Седьмая секунда

Тик. Так. Тик. Так. Медленное движение времени. Только сейчас, после третьей таблетки, медленное. До этого все бежало головокружительным хороводом. Движение часов убивает. С каждым, бьющим по коре головного мозга ударом, прошибающим ее тело, она чувствовала, что ее собственное время с язвительной улыбкой утекает от нее. Это злило. Раздражало. Изматывало. Ни одна секунда ее времени не должна была проходить зря! Она, почти рыча, смахнула кружку с кофе на пол, закрывая уши, пытаясь создать вокруг своего воспаленного разума водоворот из тишины, в котором бы она смогла собраться с более-менее здравыми мыслями, если такие в ее голове еще остались. Контроль. Дыхание. Импульс. Нет… Не так… Дыхание. Контроль. Покой. Покой? Она давно уже покоя не видит. С тех пор как потеряла свой собственный разум не видит. Сложенные вокруг ушей ладони не создают тишины, она все равно слышит какой-то отчаянный, полузадушенный писк, выходящий фактически из недр ее сознания. И гул. Много пустого гула. Это она? Это ее испуг? А чего ей бояться? Если выбраться на поверхность потерявшегося разума, то можно увидеть, за разбитыми, изломанными, пропитанными отчаянием и болью стенами квартиры когда-то неплохое жилище. В ту секунду, когда они въезжали туда, все казалось таким красивым и милым… Таким… Обычным. Им нужна была обычность. После того, что случилось, серая обыкновенность была бы лучшим подарком. Если б когда-то все было так просто… «Просто» не было с тех пор как он открыл свои невозможно изумрудные глаза и взглянул на нее, перебивая дыхание взглядом. Ребенок. Тупой, ничего не соображающий, неотесанный, наивный, громкий и такой до дрожи раздражающий. Ее первый друг. Которого она высмеивала за незнание обычных мифов, кидалась карандашами и ручками, когда тот снова выдвигал какую-то громкую, но абсолютно никчемную мысль, когда заявлял, что не согласен с ее планом, отчего она почти задыхалась от ярости. Это она-то не права? Она?! Да по сравнению с ней он даже одноклеточным называться не смел, это звание было бы слишком для него величественным! И все же друг. Сперва она терпела, ибо он был полезен. Без него она бы не выбралась из лагеря и уж точно не прожила бы и половины назначенного срока. Конечно, полезен он был лишь под ее чутким руководством, ибо что он такое? Обычная сила, не имеющая своего мнения. И эти схемы исправно работали. Он спасал ее, действовал по ее плану, улыбался ей, слушал ее, всегда был рядом, не замечая что становится ее постоянным спутником. Кривовато, в своих мыслях она порой считала его чуть ли не рабом. Который, в отличие от Луки, слишком неидеален, необразован, выставляет себя посмешищем и ничего не имеет кроме наследия отца, тоже когда-то опозоренного ее матерью. Идеально. Мальчик взрослел. А девочка с нетерпением жадла того момента, когда он вступит в возраст, в котором она привяжет его к себе окончательно. Терпения ей было не занимать, тем более, что почти все время он проводил с ней, у него просто не было шансов привязаться к кому-то еще. И все же… Она долго не хотела и не признавала того, что у нее появилась соперница. У нее соперница, да это даже звучит абсурдно! Какое-то рыжее, конопатое недоразумение, даже не полукровка, обычная смертная! Как-то раз она застала их поцелуй. В тот день она едва не задохнулась от подступившей к горлу черной, вязкой, похожей на деготь зависти и почти безумной ярости. В тот день она разгромила домик Афины, напугав маленьких зверенышей-братьев до полуобморока. Он выбрал не ее. Эту смертную тварь, а не ее! Она почти довела сама себя до приступа. Уилл, к которому ее отправили дергающуюся, все еще в полубреду и почти пеной у рта, впервые за много лет их знакомства посмотрел на нее без улыбки и обычной теплоты в глазах. Напротив, в этот раз в синеве был такой лед, что впору было порезаться до мяса. И голос его был не ласков, грубый, как наждачка, как битый под ногами асфальт. — Прекращай. — тихо сказал он, но в голове Аннабет это прозвучало громом. — Я серьезно. Однажды ты накрутишь себя настолько, что обратно не повернешь. Не можешь быть с ним адекватной, значит не будь вообще. И протянул горсть странных таблеток. Она усмехнулась. — Да что ты знаешь об этом? — Голос после криков был надорван и больше похож на воронье карканье. — Тебя никто в этой жизни не любил, чтобы судить. Он молча повернулся к ней спиной, послышался металлический лязг инструментов. Интонация не изменилась, хотя Аннабет на секунду показалась.... — Если бы меня любили так, то хвала богам, что этого не случилось. …жалость? К кому? Уилл не видел, но наверняка почувствовал, как на лице девушки появился оскал. Но она в любом случае начала сдерживаться. Если бы Перси увидел ее такой, то точно бы начал держать дистанцию, а было рано. Он будет рядом с ней, на цепи, на привязи, как угодно! Но будет. Таблетки успокаивали. Помогали и почти бессмысленные чертежи, все больше напоминающие страшно изогнутые чужие скелеты. Хм… На секунду появилась мысль о другом мальчике. Том, которого околдовать было бы в разы легче и быстрее, но… Неинтересно. К тому же, у него не было столь восхитительных глаз. А еще считать. Медленно-медленно отсчитывать собственные секунды. Как выравнивается дыхание, как медленнее начинают течь мысли, отбрасывая ненужные варианты на берег. Хорошо… Удобно… Раз, два, три…. Пришла война. Шло финальное сражение. А у Аннабет в голове было сразу два фронта: божественный и собственный. Доказать Перси свою преданность, показать любовь, заставить довериться! Их первый поцелуй произошел только недавно, но был насыщен эмоциями и крайне острыми обстоятельствами, этого мало. А вот пожертвовать собой… После такого у Джексона не было шансов. На Олимпе, под общие аплодисменты, Аннабет праздновала собственную победу с мысленной усмешкой. Все прошло так, как нужно. И не совсем. — Я не хочу. — тихо шептал он, смотря на нее почти с болью. Еще не оправившийся после войны, болезненный, усталый, и неоправданно живой. — Прости. Я люблю тебя, но… Аннабет физически чувствовала, как ее голова начинает пустеть, оставляя серые глаза без эмоций. Она сидела у него на коленях, целовала, шептала нежности… И он ей говорит, что не хочет?! Да как он смеет?! Очнулась она, когда снизу донесся тихий всхлип. Остановив занесенную для нового удара руку, которая прошлась бы пятый раз по тупой, ничего не соображающей и почему-то еще целой голове, она замерла. Джексон скрутился калачиком, закрывая голову руками и стараясь плакать как можно тише. Как ребенок. Девушка опустила руку. В груди разлилось странное ликование, почти больное. — Ну тише, тише. — заворковала она, присаживаясь рядом с ним. — Я не буду, не буду… Ничего, это ничего. У нас еще все впереди, все у нас получится. Я не обижаюсь, не обижаюсь. И он прижался к ней. Примкнул к ласковым объятиям и мягким словам. Поверил. Конечно поверил ее прощению. А она радовалась, чувствуя внутри небывалую эйфорию. Она сломала его. ** Четыре секунды. Пять. Девушка часто-часто дышала, пытаясь нащупать кнопку слива. Ее снова вырвало. От нервов, наверно. Голос внутри нашептывал, что от самой себя. Она с трудом распрямилась, не спеша вставать с колен и закрыв лицо руками. Их первый раз она никогда не забудет. Им семнадцать. Только-только прошел день рождения Аннабет. Отдельная комната на окраине Сан-Франциско. Красивый месяц на небосводе, теплый ветер и интимная обстановка ночи. И перепуганные изумрудные глаза. Не нужно было обладать гениальным умом, чтобы понять: не хочет. Не может. Боится. Ее и себя. Краем сознания она понимала и вспоминала: он даже сам с собой никогда не делал, хотя она не раз пыталась его подловить. Порнографией тоже никакой не интересовался, его ноутбук, телефон, книги и взгляды на других девчонок, любящих оголить свое тело у озера это подтверждали. Он в этом не нуждался. И самой маленькой частью сознания она это понимала. Но она-то нуждалась. Ей было мало поцелуев и объятия. Мало слов о любви. Мало поступков. А его отказ и нежелание были унизительны и глупы. Были проигрышем. Этого она стерпеть не могла. Взяла все свои руки, повалила его на кровать, заставила ласкать себя, почти силой возбудила его и забрала все, о чем грезила с пятнадцати. Она почти ликовала: все, теперь он ее. Полностью, обратно не повернуть, он теперь должен ей, обязан быть с ней, до конца его тупой, без смысла и красоты жизни. Единственное не давало покоя: пустой, с застывшими слезами, взгляд тусклых глаз. «Но это ничего. Все исправить можно» — подумала она, наклоняясь и впервые осыпая смуглые щеки нежными поцелуями. Но нет. Не все. Тартар исправить было нельзя. Там, на глубине полной мерзких тварей и тьмы, они были перед друг другом как на ладони. Она, мстительная, лживая, беспринципная, любящая манипулировать другими и чувствовать себя во главе. И он… Она думала сломанный, напуганный мальчик, глупый, ни на что неспособный, почти тряпка для биться. А потом он почти придушил Ахлис собственным ядом. Всякая зелень исчезла из его взгляда, оставив непроницаемую тьму. Она стояла рядом, не в силах пошевелиться. Мощный, как ураган, жестокий, не знающий прощения и почти смеющийся над чужими всхлипами. Боги, он так был похож… На нее. Только намного сильнее. На том же черном песке из битого стекла рядом с рекой-лавой он взял ее. Впервые сам, заломив ей руки, не давая пошевелиться и возразить. Размашисто вбивался, сжимая до почти переломов запястья, не заботясь о стертой в кровь спине и ее удовольствии. — Ты ведь таким меня хотела? Таким? — свистящим шепотом спрашивал он и лишь одно не поменялось в его взгляде. Слезы. Когда он закончил она, разбитая и уязвленная, внезапно поняла: он никогда не был слабым. Он позволял ей пользоваться собой. Он действительно ей дорожил. Он мог дать отпор в любой момент, но боялся ее напугать, боялся потерять. Он был стихией, необузданной, не знающей пощады. А она хотела его посадить на цепь. Идиотка. Наконец, резкий смыв снес ее остатки последних истерик вниз по канализации. Аннабет подумала, что с радостью бы последовала за ними. Ей место теперь было тоже там. На дне, среди грязи и отходов. Она осталась с ним. После Тартара, войны, она подумала, с присущей ей гордостью, что сможет восстановить его. Вернуть огонек в его глаза, вдохнуть жизнь в измученное сознание и искалеченное тело. Вернуть его любовь, которую она по неосмотрительности угробила. Она же архитектор. Кому как не ей должно удастся восстановить из руин новый дворец? Вот только она сама была тенью себя прежней. Добившейся желаемого, но не чувствующей себя победительницей. Она скорее все это время сама сознательно рыла себе проигрыш. От нее тоже ничего не осталось. Но нужно было идти к нему. Представлять остатки имеющегося и надеяться, что он возьмет. Одно не изменилось: ему все еще нужна она. А он ей. И Аннабет отдаст все, что у нее есть, лишь бы он вернулся прежним на одно мгновение. Выдох Шесть. Буквально через сорок минут ее желание было исполнено. Сердце в руках Перси Джексона успело отбить седьмой удар.