотом-полусотном, выдыхаемым в подушку или в плечо любовника. Однако разговор, который вот-вот должен был состояться в студии, был другим. Весь эпизод должен длиться около 20 минут после монтажа, но кто знает, сколько времени потребуется на сами съемки. А пока съемочная группа все ещё ждала появления второго участника шоу, и, судя по атмосфере в студии, с ещё одним мужчиной, тихо сидящим за столом и покачивающим в руке бокал красного вина, ночь предстояла длинная. Он молчал, то ли неразговорчивый от природы, то ли просто не в настроении поддерживать беседу. К тому моменту операторы слышали его голос лишь дважды: когда он бархатным и ровным тоном поприветствовал их, входя в студию, и когда он спросил, может ли он налить себе бокал вина, поскольку, очевидно, ему придется подождать. Одобрительный кивок последовал за положительным ответом съемочной группы, и он с легкостью открыл бутылку. Его бледная кожа зарумянилась на щеках после второго бокала, мужчина явно знал свои возможности, раз баловался вином перед съемками шоу под названием «Правда или выпивка». Или, быть может, он просто собирался быть предельно честным и нуждался в капле сжиженного мужества. И всё же он выглядел растерянным, сомневаясь в необходимости своего присутствия здесь, вероятно подумывая уйти, пока не стало слишком поздно. Но так этого и не сделал. Было 22:41, когда прозвенел звонок лифта, и его двери открылись, чтобы впустить в студию мужчину в длинном бежевом плаще. Большими карими глазами он обвёл комнату, теплая улыбка озарила его лицо, стоило взгляду остановиться на человеке, уже ожидавшем внутри. Чувство было явно не взаимным. — Совсем охуел опаздывать на встречу, которую сам и назначил? Голос, до этого казавшийся таким спокойным и собранным, теперь больше походил на скрежет гвоздя, скользящего по оконному стеклу. — Прошу прощения, чиби-чан, нужно было кое-что доделать, я не хотел заставлять тебя ждать. — Ещё раз назовешь меня «чиби-чан» на публике, и я вырву тебе ногти. — Как жестоко! Пожалуйста, не обращайте на него внимания, джентльмены, буллинг из-за роста всё-таки сказался на его характере, — сказал более высокий мужчина присутствующим с самой провокационной ухмылкой на какую только был способен и пожал плечами в извиняющемся жесте. Он явно делал это намеренно, и рыжеволосый без оглядки клюнул на его удочку, словно по накатанной отвечая оскорблениями на не менее едкие реплики. Да, это будет очень длинная ночь. *** — Представьте друг друга, пожалуйста. — Ты это задумал, тебе и начинать, — сказал Чуя, обманчиво безразлично махнув рукой. Ноги скрещены, спина прямая, сосредоточенность, скрытая мягким румянцем — он выглядел готовым к бою, главным образом для того, чтобы отвести внимание от собственной неуверенности. Сбитый с толку неизвестностью, он чувствовал потребность вооружиться и быть готовым ко всему: ядовитые колкости уже готовы срываться с языка, холод лезвия покоится под ремнем. Он хотел, чтобы Дазай задал тон. Бессознательно Дазай повторил его позу. Они всегда были синхронизированы, понимали друг друга с полуслова. Намерение Чуи и сейчас не ускользнуло от его зоркого глаза, и если Чуе хочется, да будет так. Дазай уже просил слишком многого, пригласив его сюда, и упустить хрупкую возможность наконец-то поговорить ценой ещё одного бесполезного спора было бы непростительной глупостью. Ещё большей глупостью, чем бегать от этого разговора на протяжении четырёх лет. — Странно видеть, что ты даёшь мне право первого слова, но спасибо. Это Накахара Чуя, 22 года, сосуд Арахабаки, исполнитель Портовой Мафии и мой бывший уже как 4 года. — Это Дазай Осаму, 22 года, бывший исполнитель Портовой Мафии, в настоящее время сотрудник Вооруженного Детективного Агентства и мой бывший уже как 4 года. — Почему вы здесь? — Я проиграл пари, — ответил Чуя с раздражением в голосе. — Он проиграл пари-и-и-и, — повторил Дазай, игриво растягивая гласные и явно упиваясь победой. — Но почему ты выбрал это, — Чуя поднял руку в воздух и описал ею студию, явно намекая на съемку, — в качестве приза? — Нам нужно поговорить. — Мне — не нужно. — И всё же ты здесь. Ты мог бы не приходить. Ты же знаешь, я никогда не держу зла, уж точно не на тебя, но ты сидишь напротив. Чуе явно неловко от упоминания об этом. Он действительно мог бы проигнорировать приглашение, проигнорировать Дазая, ничего нового, но он этого не сделал. Теоретически он мог выйти в плюс от этого разговора, и он воспользуется случаем сделать это даже если это будет стоить ему его достоинства. — Не делай вид, будто ты видишь меня насквозь. — Не делай вид, что это неправда, мы оба знаем, что вижу. То, как Чуя закатил глаза, говорило громче слов. — Как долго вы встречались? — Около двух лет? — Почти два года, да, — подтвердил Чуя. Он мог сказать точное количество дней. — Значит, вам обоим было по 16, когда вы начали встречаться? — Верно — кивнул Дазай, — нам потребовалось некоторое время, чтобы сойтись после того, как мы впервые встретились в 15 лет. — У вас двоих длинная история. — К сожалению, — солгал Чуя сквозь зубы. — Итак, давайте углубимся в правила. На столе вы видите карточки, на каждой из которых написан вопрос. Один из вас вытягивает карточку и читает вопрос вслух, а второй волен выбирать: ответить на него или выпить. Вопросы на карточках могут быть сложными, поэтому у каждого из вас есть возможность пропустить один из них, воспользовавшись правилом «боди шота» — вам разрешено положить карточку, даже не озвучивая вопрос, но вместо этого вы позволите другому выпить шот прямо с вашего тела. Всё понятно? Они оба кивнули в знак согласия. Это была ещё одна игра, в которую они должны были сыграть, и, может быть, это и к лучшему, что на этот раз не они устанавливали правила. — Хорошо. И последнее, но не менее важное: что вы будете пить? — Саке, — два голоса слились в один. С молчаливого согласия Дазая, Чуя протянул руку к стопке карточек, рукав его рубашки задрался, обнажая тонкое запястье, точёные пальцы провели по глянцево-чёрной поверхности карточки, прежде чем перевернуть её лицевой стороной вверх. Пока он читал вопрос, лицо Чуи осветилось нежностью, которую он не успел скрыть за безразличием. — Когда ты понял, что влюблён в меня? С губ Дазая сорвался тихий смешок. Это был идеальный вопрос для начала. — Помнишь, как я издевался над тобой за то, как ты яростно отказывался выполнять условия нашего пари о том, что ты будешь моей верной собачкой на один день? Бросался в тебя костями и всё такое? Каждый раз, когда я это делал, ты придумывал всё более изощрённую смертельную угрозу, но мне было любопытно, как далеко ты сможешь зайти. Поэтому, когда я всё-таки переступил черту гуманного, я ожидал, что ты взорвёшься, используешь свою способность против меня, ударишь меня в конце концов. Но… но ты лишь посмотрел мне в глаза и сказал, что ты так долго были пастухом, что прекрасно знаешь, как заставить овечку вроде меня вести себя должным образом. — Это заставило тебя понять, что ты влюблён? Чёртов извращенец. — А что? У тебя была позиция. — Стоп. Дазай, это было меньше, чем через месяц после того, как я присоединился к Портовой Мафии. — Да, кажется, недели через три. — Раз так, то почему ты не сказал мне раньше? — Чуя не смог удержаться от вопроса, ошеломлённый открытием. — А что, если это было невзаимно? Я не мог рисковать партнёрством, что мы строили. Не тогда, когда мы становились движущей силой Портовой Мафии, не тогда, когда ты, наконец, перестал смотреть на меня так, словно хотел меня убить, и… — Ты струсил? — Чуя прервал надвигающуюся лавину оправданий, в которых ни один из них не нуждался. — Да, — ответил Дазай, застенчиво опуская глаза. — Ты хоть понимаешь сколько времени мы потеряли, пока я не нашёл в себе силы подойти к самому невыносимому человеку в организации и признаться, что буквально по уши влюблён в него несколько месяцев спустя? — Понимаю. Тяжесть его первого просчёта насчет Чуи легла на плечи Дазая, и он откинулся на спинку стула, пытаясь физически разделить её с устойчивой опорой. — Ты всегда был таким идиотом, я не могу поверить, что ты работаешь в детективном агентстве с когнитивными способностями младенца. — Ты же в курсе, что я обладаю одним из величайших стратегических умов в этом городе, верно? И это по самым скромным меркам. — В курсе, и от этого факта у меня когнитивный диссонанс. Как впрочем и от всего, что как-либо связано с тобой. Мягкая улыбка тронула губы Чуи, на что Дазай тут же ответил зеркальной. Забытый взаимный жест, теперь чуждый им обоим. Обмен оскорблениями был привычкой, а обмен улыбками когда-то был секретным языком, на котором говорили только они двое. Смысл каждой из улыбок был надёжно зашифрован, попытка взлома кода невозможна, а иногда и фатальна. Им его не хватало. Ни один их них был готов признать это сейчас. Не тогда, когда игра только начинала набирать обороты. Некогда тёмная атмосфера студии, казалось, стала на полтона светлее. Напряжение, висевшее в воздухе после грубого приветствия этих двоих, почти полностью рассеялось, оставив после себя лёгкий шлейф слов, которые ещё предстояло произнести. И прежде чем Чуя успел забеспокоиться о своей очереди отвечать на следующий вопрос, Дазай протянул руку к карточке наверху стопки. — Что во мне тебя раздражает? — Я могу просто выпить? Не хочу, чтобы это длилось вечно, — Чуя заметно расслабился, пряча облегчение за шуткой. — У нас есть время! — Возразил Дазай, вытягивая правую руку вперед, не давая Чуе и шанса дотянуться до бутылки. — Давай внимательнее рассмотрим ключевые причины твоей ненависти ко мне, чиби-чан. — Первое, что меня в тебе раздражает, это то, что ты, никогда, блять, не слушаешь, что я говорю! — По студии разнесся громкий скрип, когда Чуя встал со стула, оперевшись руками на стол, чтобы сохранить равновесие, и наклонился вперед к Дазаю, — Я обещал вырвать тебе ногти, ты не услышал потому что глухой, или не понял, потому что тупой? — Прости-прости, я обычно перестаю слушать, когда ты начинаешь кричать. Это мера предосторожности. — Ты выглядишь не очень-то осторожным — ты прекрасно знаешь, что я могу надрать тебе задницу, — Чуя указал пальцем на Дазая и пробормотал себе под нос, — и прежде чем ты это скажешь, мне не нужна моя способность, чтобы сделать это. — Я настолько предсказуем? — Нет. И это второе, что меня в тебе раздражает. Чуя не собирался раскрывать большего. Следующая карточка — его. — Ты скучаешь по мне и нашим отношениям? — Да, скучаю. — С чего бы это? — Это был действительно неожиданный ответ для Чуи. До сих пор Дазай всем своим видом показывал, насколько ему лучше без него. Он редко выглядел по-настоящему счастливым, тем более не во времена своего пребывания в Мафии, но с переходом в Агентство всё чаще улыбался, всё глупее шутил, всё больше походил на живого. — Потому что это ты, — объяснил Дазай, пожимая плечами. — Озаботься и объясни, что ты имеешь в виду. — Я думаю, что принял правильное решение, покинув Портовую Мафию, я многое приобрёл. Единственное, о чём я сожалею, так это о том, что потерял на этом пути тебя. — О, так значит ты сожалеешь об этом? Сожалеешь, что бросил меня? А так и не скажешь, глядя на твоё довольное лицо. —Тогда уйти и обрести свободу было важнее того, чтобы остаться, даже если оставаться посчастливилось бы с тобой. Дело было не в тебе. Чуя почувствовал, как кровь закипела в его жилах. Он хотел кричать, но не мог. Вместо этого из его рта вырвалось низкое рычание. — А дело никогда и не было во мне, не так ли? Ничто в тебе никогда не было обо мне. И после этого у тебя хватает совести спрашивать, почему я тебя ненавижу? Вот.. вот почему! — Тебе обязательно было быть таким честным? — Разве не в этом смысл шоу? — Справедливо. Я это заслужил. Чуя закрыл лицо руками, не позволяя истинным эмоциям просочиться наружу. Он наконец услышал то, чего так долго хотел, он получил подтверждение того, что на самом деле он не такой забываемый, как ему казалось. Он хотел верить Дазаю, но пелена многолетних сомнений в собственной значимости перед его глазами была слишком плотной. Возможно, несколько лет назад этих слов было бы достаточно, чтобы сорвать её. Сейчас — уже нет. — Бери карточку, Дазай. Чуя уже хотел, чтобы это закончилось. — Сколько времени тебе понадобилось, чтобы справиться с разрывом, и как ты это сделал? И, конечно же, шоу должно продолжаться. — Я пью, — с нескрываемой тревогой выдохнул Чуя. — Мне начинает казаться, что ты согласился на это только для того, чтобы бесплатно напиться. — Только начинает? Ты действительно тупой, да? — Ещё один шот, и у Чуи кружится голова, движения становятся менее резкими, ответы — менее обдуманными. — Какая часть фразы «Мне не нужен этот разговор» ускользает от твоего понимания? Я пытаюсь хоть как-то компенсировать бездарно потраченное время. — Саке здесь и правда отличное. — Абсолютно согласен. — Хочешь, куплю тебе бутылку? — Меньшее, что ты можешь сделать, чтобы отплатить мне за этот цирк. — Ты стал больше пить после того, как я ушёл? — Незначительно. — Так ты ещё не оправился? — Ты, блять, прекрасно знаешь, что нет. — Спасибо за ответ. — Не обольщайся, я с самого начала знал, что ты хочешь услышать, твои уловки на меня больше не действуют. — Так ты хотел, чтобы я знал? — Не то чтобы это что-то меняло. Чуя знал, что Дазай слишком проницателен, чтобы быть одураченным, не было смысла пытаться его обмануть, особенно когда дело касалось самого Чуи. В конце концов, сама суть Двойного Чёрного строилась на их способности читать мысли друг друга и действовать в соответствии с выводами, которые они оба немедленно делали, попав в новые обстоятельства. Эта ночь была ещё одной миссией, которую им поручили, с единственной разницей, читающейся между строк — они ошиблись в определении врага. Боролись друг с другом, вместо того, чтобы бороться друг за друга. А Чуя устал сражаться. Чем раньше это закончится, тем скорее он сможет вернуться к своей обычной жизни. Жизнь после Дазая. Следующая карточка была его. — Какое твое любимое прозвище из тех, что ты мне дал? — О, у нас их много, не так ли? Одно из них вы, ребята, уже слышали, даже дважды, — с энтузиазмом сказал Дазай, сначала посмотрев на съёмочную группу, а затем, подмигнув, перевёл взгляд на Чую. — Не испытывай моё терпение, кусок дерьма, — прошипел Чуя, в его глазах заплясала ярость. — Кстати, это у Чуи любимое, никогда не упускает возможности назвать меня так. — А как мне ещё к тебе обращаться? — Как насчёт по имени? И ярость в глазах Чуи обратилась беспроглядной печалью. Их традиция с прозвищам началась в первый же день их знакомства. Придумывание новых кличек, одна оскорбительнее другой, ощущалось как соревнование, естественное продолжение врождённого соперничества, на котором строились их отношения. А вот с именами дела обстояли иначе. Дазай сразу же начал называть Чую по имени, не из грубости, а потому, что не терпел ненужных формальностей, и был рад, когда не встретил сопротивления. И чем ближе они становились, тем более естественным это казалось. Достаточно скоро Дазай начал воспринимать возможность обращаться к Чуе по имени как привилегию, а себя — в числе избранных. Чуя же был более осторожен. У Дазая особенное в своём значении имя, которое он осмеливался произносить только в самые интимные моменты, когда действительно чувствовал это — как Дазай устанавливал над ним свою власть. Это происходило само собой, редко, но без исключения метко. И Дазай дорожил этим, скучал по этому. Он хотел заслужить это снова. Чуя смотрел будто бы сквозь него, на лице ни эмоции, в глазах — зацикленная мысль, три слога, пять букв. На мгновение его губы разомкнулись в попытке выдавить из себя некогда сакральное обращение, но он тут же обрубил себя на полувыдохе. Дазай ждал вердикта в тишине. — Нет, я не могу, — наконец ответил Чуя, пытаясь скрыть боль в глазах. Он тоже скучал по этому. Но он не был готов. — Я понимаю, — разочарованно прошептал Дазай, — давай дальше. — Если бы ты мог стереть все воспоминания обо мне, ты бы пошел на это? — Конечно, нет, — сказал Чуя, его глаза слегка расширились через мгновение после того, как слова сорвались с его губ. О Господи. Он никогда от этого не отмоется. — Почему? Разве не ты постоянно говоришь о том, как было бы хорошо, не встреть ты меня? — Дазай искренне наслаждался происходящим, иногда ему казалось, что его жизнь стоила того, чтобы жить только из-за выражения лица, которое только что состроил Чуя. Он практически видел, как метался в агонии его разум в попытке найти достаточно хорошее оправдание для своего явно не до конца обдуманного ответа. — Ну, я уже встретил тебя, не так ли? В моих интересах получать от этого пользу. И я не то чтобы ненавижу этот опыт. — Чуя сделал паузу, растерянно глядя на своего бывшего партнёра, взвешивая варианты: честный продуманный ответ или очередная колкость. — У меня много хороших воспоминаний о тебе. О нас, — закончил он. Выбор пал на первое. — Ты говоришь это даже после того, как я поступил с тобой? — К сожалению, тот факт, что ты причинил мне боль, не стирает того факта, что было время, когда ты делал меня счастливым, Дазай. Ты не так плох, каким хочешь казаться. Нравится тебе это или нет, я тебя знаю. Я бы не хотел лишаться этого знания. Даже ценой забвения. — Ты такой сентиментальный, Чуя. — Ты знаешь, что нежелание стереть все воспоминания о тебе и нежелание оставить тебя вживых — две совершенно разные вещи, идиот? Услышав это, Дазай выдохнул с облегчением. Они постепенно возвращались к своим прежним привычкам: подначиваниям и угрозам, серьёзность которых измерялась шириной улыбки, скрытой в тоне голоса, и теперь он мог позволить себе надеяться. Надеяться, что, возможность заполучить ещё один шанс с человеком, сидящим напротив него, более осязаема, чем он думал. Погружённый в свои мысли, он не заметил, как Чуя берёт следующую карточку. Что он заметил, так это то, как потухли его глаза. — Кто был первым человеком, с кем ты переспал после того как мы расстались? — Ты знаешь ответ на этот вопрос, не так ли? — Спросил Дазай низким, пропитанным виной голосом. — Выпьем? — Почти торжественно Чуя налил по рюмке им обоим, саке вязко стекало по стеклянным стенкам, такое же горькое, как слёзы, что он выплакал, такое же чистое, как имя, что ему вновь предстояло произнести, — За Оду. — За Оду. — Кто такой Ода? — раздался шёпот из глубины студии. — Человек, к которому он ушёл от меня. Повисла тяжелая тишина. Алкоголь обжёг горло Чуи, но в груди горело больнее. Там, в алых языках пламени, плавился не написанный на карточке вопрос, тот, что он годами пытался забыть, запить, стереть с языка, ведь он, казалось, всегда был там, грозящий сорваться и обрести голос. Ты был счастливее с ним? Но он не задаст его. Мягко усмехнулся Дазай, опрокинув шот, на лице застыла печаль. Но был там и свет. Ни сам Ода, ни воспоминания о нем никогда не погружали Дазая во тьму, вместо этого оставляя за собой тёплое янтарное свечение, сродни оттенку его глаз. Ода был другим. Человек, который только и хотел что жить, и человек, который страстно желал умереть — они были противоположностями, тянущимися друг к другу с неумолимой силой. Вот только они оба были обречены. Ода умер у Дазая на руках, моля его продолжать жить, для себя и на стороне света, и, как бы это ни было смешно, Дазай согласился, дал обещание, которое никогда не посмеет нарушить. Не потому, что он был в долгу перед Одой, а потому, что Ода был прав. Гораздо меньший после его смерти, но в жизни всё-таки оставался смысл. Он не ушёл из Портовой Мафии просто так. Он никогда не хотел причинять Чуе боль. Но он должен был этот смысл найти. — С ним было по-другому, — ответил Дазай на невысказанный вопрос, будто кожей ощущая мираж его тепла, слишком далёкого теперь. Пауза затянулась. Дазай потянулся за новой карточкой. — Если бы ты мог начать всё сначала, что бы ты изменил? — Себя, — противоречие между твёрдостью тона Чуи и вязкостью вины, отражённой в его глазах, заставило что-то сжаться в груди Дазая. — Ты винишь себя в том, что с нами случилось? — Конечно виню, идиот. Если отношения дают трещину, в этом виноваты оба. Я не в силах изменить тебя, я никогда не имел над тобой такой власти, я не Одасаку. Но я мог бы быть более внимательным, более проницательным и менее убеждённым, что мы — навсегда. Может быть, тогда ты бы не бегал от разговоров со мной, как от чумы. — Думаешь, мне нравилось причинять тебе боль? — Не знаю, Дазай, мне трудно думать иначе. Я оказался недостоин даже прощания, не говоря уже об объяснении твоего решения уйти. И не только я, никто не знал, что ты задумал. Ты оставил за собой столько дерьма, которое мне пришлось убирать. — Какого дерьма? — Миссии, Мори был в ярости. Я сам был так зол, что не мог ясно мыслить. Рюноскэ. С ним было сложнее всего. При упоминании последнего имени Дазай почувствовал укол вины. — Я пытаюсь всё исправить с ним. — Так попытайся и со мной. Почему ты не рассказал мне об Одасаку? Почему ты не сказал мне, что хочешь уйти? — Думаешь, ты отпустил бы меня? — Я ведь не монстр. — Нет. И я не мог позволить тебе почувствовать себя им. — Хуёвое оправдание, придумай другое. — У меня нет другого. — Тогда его недостаточно. — Мне очень жаль, Чуя. — Мне тоже. Чуя взял следующую карточку. — Среди всех твоих любовников, на каком я месте? — На первом, — неожиданно серьёзно для такого вопроса ответил Дазай, ни единый мускул не дрогнул на его лице в ожидаемой было полуулыбке. Чуя, в свою очередь, мысленно благодарил высшие силы за то, что он не мог просто потягивать саке на протяжении всей съемки. В противном случае он сейчас просто бы подавился. — Что, прости? — Что слышал, — Дазай усмехнулся в кулак и продолжил, — никто и никогда не сравнится с тобой. — Ты хочешь сказать, что среди тех десятков людей, с которыми ты переспал, я каким-то чудом возглавляю рейтинг? — Ну, знаешь... штуки, которые ты делал с гравитацией… — Дазай, остановись. Это было настолько неловко, что Чуя хотел раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю и слиться со стенами, желательно одновременно. Настолько, что внизу живота потеплело. — С тобой было по-особенному, вот и всё. Мы научили друг друга всему и знали друг друга лучше, чем самих себя. Мне повезло, что отношения с моим первым сексуальным партнером оказались самыми продолжительным. Ничто не может превзойти это. Дазай не мог сдержать бешено колотящееся в горле сердце, голова кружилась от воспоминаний о нежных, но настойчивых прикосновениях Чуи, их невесомые следы теперь надёжно скрыты под бинтами, что он так редко снимал. Он помнил, как Чуя шептал милые глупости куда-то в изгиб его шеи, и как ему хотелось верить каждой из них. Он помнил, каково это — отпустить себя, и быть собой без страха рядом с тем, кто рискнул его таким принять. Помнил, что после Чуи такого он не испытывал ни с кем. Конечно, он был первым. Он был единственным. — И, если позволишь, на каком месте я в твоём списке? — На первом. Но только потому, что список короткий, — ответил Чуя, застенчиво опустив глаза. — Я понял. Расскажешь подробнее? — Даже не надейся. Следующий вопрос, пожалуйста. Дазай мог только подчиниться. — Каким я был партнёром? — Я ожидал меньшего. — О, приятно слышать, что я не был настолько ужасен. — Если бы был, я бы не стал терпеть твою задницу рядом с собой, Дазай. В конце концов, у меня есть чувство собственного достоинства. — Что в нём было хорошего? — С любопытством вмешалась съемочная группа. — Да, нам всем интересно, — активно поддержал Дазай, в его взгляде сосредоточилось всё лукавство мира. — Сдохнуть захотелось? — прошипел Чуя. — О, уже давно! Поможешь? — О Господи, ладно. Ты понимал меня. И был добр ко мне, когда я не мог. Каким-то образом ты всегда знал, что именно мне нужно, и всегда был готов помочь, был рядом. Пока это не стало тебе в тягость. Этого достаточно, чтобы удовлетворить всех вас? — Да, вполне достаточно. — Рад услужить, — съязвил Чуя и, движимый плохим предчувствием, взял следующую карточку со стола. Его дыхание сбилось, когда он взглянул на вопрос, слегка приоткрыв рот в чём-то более похожем на шок, чем на азарт от игры. Только не это. Пожалуйста, только не это. Он был честным человеком, прежде всего с самим собой. Он научился жить с абсолютно уродливой правдой о себе, прежде чем научился хорошо лгать. Так, в их паре он всегда был тем, кто говорил. Он первым признался. Он был тем, кто подмечал, что что-то шло не так. И после того, как они расстались, он громче всех заявлял о своей ненависти, ярости и разочаровании; в отличие от Дазая, который предпочитал переводить любой серьёзный разговор в шутку, скрывая свои истинные чувства за непроницаемой маской безразличия и пренебрежения. Ситуация, в которой они сейчас оказались, отличалась от любой другой ситуации, когда Чуя пытался вывести его на диалог — тут Дазай отвечал охотно, честно, не отводя взгляда от лица Чуи. Но есть истины, которые могут убить. И Чуя знал, что карточка, что обжигала его ладонь, хранила одну из этих истин, и он не был готов её услышать. Он ещё раз прочитал вопрос, про себя, не давая губам вторить словам. «Любил ли ты меня когда-нибудь, и если да, то любишь ли ты меня до сих пор?» Решение было принято мгновенно. — Пей, Дазай. Я не хочу знать ответ на этот вопрос. — А что, если я хочу ответить? — Дазай скрестил руки на груди, в его выражении сквозило искреннее непонимание. — Ты даже не знаешь о чём вопрос. — Так скажи мне. — Я воспользуюсь правилом боди шота, — на выдохе сказал Чуя, с глухим стуком кладя карточку лицевой стороной вниз рядом с собой. — Вот как далеко ты готов зайти? — Дазай усмехнулся, вставая со стула. — Ты действительно предпочтёшь, чтобы я слизывал саке с твоей груди тому, чтобы озвучить вопрос? — Да, — ответил Чуя с побеждённым видом. — И ты позволишь им всем слышать тебя, пока я буду это делать? — Эмоция, соседствующая с хитрой улыбкой на лице Дазая, не поддавалась расшифровке, только не когда в голове Чуи кружилась одна-единственная мысль — у него почти не осталось пространства для манёвра. А в карточной партии нельзя выдавать отчаяние ни вглядом, ни жестом, ни вздохом. Он должен собраться. — Ты действительно думаешь, что я настолько слаб, чтобы позволить тебе упиваться этим? — Конечно нет. А теперь раздевайся. Сначала он снял пиждак. Затем жилет. Затем — галстук-боло. И, наконец, крахмально-белую рубашку. Чуя был элегантен. Его образ всегда был продуман до мелочей: его парфюм и аксессуары, его жесты и мимика, всё в нем было настолько безупречно, что казалось почти искусственным. Подобно идеально выточенной маске, которую он сейчас добровольно снимал, чтобы скрыть что-то более уязвимое, чем неуверенность, ради которой эта маска и была создана. Речь шла о его сердце. Он не был готов открыть ящик Пандоры, которым был этот вопрос. Пока он раздевался, он держал глаза опущенными. Дазай же не мог перестать смотреть. Они ни разу не спали после разрыва, и видеть точёное тело Чуи, которое выглядело таким обманчиво слабым под его одеждой, но было достаточно сильным, чтобы подчинить гравитацию, было тяжело. Смотреть, как он лежит на столе, тяжело вздымая грудь, отчего впадина живота становилась идеальным местом для шота, было невозможно. Несмотря на то, что они время от времени работали вместе над миссиями, Чуя был настолько далёк от него на протяжении последних четырёх лет, что он не мог поверить, что это происходит. Полупустая бутылка удобно лежала в руке брюнета, полуголый Чуя неудобно лежал на столе, предвкушение разливалось по его телу, заставляя слегка дрожать. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал на себе чьи-то руки, и он не планировал позволять кому-то касаться себя вновь, тем более Дазаю. Но кто еще мог заставить его нарушить данное себе обещание? Чуя годами пытался избавиться от чувства принадлежности Дазаю. Слишком израненный, чтобы быть с кем-то, слишком одинокий, чтобы быть трезвым, слишком осознанный, чтобы набрать номер, который он знал наизусть, и попросить его приехать. Он не мог позволить себе быть жалким, никогда, но, что еще более важно — с ним. Резкий выдох, который он издал, когда Дазай начал лить саке ему на живот, был так похож на стон, что Чуе хотелось разбить бутылку и перерезать себе горло. Прохладная жидкость, медленно стекающая по жару его кожи, вызывала мурашки. Он сжал кулаки, взял под контроль сбившееся дыхание. Он не даст Дазаю больше власти над собой, чем он уже имел. Чуя замер в ожидании следующего шага Дазая, и когда ощущение холодной влажности саке сменилось твердым прикосновением языка, ведущем линию по его животу, пробуя на вкус кожу и алкоголь, Чуя был готов сдаться. Дать ему все. Яркие вспышки воспоминаний замелькали перед его глазами, стоило ему почувствовать жар дыхания Дазая над собой, липкость его слюны, смешанной с саке, желание в плавности его движений. Одно на двоих. Вкус Чуи Дазай не спутал бы ни с чем. Естественный запах его кожи, дополненный дорогим одеколоном, опьянял, вызывал привыкание, и Дазай не знал, куда себя деть. Продлевать процесс было опасно, и не потому, что у них были зрители, а потому, что он знал, что не сможет остановиться, если позволит этому желанию завладеть им. Подобие контроля, которое, как ему казалось, было у него, медленно рассеивалось с каждой каплей саке, которую он слизывал с живота Чуи. Но как бы ни хотелось, отдаваться этому целиком было нельзя, ему нужно было кое-что сделать, пока парень под ним опрометчиво ослабил бдительность, закрыв глаза. Карточка с неозвученным вопросом лежала всего в нескольких дюймах от него, храня свою тайну. Одним легким движением он взял карточку и спрятал её в карман брюк, одновременно отрываясь от тела Чуи, чтобы скрыть за движением шелест ткани. — Надеюсь, тебе понравилось, — сказал Дазай, вызывающе облизывая губы. — Надеюсь, ты сдохнешь, — прошипел в ответ Чуя. Они оба знали — ни один из них не выиграл. Когда Чуя оделся и вновь занял место за столом, по-видимому, не обращая внимания на пропажу, Дазай поспешил взять следующую карточку, надеясь отвлечь внимание партнёра. — Как ты считаешь, почему нам было так хорошо вместе? — Потому что вдвоём мы могли быть самими собой. По-настоящему собой. Мы превращали слабости друг друга в силу. — Я бы не сказал лучше, Чуя. — Ребята, вы можете объяснить? — Третий голос раздался позади. — Видите ли, у нас обоих есть пунктик на собственной человечности. Моя способность называется «Неполноценный человек», я аннулирую способности других одаренных, я несу разрушение в самой своей сути. Чуя же — вместилище бога разрушения, Арахабаки, и он не чувствовал себя человеком с тех пор, как ему исполнилось семь. Что происходит, когда встречаются два осколка некогда разбитой мозаики? — Они становятся одним целым, — закончил мысль Чуя. — Так случилось и с нами. Он был моим неполноценным человеком, моя жизнь до него была запятнана смутной печалью, вместе мы были гораздо менее несчастны, чем порознь. — Это прекрасно, — не удержался оператор. — И кончено, — еле слышно прошептал Чуя. — Что ты сказал? — Что всё кончено. Между мной и тобой. — Да.. Я знаю. Стопка наконец превратилась в одну-единственную карточку, оставшуюся на столе. Когда Чуя взял её, Дазай затаил дыхание. — Осталось ли у тебя что-то от меня? — Кроме твоего сердца? — Дазай выпалил быстрее, чем успел сообразить, что говорит. Чуя застыл на месте. Потому что Дазай попал в цель. Простая, столь неловко брошенная фраза, была гораздо большим, чем пустой попыткой ещё больше усложнить ситуацию. Это было правдой, изломанной и болезненной, но слишком очевидной даже для того, от кого она должна была оставаться скрытой. — Слишком много чести для ответа на этот безвкусный каламбур. Высокомерие, надёжно маскирующее уязвимость, казалось Чуе лучшим выходом из ситуации: не подтверждение, и не отрицание. Теперь ему нужно было хотя бы попытаться изменить направление, в котором шёл этот разговор, поэтому он просто сказал, — Очевидно, я все ещё ношу перчатки, которые ты мне подарил. — Я думал, ты от них избавился. — Избавился. Вернул обратно. — Что в них особенного, Чуя? — Спросил Дазай слащавым тоном, откидываясь на спинку стула и скрестив руки на груди. — Слишком много чести, Дазай. — Кстати, это был мой вопрос. — А, верно, — Чуя пытался говорить как можно небрежнее, — А у тебя? — Я уже ответил, твоё сердце. — Думал, ты он него избавился. — Избавился. И это была его вторая и самая роковая ошибка, её послевкусие горчило на языке сильнее, чем саке, которое он мог бы предпочесть честному ответу. Дазай не мог позволить себе отвести взгляд от человека перед собой, в его глазах плескалась бесконечная усталость. Чуя заслужил правду, скрывавшуюся за стеной фальшивого безразличия. Ему просто нужен был толчок. Ещё одна услуга от человека, которому он уже так многим был обязан. — Почему ты так смотришь на меня? — Спросил Чуя, сбитый с толку тем, насколько потерянным казался Дазай. — Как «так»? — Так, будто хочешь вернуть его. — Потому что я хочу. И стена рассыпалась в пыль. — Я хочу, чтобы ты вернулся, Чуя. Я хочу, чтобы мы вернулись. Я подводил тебя больше раз, чем осмелюсь признать, и я очень сожалею об этом, — слова лились почти без усилий, когда Дазай сунул руку в карман, — я ушёл в поисках смысла только для того, чтобы обнаружить, что оставил свой смысл позади, и мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это. Дазай говорил и говорил, а Чуе казалось, что он падает в бездонную пропасть. Но чем дольше падение, тем больше оно напоминает полет. Слишком ошеломлённый, чтобы говорить, он поддался слабости и позволил себе просто слушать. Одинокая слеза оставила мокрый след на его щеке. — Я истратил твоё доверие, я держал тебя в неведении о своих чувствах, и хочу исправить это сейчас, пока у нас есть эта ночь, пока ты слушаешь меня, хотя я того не стою, так что вот тебе правда, — украденная со стола карточка появилась из-под стола, перед глазами Чуи снова промелькнул тот самый вопрос, — и тогда и до сих пор, я люблю тебя. Чуя почувствовал, как его сердце забилось в горле, когда признание осело в его сознании. — Я не знаю, что сказать, — наконец ответил он через несколько секунд. — Ты не должен ничего говорить. Просто знай, твоего ответа я буду ждать столько, сколько потребуется. — Почему ты думаешь, что я когда-нибудь дам тебе ответ? — Потому что ты лучше меня. Медленно теряя самообладание, Чуя смог вымучить из себя единственный жест — немой кивок. Даже для гравитационного манипулятора вес этого утверждения был слишком велик, поэтому он сосредоточился на дыхании. Но и это не спасало его от мыслей, бесконтрольно вьющихся в голове. Тишина начала казаться неловкой. — Хотите ли вы сказать друг другу что-нибудь ещё? — Спросил кто-то из съемочной группы, оповещая о скором окончании разговора. — Будь осторожнее, — нашел в себе силы добавить Дазай. — Что ты имеешь в виду? — Просто будь осторожнее. — Эм.. Ты тоже. — И снято! Не говоря ни слова, Чуя встал со стула и повернулся лицом к присутствующим. Плавным жестом он приподнял шляпу в знак уважения, повернулся и направился к лифту, стук его каблуков разнёсся по студии. Кнопка вызова лифта замерцала красным под давлением его пальца, пока он вновь и вновь нажимал на неё, словно пытаясь ускорить подъемный механизм. Послышался звонок, и двери открывались так мучительно медленно, что ему захотелось просто разбить окно и пройти по стене здания вниз до самого первого этажа. Тем не менее, ему нужно было казаться нормальным, и демонстрация элементарной человеческой порядочности как нельзя кстати подчеркнули бы невозмутимость, с которой он покидал съемочную площадку. Он ни разу не оглянулся, пока за ним не закрылись двери, а числа на панели над лифтом не начали постепенно стремиться к единице. Только тогда Дазай с облегчением выдохнул, осознание случившегося стало почти осязаемым. Он сказал это. Он действительно сказал это, несмотря на то, что изначально думал, что ему не хватит смелости. Рационально он понимал, насколько рискованным был этот шаг — он не привык выставлять напоказ свои уязвимости, не говоря уже о том, чтобы делать это перед группой незнакомцев, и тем более не говоря о том, чтобы записать это для сотен тысяч глаз. Иррационально он был горд, полон надежд. — Ты в порядке? — Обеспокоенно спросил оператор. — Насколько это возможно, да. — А он будет в порядке? — Да, если серьезно воспримет мою последнюю просьбу. — Что ты сделал? — Скоро узна-а-а-ете, — почти пропел Дазай, в его глазах мелькнул азарт. Запертый в кабине лифта Чуя, в свою очередь, воспользовался преимуществом замкнутого пространства, которое выдержало бы волну эмоций, бурливших в его сердце, и выпустил их наружу. До сих пор он понятия не имел, что может так ругаться. Дазай был невыносим. Этот подлый, коварный, бессовестный ублюдок снова переиграл его, и Чуя не мог это терпеть. Чего он также не мог терпеть, так это того, насколько заманчивой была мысль о том, чтобы сдаться ему. Когда лифт остановился на первом этаже, Чуя кое-как взял себя в руки, тишина ночи резонировала с тишиной, которую он почувствовал после эмоционального выплеска. Ему нужно было время подумать. А ещё ему нужно было протрезветь. С трудом держась на ногах, он вышел из здания, вдохнул холодный воздух и съёжился. Было холоднее, чем он помнил. Его машина, припаркованная через дорогу от здания, где велась съёмка, стояла бесполезным балластом, он не мог водить, не в его состоянии. И стоило ему ощутить досаду, тишину пустынных улиц Йокогамы прорезал звук. Взрыв был громким. Инстинктивно заткнув уши, Чуя замер на месте, наблюдая за пламенем, охватившим чёрный металл машины, его тело обдало жаром, не слишком сильным, чтобы обжечь, но достаточным, чтобы вытравить холод из его костей. Возникло ощущение дежавю, смешанное с растерянностью и недоумением. В нём не было гнева или смятения. Честно говоря, он должен был ожидать чего-то подобного. Ведь, несмотря на то, что приглашение на шоу было неожиданным, оно всё равно было далеко от того уровня экстравагантности, на которую был способен Дазай. Когда яркость пламени начала резать глаза, а чёрный дым растворялся во мраке ночи, он повернул направо от выхода и размеренным шагом направился к своей квартире. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так искренне улыбался. В студии же вся съёмочная группа практически прилипла к окну, обливаясь холодным потом, они наблюдали за происходящим на улице. От машины начал подниматься столб дыма, угрожая дойти до верхних этажей здания. С высоты нескольких десятков метров Чуя казался совсем маленьким, но вовсе не беззащитным или ошеломлённым. Не удивленным. Дазай смотрел, как он уходит, и был уверен в двух вещах: если бы расстояние не было слишком большим, он бы увидел, как Чуя показывает средний палец; и то, что он понял намек. Последним вопросом вечера было то, как он им распорядится. — Ты взорвал его машину, и он… он просто ушёл? Почему? — Он привык к этому. Это было не в первый раз. _____________________________ Бывшие играют в «Правду или выпивку»: Дазай Осаму и Накахара Чуя 7 456 988 просмотров Комментарии callmediablo Дазай-сан, вам ничего не нужно исправлять. thewhitetiger Я же говорил, что он уже давно тебя признал! Мы оба любим тебя! lonewolfpresident Боже, и вы туда же?! mementomori Как будто роман между членами враждующих организаций является для тебя чем-то принципиально новым. the_greatest_detective Мне даже не понадобилась моя способность, чтобы понять, что между ними что-то есть. idealsovereverything У тебя нет способности. the_greatest_detective А у тебя нет девушки.