Я люблю!

      Море своим дыханием успокаивало бурю в груди Тахира, но он успокаиваться не желал. Притаившись за оградою, он прислушивался к деланно неторопливому разговору и вглядывался в тщедушную фигуру Ведата, вставшего на нижнюю ступень лестницы. Его улыбка была, как всегда, благодушной, а у Тахира в горле замирал рык, стоило Ведату заговорить. Из него тянула силы эта фальшивая расположенность, и, от ярости задыхаясь, он вцепился в ограду, тяжёлым дыханием запечатав рык.       Всё больше пахло морем поветрие. Вдохнуть бы жадно! Он вдыхал, не мог надышаться. Словно поветрие, нанося запах, приносило с собой и шёпот: «Не сдавайся, борись, будь по-прежнему яростен, как волна Чёрного моря в бурю». Он сам себе кивал. От этого пленяющего воздуха он ощущал силу небывалую и прочную, грудь его поднимающую, плечи распрямляющую.       Он следил за каждым движением, происходящим на газоне. Вдруг Ведат приблизился к Нефес и… поцеловал её в губы.       – Ты не смеешь целовать женщину, которую я люблю! – С этими словами он пошёл к ним.       Он обесчувствел, но кровь обжигала голову. Он не заметил, как Нефес оттолкнула Ведата и его, хохочущего, ударил в грудь брат Мидхат. Он видел только его лицо, на мгновение с дрожащею усмешкой мотнувшееся вбок. Одним ударом он врезался в грудь Ведата. Снизу мелькнула его голову, и Тахир бил ещё и ещё, опрокинул на ступени и на его попытку подняться наступил ему на ногу, выплёвывая через зубы: «Мерзавец!»       – Н-не смеешь, не смеешь, понял, бесчестный, не смеешь?       Он замер над ним со стиснутыми кулаками и, разглядев взметывающиеся ресницы, обрушил на его щёку удар. Покончить с этим раз и навсегда! Раз и навсегда!.. Жить он не сможет, если не покончит с этим! Он не может защитить Нефес, а чувствует её дыхание, сбитое, рваное, тяжёлое! Он метался в куполе злости и раздражения, в котором жил уже давно, и пытался пробить его стены – на лице Ведата появлялись синяки… Он нападал на лежащего, отыскивая в глазах то, что могло раззадорить его гнев. Убить, убить сейчас, не церемонясь, не ища предлогов, не думая, не думая, не думая! Не жажда крови, а бессилие бесновалось в Тахире.       – Тахир, сумасшедший Тахир! – Схватили его сзади за плечи, но он с рыком сбросил руки.       Он уже хотел вновь броситься на Ведата, но, замахиваясь, краем глаза увидел Нефес. Её, очень бледную, обнимала за плечи Эсма, а Нефес повторяла: «Нет, нет, нет». Стало ли Нефес жаль этого бесчестного или она, обессиленная, просила его поберечь себя, Тахир не знал, но не смог вновь броситься на Ведата. Он сплюнул в сторону, прожёг взглядом поднявшуюся фигуру, и в два шага приблизился к Нефес, окликнул. Она не ответила. Нефес рухнула на колени, и Эсма поддержала её за плечо, а Тахир присел перед нею на корточки и, не в силах взяться даже за её руку, звал её по имени: «Нефес, моя Нефес…»       Раздался смех. Тахир, оглянувшись на Ведата, втянул раздувшимися ноздрями воздух и, тотчас же прижав её к себе, поднял. Но он не мог обхватить её крепко. Её шёпот, обессиленный, задушенный, тихий-тихий, дрожал у его лица, и он слышал в нём своё имя: «Тахир». Но он, стиснув в кулаках её куртку, не прикасался, однако же, к её спине. Он слышал её просьбы и, на мгновение различая, сразу же забывал о них. Он хотел только не обидеть её, не прижать слишком сильно, не напомнить… Не напомнить. Он кивнул Эсме и брату Мидхату, по-прежнему державшему пистолет наведённым на охранников.       – Брат Мидхат, забери Йигита. Эсма! – Она, окинув взглядом прищуренным глаз собравшихся на крыльце и лужайке, пошла за ним бодрым шагом. Нефес тоже шагала сама. Тахир видел её мокрые глаза, сплывшую тушь; у ворот приостановился. К ним уже спешно шёл брат Мидхат, держа на руках Йигита, который обхватил руками его шею.       – Лев мой… – прошептал Тахир. На мгновение мелькнувшая на лице Йигита радость сменилась подрагиванием губ, которыми он шепнул:       – Брат Тахир, что с мамой? – При этом он на маму и глядел. Тахир отпустил её плечи, с тихим кивком заглянув в глаза, и она шагнула к сыну.       – Сыночек, мне стало нехорошо.       – Как всегда? – Дрожащим голоском поинтересовался Йигит, переводя взгляд с мамы на брата Тахира.       – Нет, не как всегда, сыночек. У меня просто закружилась голова.       Тахир покашлял:       – Ты в порядке? Можешь стоять?       – Конечно же, сумасшедший Тахир! – Но глаза её оставались тусклыми.       Он отступил на шаг и прислонился к машине. Нефес взяла Йигита на руки из рук брата Мидхата, который, посмеиваясь в усы, только теперь смог убрать в кобуру пистолет. Держа сына на руках, Нефес слегка отклонила голову назад и, гордо улыбаясь и глядя в глаза сыну, поцеловала его в нос, в щёки, в глаза.       Бессилие, что страшнее греха, продолжило терзать Тахира. Криком заставив Нефес с сыном сесть в машину, он сказал брату Мидхату отправляться на службу, а Эсме – передать дяде Осману, что он забирает с собой его дочь. Эсма в первое же мгновение попыталась спорить, но он резким «Эсма!» заставил её замолчать и кивнул на дом, на крыльце которого всё ещё стоял Ведат, опирающийся на руку Айшан.       – Пусть Нефес несколько дней побудет вдали от всего этого.       – Ладно, безумный. Но где вы всё-таки будете?       – На равнине, мы будем на равнине. В домике учителя Османа.       – Везде-то ты как дома, безумец, – осуждающе вздохнула Эсма.       Он развёл руками, но улыбнулся ей.       Эсма пошла к своей машине, а Тахир сел в свою. В зеркале заднего вида он поймал всё тот же тусклый взгляд – один взгляд. Сейчас её глаза казались зеленоватыми и, наклонившись вместе с лицом, взирали на него в упор. Он опустил взгляд и вставил ключ в замок зажигания дрожащими пальцами, под конец стукнув по нему. В ответ ключ жалостливо бренькнул. Тахир потёр руками пылающую шею, взлохматил волосы и, стащив с плеч, кинул на соседнее сидение куртку. Поворачивая ключ, он последний раз взглянул на усадьбу, на ещё стоявшие на крыльце фигуры, которые он уже не пытался различать… только совестью чувствовал, что Ведат ещё там.       До двадцати девяти лет он жил честно, а сейчас не мог ничего сделать с разбойниками, что пришли на его землю. А поэтому не мог сказать любимой женщине, как любит её. Взглядом лишь он мог объяснял, как любит. Не дрожащими на губах словами, не клокочущим во рту жаром, кривящим губы, не руками, которыми бы желал гладить её волосы. Всё это тлело, и он горел от бессилия. Сейчас, заводя машину, он низко наклонил голову, не желая, чтобы мелькнуло его отражение в зеркале заднего вида. Он стиснул челюсти, запястьем врезался в руль и поехал.       Нефес переговаривалась с Йигитом. Он вслушивался в звучание её ласкового голоса, в котором не звучали ни печаль, ни ужас, хотя не мог расслышать ни одного слова. Точно не было той минуты. Но он видел, как она шевелит губами – вытягивает их, не касается ими друг друга, тяжело выдыхает. Полыхнуло в его груди: «Оставьте меня!», – когда его плеча коснулась ладонь и, развернув голову, он оказался совсем близко от её лица… Он лишь втянул воздух.       Раздался громкий гудок, и, обернув голову, Тахир увидел мчащуюся на него машину и повернул на дорогу вдоль моря.       – Чёрт, Нефес!       – Прости, Тахир! – воскликнула она, и в зеркале он увидел её лицо, полное волнение.       – Чего ты хотела?       – Тахир, – сказала она медленно, – я знаю, ты злишься…       – Злюсь! – И прибавил поспешно: – Конечно же, не на тебя!       – Ты мог бы остановиться на берегу? Пожалуйста, – сказала она, выдыхая сквозь приоткрытые губы.       Тахир съехал на обочину. Нефес же, погладил по волосам сына, на мгновение прижалась к его волосам щекою и вздохнула, а потом, поймав в зеркале взгляд качнувшего головою Тахира, вышла из машины. Тахир видел, как она шла по берегу медленным шагом, немного с развальцой, опустив в карманы руки. У воды она присела на корточки, наклонилась… зачерпнула полные ладони воды. А потом, опуская плечи, обхватила колени руками.       – Йигит! – Обернулся Тахир с улыбкою, но глаза его были абсолютно незрячие – влажные, потемневшие. – Ты ведь не обидишься, если я тоже выйду?       – Конечно же нет, брат Тахир! – выкрикнул Йигит. Тахир ещё раз, сильно щурясь, улыбнулся ему и протянул руку потрепать по волосам.       Нефес он нашёл сидящей на берегу. Он старался ступать как можно тише, но она всё равно обернулась, взглянула сначала на его ноги, потом на лицо… Её лицо блестело от воды, даже ворот свитера промок. Её глаза смотрели по-новому – чуть-чуть покраснели, ресницы были мокрые, тушь смылась, но взгляд был свежий и прямой. Он вздохнул, как бы подтверждая её безмолвный вопрос: «Ты здесь?» и не отвечая на второй: «Зачем?» – и подошёл к самой воде. Волна коснулась его ботинок, а как она отошла, он низко наклонился и умыл лицо. Боковым зрением всё видя лицо Нефес, он плюхнулся рядом с нею, но на её взгляд краешком глаза не ответил, даже на её вздох не ответил, хотя внутри у него всё перевернулось. Он смотрел на Чёрное море, всё не видя его, не видя. От боли он ослеп. Видеть то же, что всегда, не в силах справиться с бедою… Вся его жизнь была здесь, на Чёрном море, и на него он не мог взглянуть без стыда, ужасного и неподкупного, намного страшнее того судьи, что хотел осудить его за похищение.       – Почему, Тахир?..       – Что «почему», Нефес? Выражайся конкретнее! – Но, не давая ей, вдохнувшей, продолжить, сказал: – Почему Чёрное море терпит этих бесчестных на своём берегу?.. Оно лишь ждёт моменты, чтобы смыкать их окончательно, и, о Аллах, я надеюсь…       – Нет, Тахир, я не про это. Почему ты… любишь меня? Ты сказал это даже Ведату.       – Ты это слышала?       – Тахир, ты не ответил на вопрос.       – Я что, даже уточнить не могу?       – Я тебя не понимаю.       – Я спросил: «Ты это слышала?»       – Безумный Тахир, раз я спрашиваю, значит слышала! Но я не понимаю, за что ты меня любишь!       Он развернулся к ней, отыскивая её взгляд. Но она взглянула на него прямо, как всегда: не таясь, лишь сдерживая на губах тихие вздохи. В это мгновение её глаза стали голубыми, совсем как волна… такие же полупрозрачные, потерявшиеся в тенях, что отбрасывало на её лицо солнце. Он жадно впился в него глазами, не внимая собственному бьющему сердцу, но так и не смог взять её за ладони, которые она положила на свои колени. Отсветы солнца плескались, как в воде, в её струящихся по плечам волосам, теплом дышал её облик. Он выдохнул, хмуря лоб, прищуриваясь, вглядываясь в её лицо, улыбаясь… Вновь он коснулся взглядом её губ, слегка треснувших, и сказал резко:       – Не говори глупостей, Нефес!       – Не любишь?       – Не спрашивай, почему люблю. Люблю, и точка!       – Хорошо, – покивала она.       Они молчали. Он взъерошил волосы, запрокинул голову и отыскал на небе солнце.       – В тот вечер я уже полюбил тебя, – и, почувствовав, как шевельнулась её куртка, продолжил дрогнувшим голосом, впиваясь взглядом в море, сильно щурясь. – А, увидев в своём багажнике, кажется, сошёл с ума. Не от счастья, нет… от ярости, я же безумный Тахир. Ты говорила, что я никогда не напоминал тебе его, но даже сейчас я боюсь… боюсь сказать… потому что напугаю! Тебя нельзя держать за руку, целовать, л-любить…       Нефес выдохнула, опуская голову…       – Я хотел сделать тебе предложение, когда расстроилась помолвка с Мерджан. Но я… не смог. Тебе в ту ночь приснился кошмар, я бы напуган даже, наверно, больше, чем ты… Тебя нужно оберегать. Учитель Осман сказал, что мне нужно исцелить твои раны, прежде чем я предложу тебе стать супругами, но я не могу исцелить их, они слишком глубокие. Не могу сделать так, чтобы Ведат к тебе не приближался! Он тебе опять делает больно… Значит, я не могу любить.       Он понимал каждое слово, какое произносил, и не легче ему делалось, а тяжелее. Он поверял Нефес то, что носил в себя неделями, и, расставаясь с этими словами, чувствовал, как делается беззащитнее и слабее. Он прикрыл глаза от солнца, и жар солнечных зайчиков, отскочивших от воды, трогал его лицо, и сразу же брызги волны касались его щёк, и он вздыхал… Нефес тоже молчала.       Тахир и не ждал от неё слов, но всё-таки неловко ему было, что она никак не отозвалась на его признание. Но он напомнил себе, что клялся никогда не требовать ответа. И он не потребует.       Он открыл глаза.       Нефес сидела уже не на корточках, а, как и он, на ягодицах. Голова её была наклонена набок, и ветер трогал её волосы, к которым и она притрагивалась пальцами… осторожными движениями, выцепляя по прядке и теряя её, она водила в воздухе рукою и, казалось, не дышала.       – Нефес!       А она вскинула на него глаза, вгляделась в его лицо так пристально, что на переносице у неё появилась маленькая морщина; она всматривалась в него, точно в любимого… Иногда Асие так смотрела на брату Мустафу, когда тот был перед ней виноватый. А у Нефес взгляд был очень внимательный, растревоженный, уставший. Но что-то ещё, чего Тахир никак не мог понять, затаивая дыхание, сквозило в этом чудном взгляде. Он, повинуясь больше инстинкту, чем мысли, спросил её:       – А если бы я тебя всё-таки спросил, то что бы ты ответила?       Она улыбнулась, начиная тихо смеяться:       – А я бы ответила, что люблю безумного Тахира!       Бессилием ещё полный, он улыбнулся ей и фыркнул, и она, к его удивлению, тоже стала улыбаться шире. Всё тем же золотистым блеском наполнялись её глаза. Тахир сел к ней ближе. Он улыбался ей шире и шире и ловил такой же улыбчивый взгляд в ответ. Наконец он засмеялся. А она уже давно, тихо, полувздохами смеющаяся, прикрыла глаза, наклонилась и стала к нему так близко, что около его губ оказались её волосы. Он выпрямился, вздохнул, глядя на них сияющим взором, а Нефес порывисто прижалась к нему. Он не понимал, что означало её признание, быть может, и не то, чего бы он хотел, быть может, она пыталась ему сказать, как всегда, что никогда не станет портить ему жизнь… Сейчас это не главное!       Самое главное было то, что он услышал эти слова. И даже, возможно, всё не так безнадёжно, как он считал, и вдвоём они смогут преодолеть всё… Что такое это «всё», он не смог бы назвать, слишком оно всеобъемлюще… Но если эта женщина возьмёт его за руку и опять скажет, что любит безумного Тахира, он переживёт всё, потому что весь мир ему заменит она.