🌒🌕🌘
2 мая 2023 г., 01:29
Самым страшным стало то, что Химеко обо всём догадалась. Возможно, она пришла к такому выводу вместе с Вельтом, потому что Келус странно пристрастился к кофе, появляясь по утрам в общем вагоне подозрительно помятым.
"Кошмары" — пытается отмазатся Первопроходец, но Химеко на это лишь склоняет голову, рассматривая практически не спавшего юношу. В её взгляде сквозит непрошенное сочувствие и ужасающее понимание. Келус едва не роняет чашку с кофе, когда девушка улыбается ему в такой манере.
"Иногда вещи нужно принимать такими, какие они есть. Вы не поможете друг другу, пока не примите своих демонов"
В её словах не было смысла, если не знать деталей. Келус не допивает свой кофе в то утро и покидает вагон, игнорируя даже попытки Пом-Пом кинуть в него шваброй за то, что он не удосужился хотя бы поздороваться. В голове юноши был бардак, несобираемый и тянущий на самое дно вселенной.
Были ли слова Химеко отправной точкой для его мыслей?
Все следующие дни проходят туманно и пусто. Он не помнит, чем занимается, кроме того, что торчит в комнате у Март, бездумно листает сделанные в путешествии фотографии и старается скрывать, как пробивает судорогой ладонь, когда он случайно натыкается на фото Дань Хэна.
В конце концов, его подвешенное состояние надоедает даже Март.
— Тебя как будто покусали грустные Вуббабу, — девушка скрещивает руки на груди и делает самое недовольное лицо, на которое способна. Келус поднимает взгляд от планшета с фотографиями и старательно кривится, изображая улыбку.
— А так?
— В Золотой театр тебя бы не взяли.
— Думаю, мне стоит потренироваться у зеркала, — бурчит себе под нос Первопроходец, вздыхая и откладывая разглядывание чужих фотографий. Легче ему никак не становилось, а предложение Март попить фирменного сока как-то энтузиазма не вызывало.
— Ты ведь знаешь, что если тебя что-то беспокоит, ты можешь поделиться этим с кем-нибудь из экипажа, — Март присаживается на собственную кровать, разглядывая сереющего лицом друга. Это не было проблемой плохого настроения или временных трудностей. Келус прекрасно знал, что да, часть своих тревог он мог бы вывалить на кого-нибудь, выслушать совет, получить ненужную дозу внимания.
Но с некоторых пор делиться подробностями своих переживаний стало труднее.
Возможно, дело в том, что Дань Хэн маячит перед глазами, даже не покидая пределы своей комнаты-архива. Юноша выдыхает и от одного воспоминания о безучастном выражении мгновенно портит настроение ещё больше.
— Да, ты права. Я постараюсь это сделать, — без намёка на искренность.
— Знаешь, твоё настроение сейчас очень схоже с тем, как Дань Хэн умалчивает всё, что думает. Может, это он — та компания, которая тебе сейчас необходима? Можете сурово помолчать, как будто проблемы решаются не словами через рот, а какой-то телепатией.
— С тем же успехом я могу вернуться на станцию и пойти разговаривать с Гертой. Не бери в голову, Март, серьёзно. Дай мне немного времени, чтобы привыкнуть к этому состоянию и всё наладится, — с этими словами Келус покидает чужую комнату, почти с сожалением возвращаясь в свою. Его попытки сбежать от одиночества вновь приводят к пустой спальне, где по ночам он просыпается то ли в лихорадке, то ли в ознобе от тех вещей, которые ему подкидывает отравленное Стеллароном сознание. Он не помнит и половины того, что видит в своих кошмарах, но от этого будто только хуже.
Каждое утро его тело пробуждается в разбитом состоянии. Каждое утро он чувствует, что призраки прошлого пытаются пробиться сквозь стену из стёртых воспоминаний. Лицо Кафки, которое он увидел одним из первых, навсегда ассоциируется с его мучительными пробуждениями. Только после сваренного Химеко кофе он мог вернуть себе осознание того, что всё в порядке и ему не нужно терзать себя тем, чего он не помнит.
Каждый из тех, кто пытался дать ему совет, был прав в какой-то степени. Келус желал понимания, а не слепого сочувствия. Ему нужно было знать, что его боль разделена с кем-то схожим.
Комнату Дань Хэна он знает лучше, чем свою собственную.
Поначалу это были просто попытки забыться в чтении. Обладатель самого мирного хобби имел в своём расположении приличный запас книг и базу данных, в которой можно было часами копаться в сохранённой информации. Келус старается занять мысли чем-то, кроме своих страхов. Теряет голову в художественный литературе, сомнительных романах, научных трудах и даже увлекается механикой космических кораблей. Это была неплохая иллюзия, но она имела один существенный минус.
Стоило ему покинуть чужую комнату, как страх почувствовать очередную не принадлежающую ему боль, возвращался. Собственная кровать ощущалась орудием пыток, а от вида пока что пустующих стен хотелось спрятаться и куда-нибудь исчезнуть.
Именно так и начались их странные, выходящие за рамки отношения. Совместное молчаливое чтение, не нарушающее границы друг друга, потом совместный приём пищи, о котором они вспоминали только благодаря Март и Пом-Пом. А потом и Келус, который настолько терял чувство времени, что засыпал прямо за рабочим столом Дань Хэна, вместо мягкости подушки предпочитая смятые листы бедной книги.
Дань Хэн молчал. Это тревожило больше всего, потому что он не обременял себя какими-то объяснениями, пока его не спрашивали. Он молчал, когда накидывал на спящего Первопроходца своё единственное одеяло. Молчал, когда они оба сидели на его подобии футона, не читая, а рассматривая голубые блики от переливов воды под стеклом его пола.
Молчал, когда они переступили эту черту.
После того, как щёлкает замок на двери, Келус сразу же сбрасывает с плеч свою накидку, зная, что им обоим плевать на порядок, пока это не касается книг. Дань Хэн привычно сидит около своей неудобной постели, поднимает спокойный взгляд на юношу.
И закрывает книгу.
Сглотнув Келус хочет спросить. Узнать, не помешал ли он, не надоело ли Хэну то, что он приходит. Не хочет ли он, в конце концов, поговорить.
Слова застревают в горле неслышимым хрипом, когда парень перед ним с режущим по сердцу спокойствием расстегивает рубашку и снимает с уха серьгу, зная, что она будет мешать. В его движениях нет ни капли сомнения или робости, словно это обыденность — раздеваться перед Келусом.
В отличие от Дань Хэна, руки Первопроходца дрожат. Он скрывает это, стягивая с себя майку и останавливаясь перед складывающим свой плащ Хэном.
Как только их взгляды встречаются, где-то под ключицами случается вспышка сверхновой. Взгляд Дань Хэна полон обжигающего холодом спокойствия, но его губы тёплые и целуют так, что создаётся какая-то особенная иллюзия. Келус жмурится и тянется ответить, задыхается, когда чувствует чужой язык и то, как его аккуратно укладывают на футон.
Его поцелуи всегда поначалу долгие. Глубокие, заставляющие дыхание сбиваться, а скулы покрываться непрошенным румянцем. Келус старается не открывать глаза, боясь, что издаст лишний, жалобный звук от того, как на него смотрят.
Нельзя целовать так мягко, а смотреть, словно даже их близость не способна задеть его чувства.
Прикосновения губ невозможно нежные, осторожные. Даже если Хэн знает, что ему позволено сейчас очень многое, он выбирает быть мягким. Выбирает оставаться в брюках, вжимаясь эрекцией в уже нуждающегося Келуса. Его волосы в беспорядке, краснота доползла до шеи, а грудь вздымается слишком быстро от одних только поцелуев — картина, достойная внимания Ледяного Дракона.
Какое же это глупое прозвище.
Когда Хэн опускается ниже и небрежно мажет губами по груди, Келус, наконец, срывается в тихий стон. Звукоизоляция в комнатах позволяла ему и большее, но каждое звучание собственной слабости болезненно для него. Хэн никогда не говорил ему молчать или быть громче, но по его смелеющим касаниям понятно, что чужие звуки ему нравятся.
Ещё ему нравится рассматривать. Доводить почти до края, а потом тормозить, заставляя задыхаться в собственном желании и ожидании продолжения. Келус забывает собственное имя, когда чувствует необходимое трение пахом, но большее он получит только после окончания созерцания.
Тонкие, длинные пальцы проводят по покрытой испариной коже, словно человек, разваливающийся на части на его футоне — произведение искусства. Хэн не слишком хорош в выражении своих эмоций, наверное, этому есть название, но Келусу достаточно взгляда, чтобы уловить то, как им любуются.
Он ведёт ладонью от самой шеи, обводит ключицы, сжимает сосок, ловя возбуждённый скулёж губами и сцеловывая немые мольбы о продолжении. Гладит, ласкает так, словно с ним по-другому и нельзя. Словно эти касания что-то значат.
Келус мог бы увидеть звёзды и без карты, только позвольте Дань Хэну вновь доводить его до точки невозврата. В прелюдии он может, наконец, забыть, о чём волнуется за дверьми этой комнаты. Ему плевать на кошмары, пока эти длинные, холодные от смазки пальцы растягивают без намёка на спешку. Какое может быть дело до всей этой ерунды, если всё, чего ему хочется — это поддерживающего рассудок прикосновения губ?
Он и не знал, что секс может быть таким тихим. В той сомнительной литературе, которая ему иногда попадалась, герои вечно сгорали от страсти и были не сдержаны. Дань Хэн теряет контроль только в том, что дышит чуть тяжелее и взглядом вдавливает в футон не хуже, чем членом. Келус выгибается в позвоночнике, дышит громко, а стонет едва слышно, держится за чужую руку, чтобы не потеряться в ощущениях и позволяет ускориться. Всё, что Хэн захочет.
Но он желает только сжимать чужие бёдра и быть так непозволительно близко, что они делят одно дыхание на двоих. От каждого толчка под веками расцветают вселенные, а в горле тонет несказанная просьба.
На пике Келус едва не раскалывается. Вспышки несуществующих звёзд фантомно слепят его разум, пока он пытается отдышаться и вернуть себе ощущение реальности. Дань Хэн отстраняется, ненадолго, а потом возвращается с тёплым, мокрым полотенцем.
— Тебе не нужно заботиться обо мне, — хрипло сопротивляется Келус, жмурясь и теряя силы на движения и мысли. В голове звенящая пустота. Ни звёзд, ни страхов. Восхитительный покой.
Именно тот, который он ищет тут уже много ночей подряд.
— Это моя инициатива, а не обязанность, — бесцветно шелестит Хэн, но неизменно помогает Келусу привести себя в порядок. Подаёт раскиданную одежду, заматывает в своё одинокое одеяло и позволяет остаться до утра.
Не было ничего правильного в том, что его пустеющую от потери памяти душу исцеляли только чужие прикосновения. Не было ничего хорошего в том, что они держали это в тайне ото всех. Наверное, даже немного в тайне от самих себя.
Келус кутается в одеяло с головой, выглядывая изподтишка и рассматривая то, как Дань Хэн возвращается к той книге, которую он читал до этого. Волосы в беспорядке от того, что кому-то очень нравится углублять поцелуи и зарываться пальцами в тёмные локоны, губы розовые и немного опухшие от того, как много они целовались. И отсутствие бо́льшей части одежды.
Как же Келусу нравится то, что он способен хоть как-то нарушить его педантичную идеальность.
— У меня что-то с лицом? — чуть хрипловато интересуется Дань Хэн, не отводя взгляда от книги. Келус испуганно дёргается, застанный врасплох. Обычно он засыпает сразу, как его заворачивают в одеяло. Но сегодня тревоги были вызваны не страхом перед кошмарами и не его моральным кризисом по поводу отсутствия воспоминаний.
— Я рассказывал тебе о том, что меня тревожит. О своих снах, о том, как меня пугает то, что я словно живу не свою жизнь.
Юноша кивает.
— Я помню. Тебя беспокоит это и сейчас?
— Нет, — их взгляды, наконец встречаются.
Это ощущается абсолютно по-другому. Они не смотрят в глаза друг другу после секса.
— Ты можешь рассказать.
— Это не то, чего я хочу сегодня, — юноша чуть сдвигается, освобождая место рядом с собой на футоне. Дань Хэн смотрит с непониманием, только добавляя сложностей своим немым вопросом. Келус и так не знает, как правильно сформулировать бардак в своём мозгу.
— Тогда что же?
— Я хочу услышать и тебя.
Это звучит скорее как просьба. Наверное, даже более робкая, чем все те постыдные вещи, которые он просит, оказываясь разложенным на футоне. Хозяин комнаты молчит, смотря сквозь Первопроходца и раздумывая над ответом дольше, чем хотелось бы.
Если бы тишиной можно было убить, Келус пал бы первым.
— Ложись спать, — брюнет отворачивается и нашаривает дрогнувшей ладонью отложенную в сторону книгу. Келус смотрит на него неверяще. Ему потребовалось столько сил и времени, чтобы выразить это. Чтобы сказать, что он не единственный, кто может показать свою слабость перед кем-то.
Ответ Дань Хэна гасит все светила и отравляет вкус даже самого получившегося у Химеко кофе.
Келус в архив больше не приходит. Этот разговор и стал причиной, по которой они перестали разговаривать. Хэн никогда не стремился к социуму сам, а юноша чувствовал себя так, будто его отвергли.
Хотя как можно отвергнуть, если никакого признания не было?
Стоило просто забыть о том, что видели и слышали только книги в архиве. Никто, кроме них двоих не знал об этих странных отношениях, родившихся из общей тяги к пониманию. Но тут скорее Келус был тем, кто что-то искал. В конце концов, Дань Хэн никогда не говорил о своём отношении ни к нему, ни к их взаимоотношениям, ни к своему прошлому. Никогда не был стороной, нуждающейся в поддержке.
Будни сереют с ужасающей скоростью. Звёзды молчаливо сочувствуют Келусу, который не знает, что ему делать с тем, что осталось на сердце. Это был первый раз, когда он действительно не мог говорить о своих чувствах и страхах. Кошмары на фоне мрачного настроения только усиливаются, изводят до отдышек и заставляют юношу просыпаться испуганным и уставшим. Он борется, борется со своими демонами, которые были в шаге от принятия им. Химеко точно всё знала. Предвидела, что ничем хорошим их интрижка не закончится.
Келус просыпается очередной ночью от почти ставшего явью ужаса и со сбитым дыханием пытается вернуть себя в реальность. В комнате темно и тихо, слабый свет от проносящихся за окном звёзд пробивается через шторы, оставляя неровные полоски на смятом в ногах одеяле. Всё спокойно. Не считая его разума.
Стук в дверь, вывевший его из сновидения, повторяется. Келус хмурится, не понимая, что могло понадобиться от него в такой поздний час. Наверняка, это какой-нибудь глупый розыгрыш, потому что кому в голову при—
В болезненно светлом коридоре спального вагона стоит Дань Хэн. Келус распахивает глаза, думая, что такого рода сны ему ещё не снились. Сознание, видимо, решило окончательно добить и так измученного Первопроходца, потому что от такой скорости пульса вполне можно и умереть.
— Что случилось? — сипло из-за недавнего сна спрашивает юноша, думая, что они могли экстренно совершить посадку и теперь требовалась помощь всего экипажа. Но Хэн только поднимает свой неспокойный взгляд, полный чего-то такого, что Келус ещё ни разу не видел.
— Могу я зайти?
— Да, конечно, — растерянно отвечает парень, пропуская полуночного гостя. Тот выглядит так, будто ещё не ложился, но свой плащ почему-то не стал брать. Такой вид привычен исключительно в комнате самого Хэна.
Брюнет борется с собой, это видно по тому, как он не знает, куда деть руки, останавливается около кровати и оборачивается, хмурясь от собственного поведения.
— Есть вещи, о которых я сознательно не желаю вспоминать. Порой я завидую тому, что твоя жизнь напоминает вторую попытку. Чистый лист, с которым ты волен делать всё, что пожелаешь. Мне, правда, казалось, что это подарок от судьбы.
Келус сглатывает и закрывает дверь. Голос парня напротив непривычно дрожит. Он вдруг выглядит ни разу не идеальным, неспокойным, не тем, кто всегда имеет твёрдую руку и ясный разум.
— Но потом я понял, что это для тебя так же мучительно, как для меня знание о своих ошибках и сожалениях. Я позволил себе думать, что мы найдём общий язык, переживая схожий опыт, но с разных сторон, — он замолкает, а потом вдруг садится на край чужой кровати. Если знать Хэна достаточно, можно понять, что это действие ему несвойственно, — и ошибся. Мы не поймём друг друга...
По внутренней вселенной Келуса идёт трещина.
— ...пока ты не услышишь меня так же ясно, как я тебя. Позволишь мне остаться сегодня? — во всегда ровном, уверенном голосе звучат просьба и надежда. То, на что Хэну потребовалось чёрт знает, сколько световых лет.
Были ли столкновения звёзд только в сердце у Первопроходца, или же это резонанс с тем, что происходило за пределами Звёздного экспресса, Келус не знает.
Не знает, готов ли кто-нибудь из них сломать стену из недомолвок.
Знает только, что закроет уши любой любопытной звезде, которая решит подслушать чужое откровение. Он позволяет остаться Дань Хэну в своей комнате в ту ночь.
И сделает это ещё бесчисленное количество раз.
