p.s. на случай зомби-апокалипсиса

Тихо. Арсений сидит на полу. В руках мерно вибрирует перемоткой потертый кассетный плеер, то и дело поскрипывая и заедая, но упорно возвращая пленку к началу. Если верить оборотной стороне вкладыша, на кассете должен быть микстейп из семи песен. Тема же остается загадкой — название и примечание, записанные размашистым почерком, не поддаются расшифровке ни под каким углом. Тут только предполагать, о чем же думал человек, когда выбрал именно эти семь песен. Арсений внутренне ликует — кассет с какой-то историей не попадалось давно. Дневное апрельское солнце пробирается сквозь разбитые окна и бликует на рассыпанных по деревянному полу осколках. Там же валяются подвески от люстры, что добавляют радужных красок в причудливые световые узоры на стенах и вещах. Взгляд бездумно цепляется за летающие в воздухе частички пыли — и моргать хочется как-то медленнее. В винтажных магазинах было по-хорошему спокойно, а не как в многоквартирных домах, где все кричало о случившейся мировой трагедии. Арсений невольно вздрагивает от недавнего воспоминания об одной из квартир, где детская комната полнилась выцветшими от солнца вещами для новорожденного малыша — нераспакованными упаковками салфеток и памперсов, только купленными бутылочками и сосками, маленькими рубашками и пеленками. А вот в винтажках ощущался скачок во времени почти умиротворенный — давно неиспользуемые и забытые вещи, пусть и были покрыты толстым слоем пыли и грязи, но казались донельзя уместными. И не вызывали желания разреветься на месте. Даже фотографии в толстых альбомах и помятых конвертах не были пугающим актом застывшего времени так, как это случалось с занесенными пылью полароидными снимками на стенах когда-то жилых квартир. Люди там улыбались, ездили в отпуска, отмечали праздники и не задумывались о том, что следующий день может стать одним из последних. Их выдернули из привычной обстановки и насильно поставили перед выбором жизни и смерти, пока заложенные в винтажку фотографии излучали добровольное смирение с течением времени. Арсений лишь ненадолго позволяет себе представить, как этот винтажный магазин ощущался раньше. Кто сидел за прилавком? Как часто сюда заходили люди? А покупали ли что-то? Получалось ли с таким же спокойствием и благодарностью смотреть на чужие фотографии, что не вызывали чувство экзистенциального ужаса, или было не по себе? Воля воображению дается на пару секунд — а возвращает на шесть лет назад. Мир рухнул быстро — как завещали в фильмах и книгах. Арсений покадрово помнит день, когда все началось — казалось, самая обычная среда. Помнит, как лег поздно и проснулся в восемь утра от дрели соседей сверху. Помнит, как умывался, глядя на увеличившиеся синяки под глазами и брызги воды на зеркале. Помнит, как рылся в холодильнике в поисках йогурта, параллельно пытаясь придумать тезисы для курсовой. Помнит, как информация не желала складываться во что-то приличное, но дедлайн был близко и написать хоть что-то было необходимо. Помнит, как включенный на фоне плейлист внезапно перебили громкие крики и взрывы за окном. В такое сначала не очень веришь, скептично пялишься на улицу, а когда находишь в сети первые кадры, снятые очевидцами — кровь застывает в жилах. Волна паники разрастается от груди, схватывая спазмами живот, и нарушает связность мыслей. Тогда же становится понятно, что отголоски новостей, гуляющих по интернету последнюю неделю, были не фейком. Не чьей-то пародией на полюбившееся постапокалиптические фильмы. Как такое могло произойти? Не могло ведь. Первые дни апокалипсиса были пропитаны страхом смерти и звенящей паникой. Люди ломились в магазины, сметая с полок все, что может понадобиться, когда входные двери квартир будут заперты на все замки и для надежности заставлены комодами и шкафами. Они не оставляли денег, били витрины, роняли и топтали тех, кто двигался слишком медленно. Тогда мало кто понимал, что за вирус вспыхнул и как быстро тот распространяется — миром овладевал хаос, и он же ускорял разрушение. Арсений звонил родителям, где отец строгим голосом говорил не сметь покидать квартиру — сожаление о разделяющих тысячах километрах было удушающим. А может получится доехать до них? А может пронесет? На городе поставили оцепление. Люди пытались бежать, не зная, где безопасно. Люди ругались с властями, пока стояли в длиннющих пробках на перекрытых выездах. Люди друг другу не доверяли и, видя угрозу в каждом, отказывались помогать. Арсений звонил Сереже, что тоже ничего не понимал и дышал через раз, стараясь поскорее собрать сумку и выдвинуться к другу — страшно было увидеть на пороге зараженного. Может это все снится? Может происходит не с ними? В суматохе плакал соседский ребенок. Правда оказалась в том, что столкнувшись с глобальной катастрофой один на один, получается вести себя не лучше героев низкопробных хорроров — психика защищалась и вытесняла здравые мысли, оставляя череду сомнений и опрометчивые поступки. Арсений листал новостную ленту с тысячами видео и читал сотни комментариев паникующих по всему миру — с каждой секундой масштаб становился все более пугающим, затрагивая крупные и малые города. Это не было шуткой. Люди правда заживо съедали друг друга. Мир разрушался — Арсений следил за этим, пока интернет еще работал, судорожно собирая сумку на случай, когда будет вынужден покинуть квартиру. А вдруг не придется? Вдруг получится переждать? За окном продолжали звучать сирены и крики. Арсений мысленно благодарил себя, что вчера сходил в магазин и закупился продуктами, и очень надеялся, что происходящее мракобесие закончится через пару дней. Первым делом кидал во внутренний карман рюкзака документы, следом пихал одежду и побольше тряпок — увидев старую футболку отца, вспомнил про биту в глубине шкафа и достал ту, положив на видное место. Пересобирал аптечку, выкидывая просроченное и складывая блистеры и бутылочки компактнее, даже нашел завалявшийся в ящике эластичный бинт. Пытался понять, в чем еще будет острая необходимость, и беспокойно оглядывался на дверь в ожидании Сережи. Сейчас Арсению смешно — кому в постапокалипсисе могут понадобиться документы? Хотя он их все равно таскает с собой по старой привычке. Тогда он не действовал на поводу у эмоций, хотя безумно хотелось забиться в угол, и не давал себе полностью отключить голову, но руки било дрожью и чувствительные глаза предательски слезились. Арсений обнимал пришедшего Сережу отчаянно, видел в его глазах такой же страх, а на плече тяжелый рюкзак. И пытался-пытался найти что-то, что позволит принять происходящее за несмешную шутку. Не находил. До отключения связи чудом успел получить сообщение мамы с текстом: «Мы тебя любим». Ответить не получилось. Сейчас тихо. Сейчас можно спокойно ждать перемотки кассеты. Сейчас, сидя на пыльном полу винтажки, Арсений уже не переживает о потерянных в отрицании часах — о тех, что в теории мог уделить чему-то более стоящему и важному — но в первые месяцы винил себя за каждую потраченную впустую минуту. Им с Сережей тогда правда пришлось уйти из квартиры, потому что в соседних слышался рев зараженных, сквозь вентиляцию просачивался отвратительный запах, а припасы кончались. Арсений забрал с собой рюкзак и единственную распечатанную фотографию с холодильника. С семьей. Вестей больше не было. Позади оставался приютивший их для веселой поры студенчества город — Арсению с Сережей тогда чудом удалось выбраться, но несмотря на необходимость быть тише, лишь бы не привлекать внимание, голос был сорван от постоянных ссор. Ежедневно хотелось прокашляться и протереть глаза до состояния, когда получится проснуться от обрушившегося кошмара. Костяшки рук саднило, ноги гудели и все вокруг становилось триггером. Тогда же хотелось все бросить, закончить для себя этот кошмар и не бояться за жизнь свою и чужую — только знали оба, что если уйдет один, второй без него не справится. Надежда сгорала — но подходя к краю моста и видя мольбу в чужих глазах, хотелось жить и бороться. Не зря ведь они столько времени со всем справлялись. Через месяц по радио передавали информацию о лагере в родном городе — среди выживших так и не прозвучало фамилий их с Сережей семей. Ни через месяц, ни через три. Продолжали ругаться, но держались рядом так крепко, что когда пришел черед осознания потери близких, потери прежних жизней, потери всего — признали друг за другом негласный смысл. Без смысла в постапокалипсисе не выжить — не за что и не ради кого бороться. Ссор почти не осталось. Каждый из них сроднился с внутренними надрывными криками — с теми самыми, что было видно в блестящей радужке. Так и остались. Рядом, молчаливой поддержкой в надежде на выживание — в родной город какое-то время решили не возвращаться. Окончательно принять происходящее и пережить столько потерь за раз получилось за полтора года. Тогда уже были проверены квартиры в родном городе, произнесено осмысленное и тихое прощание, а самые памятные вещи взяты с собой. Арсений впервые искренне и неуверенно улыбнулся под звуки гитары, что Сережа нашел в старом торговом центре — смотрел на догорающее пламя заката и думал, что даже в этом мире возможно жить, а не только выживать. Сережа глядел на него неверяще лишь пару секунд, тут же спрятав ответную улыбку в аккордах «травы у дома». Примерно тогда же появился плеер. Еще не потертый, с наклейкой-звездочкой на корпусе и найденный в чьей-то квартире с небольшой коробкой кассет. С тех пор, бродя по миру, Арсений собирал кассеты и батарейки. Превратил маленькую коробку в большую коллекцию разной-разной музыки. Брал даже то, что не любил в конкретный момент, и оставлял то, чем не проникся с первого прослушивания — неизвестно сколько лет пройдет и каким он сам будет через пару месяцев, может однажды что-то из этого станет играть на повторе. Носить коллекцию с собой было проблематично, но наличие какого-никакого кочевого лагеря давало возможность создавать новые увлечения. Пыль в воздухе заставляет тихо чихнуть и вынырнуть из воспоминаний. Следом щелкает кассетник — Арсений заносит палец над кнопкой воспроизведения и тут же оставляет эту затею, вздыхая. Наушники наматывает на плеер. Две оставшиеся кассеты и несколько батареек кладет в рюкзак. Чуть дольше задерживает в руке здесь же найденные часы. Те на кожаном коричневом ремешке и с целым циферблатом идеально подойдут на замену нынешним побитым жизнью часам Сережи. Арсений улыбается мысли, что нашел для друга обновку — тот ему в прошлый раз где-то откопал кассету с Эминемом. Плеер отправляется в рюкзак вслед за часами. В нынешнем мире опрометчиво лишать себя возможности четко слышать все звуки вокруг, если безопасность при этом шаткая — зараженных все еще было много, а некоторые вовсе мутировали — придется терпеть до лагеря. Будто в подтверждение благоразумности под чьими-то шагами на улице шуршат листья, Арсений рефлекторно вынимает пистолет, тут же снимая с предохранителя, и направляет на дверь, медленно поднимаясь на ноги. — Это я, это я, — предупреждающе говорят за окном. — Нашел что-нибудь? Еще был Антон. — Да, три новые, остальные у меня уже есть, — Арсений выдыхает, засовывая вновь разряженный пистолет в кобуру, и, садясь обратно, подтягивает колени к груди. — Тут даже микстейп нашелся. — Покажешь? — Антон опускается рядом, протягивая бутылку воды с крышкой, и облегченно выдыхает, разминая гудящие от долгой ходьбы ноги. Арсений отвечает благодарным взглядом и делает пару глотков, нащупывая рядом пластиковую коробочку, что не успел убрать в рюкзак: — Там название нечитаемое какое-то. Встреча с Антоном была обыденной для постапокалипсиса. Тогда прошло три года, полтора из них жили лагерем из пяти человек, отправляясь в совместные вылазки для мониторинга безопасности и пополнения припасов. Андрей — в прошлом врач-хирург и уже универсальный врач в постапокалипсисе — очень просил поискать побольше лекарств и медицинских инструментов. Тогда же на радостях от найденной в киоске у въезда актуальной карты местности Сережа предложил остаться в новом городе подольше и не захватывать для изучения территорию за ним. Арсению крыть было нечем — по зданиям лазить было приятнее, чем по лесам с одинаковыми деревьями, а с точным расположением аптек и больниц был большой шанс справиться с основным поручением быстро и просто поискать что-то интересное. Вернулись они тогда тем же вечером, зачистив с две дюжины аптек и штук восемь больниц — пошли на шум, а в итоге нашли двух человек. Живых. Незараженных. У Антона пуля была в боку, выглядел он совсем неважно, на пистолет в лицо даже не реагировал толком, а вот его подруга — Катя — тогда оставила Сереже глубокий порез на руке, ставший впоследствии шрамом. Лагерю не то чтобы нужно было пополнение — специально никого не искали, слаженно работали и мобильно передвигались, уладив конфликты где-то на старте. Но тогда Арсений на спине тащил Антона к их врачу и мысленно извинялся за такой бонус к добытым медицинским припасам. Катя шла рядом, смотрела с подозрением, но после помощи единственному дорогому человеку выдала их историю целиком. Друзья со времен, когда ни о каких зараженных речи не шло. Сбежали из лагеря на юге, где местный лидер — в прошлом кто-то с верхушки — перегибал с репрессиями и морил людей голодом. Естественно, никто Катю с Антоном просто так не отпустил — чудом оторвались и выжили, но не факт, что про них забудут. И пока уже подлеченный Антон справлялся с лихорадкой от инфекции, проходило собрание. То ли личная история, ударившая по воспоминаниям, за этим стояла, то ли просто эмпатия сработала — но тогда Андрей выдвинул предложение позвать беглецов в лагерь. К удивлению, никто против не был, хоть и относились с недоверием поначалу. Так их стало семеро. А дальше шли месяцы узнавания и долгие разговоры. Арсений, сам того не замечая, тянулся к новым людям и проникался все больше. Про семью говорили наедине и не много, но трепетно — Антон себя корил, что не сберег сестру и маму, хотя вины его в случившемся не было, до конца не переболело. А Катя в принципе молчала на эту тему, смотря на золотое кольцо на пальце и после тоскливо вдаль, но травила истории о мирном времени так, что действительно хотелось смеяться, а не страдать. Сейчас — спустя почти два года со встречи — Арсений смотрит на примятые кепкой кудряшки, что торчат тут и там, на родинку на кончике прямого носа, на прекрасный профиль в контровом свете, на пухлые губы, проговаривающие варианты слов, на искрящиеся зеленью и задумчивые глаза — и думает, что у него не было шансов устоять перед Антоном. Поначалу угрюмый, тот так искренне улыбался с попыток Арсения в шутки, спустя время стал и вовсе смеяться, давая понять, что юмор удавался. Трепетно обнимал, когда во сны врывались кошмары, и не выпускал руки, пока дыхание не становилось ровным. Прикрывал, лишь бы Арсению не приходилось часто перезаряжать оружие, когда выбитое плечо приносило боль при малейшем движении. Возвращал ясность рассудка, когда для экономии времени существовал риск подвергнуть опасности жизнь больше, чем происходило ежедневно. В этой точке они уже прошли через окончательное принятие — Арсений помог Антону свыкнуться с мыслью, что близких больше нет, расщепив на атомы чувство вины. Вернуть ощущение себя как кого-то несомненно важного и достойного жизни просто по факту существования, а не за какие-то заслуги. Справиться с внутренними и внешними ранениями если не до конца, то до той точки, когда с этим можно было нормально жить. Уже невероятно важные друг для друга люди, полностью осознающие чувства и стоящие спиной к спине на страже любой опасности — они могли смотреть друг другу в глаза и видеть там любовь, а не отчаяние. Доверяющие и переживающие, заботливые и внимательные, проявляющие всю доступную нежность, не растрачивая время — они держались за руки так крепко, что в итоге скреплялись душами. Антон был волшебным — Арсений ни секунды не жалел, что обрел еще один смысл. За этим влюбленным разглядыванием Арсений замечает на чужой щеке темный след и осторожно вытирает тот большим пальцем. — Что там? — Антон рефлекторно касается щеки в том же месте, но взгляда не поднимает, пытаясь разобрать все слова на вкладыше. — Грязь была, — и нежность слышится в голосе. — Я понял! — тут же звучит восторженно и с неверящим смехом. — «Мое признание. Постскриптум: на случай зомби-апокалипсиса». Это же надо было так события пробить… И теперь Арсений тоже разбирает эти надписи, в удивлении поднимая брови, и хмыкает, падая лбом на чужое плечо: — Ну все, это теперь лучшая кассета в коллекции. — Заберешь? — Антон задумчиво уточняет. — Думаешь признание неактуально? — Ну-у-у, да? — Арсений обнимает Антона, складывая руки друг на друга на противоположном плече. — Она бы вряд ли здесь тогда валялась. — Прям валялась? — Прям валялась. Антон смеется, стараясь не дергать плечом, чтобы Арсений не ударился об косточку лбом, и смутно припоминает пару песен из списка, но одну выхватывая отчетливо — она была заслушана до дыр в не самые легкие времена. Смех стихает как-то неловко. Арсений замечает это почти сразу, тоже принимается читать список и понимает. Обычно, когда опасность перестает дышать прямо в спину — приходит страх. В тот момент, когда больше не нужно постоянно быть в тонусе и недрогнувшей рукой стрелять сразу на поражение, а можно выпустить оружие из рук и прилечь поспать дольше, чем на пару часов. Когда больше не нужно рассчитывать путь на сотни шагов вперед и питаться через раз, а можно почувствовать воздух в легких и что-то кроме инстинкта самосохранения, найдя пару банок еще съедобных консервов. Страх окутывает и заставляет задавать кучу вопросов и прокручивать десятки сценариев под лозунгом «а что если», руша выстроенную в напряжении рутину. Такой период они проживали всем лагерем, переживая новую волну кошмаров и ссор. Воспоминания об этом приятными не были, но были важными в череде бесконечного постапокалипсиса, где даты и числа перестали иметь значение. Они научили слушать друг друга и расслабляться, завершив полную адаптацию к новым условиям жизни, и открыли с новых сторон даже тех, кто был рядом не один год до этого. Сплотили куда сильнее, чем ранения и вылазки на разведку до этого. Антон и Арсений тогда заслушали до потертости в пленке одну из песен коллекции — пропевали «don't let me go» доверительным шепотом. — Нужно возвращаться, — Антон сверяется с часами, улыбаясь тому факту, что в прошлом у них получилось справиться с кризисом. — Закат через пару часов. — Надо бы, — Арсений со вздохом встает и нащупывает в кармане подарок. — Только у меня есть для тебя кое-что. Пока Антон поднимается и встает рядом, остановить себя от загадочного выражения лица и намеренного оттягивания времени не получается, но Арсений сдается под взглядом прищуренных глаз и прокашливается для торжественности, отряхивая замеченную пыль на джинсах. Забавно даже, как брезгливость сдала позиции перед приспособлением к жизни после глобальной катастрофы. — Дай ладонь, — Арсений предвкушает реакцию и смотрит по-лисьи, чуть склонив голову вперед, когда Антон выполняет сказанное. — Колечко тебе в коллекцию. На ладони оказывается кольцо с каким-то зеленым камнем, чье название за неимением бирки и опознавательных надписей можно только предполагать, даже в том, что метал в основе являлся серебром приходилось сомневаться, но горящие восторгом чужие глаза, пожалуй, лучшая награда и успокоение. Арсений не успевает поднять голову, когда его притягивают в объятия, так что сначала получает смазанный поцелуй в лоб, после в бровь, следом в верхнюю часть щеки и только после — в губы. Пожалуй, именно ради этих эмоций Арсений пару часов возился с сундучком на прошлой вылазке. Тогда пришлось воевать с замком, но прозрачный корпус, выставляющий на показ содержимое, не оставил шансов — уйти без кольца с камнем, похожим на такие любимые глаза, было бы преступлением. Скрыть хихиканье от воспоминания, что в итоге сундучок пришлось разбить молотком, совсем не получается — Антон же трактует это по-своему и наигранно-возмущенно сжимает в объятиях сильнее, целует глубже. В этих родных руках, так правильно сжимающих талию, Арсений чувствует себя в безопасности. — Так понравилось? — Конечно! — и еще один поцелуй в губы. — Очень красивое. Антон на ощупь примеряет кольцо на каждый палец, в итоге оставляя его на мизинце, и довольно зарывается носом в волосы у виска: — Спасибо, Арс. И любовь из груди рвется, затапливает изнутри нежностью, вырываясь словами на грани слышимости: — Моему имени очень хорошо, когда ты его произносишь… Арсений съеживается от откровенности собственных слов и зарывается носом в чужую шею, стараясь не показать заалевшие смущением щеки, пока Антон замирает весь — и дыханием тоже. Это было слишком о многом, чем просто об имени. Обычно о любви звучит три заветных слова, имеющих конкретный смысл, а нежность выражается в мягких прикосновениях и долгих взглядах, заботливых уточнениях и напоминаниях, но сегодня Арсений переиначивает все их признания, выдавая что-то на другом уровне и сам пугается от силы всего испытываемого. Он в целом не уверен, что когда-то чувствовал что-то сильнее. — Пойдем, Катя с Сережей свою часть уже пробежали, скорее всего, — Арсений нехотя отстраняется и суетится, проглатывая окончания слов, движется к выходу, быстро оглядывая пол на предмет чего-то забытого. Они вместе почти год, а Арсений все еще иногда пугается собственной искренности — Антон ведь отойдет от удивления и скажет что-то такое, что сердцу станет безумно тепло, но при этом и пол обязательно уйдет из-под ног. Страшно не выдержать. — Арс. Арсений оборачивается, все еще чувствуя тепло на щеках. Ну, вот сейчас. А Антон подходит ближе, мягко касается шеи пальцами и оставляет поцелуй в уголке губ. Смотрит так пронзительно, что Арсений задерживает дыхание. Там столько всего бушует, стараясь урвать первенство, что сомневаться в сильном ответном чувстве не приходится вовсе, ни разу не приходилось. — Ты — самая главная причина, по которой мое время сейчас называется жизнью, а не выживанием. Не выдержать страшно. Но Антон, если что, удержит.