Дом, который

***

Впервые они целуются в библиотеке. Под сгибом неровной витиеватой лестницы, ведущей на второй этаж, между двумя низкими, пыльными стеллажами, образующими своеобразное укрытие, в котором они периодически прячутся, когда уходят с пар. Аль-Хайтам — потому что слишком ценит своё личное время, чтобы тратить его на неправильно рассказываемые преподавателем лекции, Кавех — потому что лекции просто скучные, а он хочет провести время с Аль-Хайтамом. Аль-Хайтам, к слову, уходит в первую очередь по этой же причине и только во вторую — из-за личного времени. Они сидят на накидке Аль-Хайтама, которую тот каждый раз скидывает, чтобы Кавеху не было холодно на полу, и о чем-то шёпотом спорят, перебивая друг друга и смеясь. Аль-Хайтам знает о Кавех всё — или просто хочет так думать. Каждый раз, когда ему кажется, что узнавать уже нечего, Кавех снимает очередной свой защитный слой. Аль-Хайтам целует его первым. Кавех чертит что-то в своём блокноте, рассказывает о механизмах и о том, что когда-нибудь создаст такой же, как в Каэнри’ах, и Аль-Хайтам не выдерживает — тёплое и сухое прикосновение губ к коже щеки Кавех воспринимает с удивлением. Оборачивается на него, вскинув брови, но Аль-Хайтам почему-то смущается и опускает глаза. Слышит тихий, мягкий смех, и настойчивая, но осторожная рука берёт его за подбородок и притягивает к себе. Кавех, кажется, спрашивает, можно ли его поцеловать — Аль-Хайтам не уверен, что слышит правильно, потому что у него моментально закладывает от волнения уши и отказывают голосовые связки, он кивает скорее по наитию, но, если Кавех в следующий момент его целует, значит, он понимает всё так, как надо. Поцелуй выходит нежным и осторожным, почти невинным, по меркам Аль-Хайтама и его знаниях о поцелуях. Аль-Хайтам признаёт, что целоваться с Кавехом ему нравится и что он совсем не против делать это периодически. Чувство внутри, горячее и заворачивающее в себя рёбра, не давит — даже наоборот, дышать становится легче. Никто из них не спрашивает, вместе они или нет. Само собой выходит, что оба мысленно считают — да, вместе, — и это становится аксиомой. Желание целовать Кавеха и держать его за руку — привычка и стремление вставать по утрам даже больше, чем отучиться с отличием. Аль-Хайтам понимает, что влюблён. Он находит сто и одну причину, по которой эти чувства можно назвать рациональными и логичными, но даже без этого бы всё равно от них не отказался — ему хорошо, пока Кавех сжимает его руку, ведя по коридорам Академии в пустую аудиторию; хорошо, пока они смеются с глупых шуток Сайно, пересказанных Тигнари; хорошо, когда они остаются вдвоём в саду возле кампуса; хорошо, когда Кавех просто рядом с ним и когда нет — тоже, потому что тогда Аль-Хайтам может о нём думать. Кажется, всё его счастье заключёно в нём: в каждой пряди волос, в каждом взгляде и в каждой складке одежды. Это тоже звучит логично. Аль-Хайтам не видит в этом ничего странного. Он понимает, что молод, что это максимализм и, возможно, пубертат, знает, что этого невозможно избежать, поэтому, как взрослый человек, не избегает — растворяется без остатка. Тянется к Кавеху, когда они в компании, берёт его за руку. Целует его в щеку, когда они расходятся по разным кабинетам. Обнимает и гладит его волосы, пока они лежат вместе на его кровати; Аль-Хайтам — читая книгу и упираясь руками в спину Кавеха, а Кавех — лёжа на нём и дыша ему в шею во сне. Для него естественно, что они вступают в отношения, для него естественно, что эти отношения идут легко и непринуждённо, что Кавех эмоциональный, шумный, готовый влиться в любой момент в социум, для него естественно, что Кавех — неизменная, константа, то, что остаётся в уравнении при любом раскладе. Равно, которое находит баланс всем стезям его жизни. Тигнари и Сайно говорят, что они ненормально идеальные. Аль-Хайтам отвечает, что быть ненормально идеальными — в порядке вещей для людей их возраста, вступивших в первые отношения, потому что они намеренно закрывают глаза на недостатки друг друга. Кавех бросает, что он занудный и никогда не будет романтиком. Аль-Хайтам — что быть практичным и знать, как работает человеческое тело, не означает быть занудным. И всё же Аль-Хайтам ловит себя на осознании: он не находит логики в том, что хочет прожить с Кавехом всю свою жизнь, что желает этого больше всего на свете, что думает об их совместном будущем, когда они ещё даже не выпустились из Академии. Аль-Хайтам гладит Кавеха по волосам, пока они лениво целуются на его кровати после пар, — гладит и ловит себя на мысли, что представляет их дом, в котором они будут жить, что детально расписывает в своей голове их гостиную — несносно-яркие картины Кавеха, которые тот называет искусством; его ужасные аляпистые вазы, удивительным образом вписывающиеся в интерьер; книжные полки по бокам; большой тёмный ковёр рядом с диваном, достаточно большим, чтобы они могли засыпать на нём, если будет лень подниматься в спальню на второй этаж. Аль-Хайтам будет работать в Академии, потому что ему уже предлагают должность после выпуска, а Кавех будет принимать заказы в городе, и они будут продолжать жить вместе, как живут сейчас. У них будет просторная кухня, потому что Кавех любит готовить, и большая библиотека возле неё. На втором этаже будет кабинет, Аль-Хайтам купит Кавеху большой стол, и мольберт, и столько рабочих карандашей, что он сможет самостоятельно построить из них дом по своему чертежу. У них всегда будут свежие фрукты в пиале и любимые цветы Кавеха — падисары, сумерские розы и глазурные лилии из Ли Юэ, которые поставляют периодически искатели приключений. Он будет целовать Кавеха каждый день, брать его за руку, когда захочется, они будут проводить вместе выходные, выходить на главную площадь и на Большой Базар, а несколько раз в год — на ярмарку, которую Кавех так сильно любит. — …а потом я предложил переделать полностью весь механизм и собрать его заново, а он сказал, что нужно искать проблему в уже готовом, представляешь? — вздыхает у него под ухом Кавех, упираясь подбородком в скрещенные руки на груди Аль-Хайтама, и закатывает глаза. — Было бы логичнее начать вообще всё сначала, а не искать ошибку, даже не зная, где она может быть! В общем, так он и выставил меня из аудитории, — он смотрит на Аль-Хайтама большими, довольными глазами, полными глубокого, приятного чувства влюблённости. — Снова тебе сделают выговор за то, что ты ругаешься с преподавателями, — говорит он без упрёка, убрав Кавеху за щеку выпавшую прядь, не мешающую, просто он хочет касаться его как можно больше. Просто Кавех совсем не против. Просто они берут всё, что могут друг другу сейчас дать, почти без остатка, и не ищут никаких подводных камней. — Не нужно говорить бред, вот и всё. Если нас учат, то не должны загонять в рамки. Если бы мне позволили разобрать механизм, я бы его починил. — Ты бы его починил, — повторяет задумчиво Аль-Хайтам, и Кавех чуть подтягивается ближе к его лицу, устало опуская голову на подушку и закрывая глаза. — Осталось всего полгода до окончания курса. Думаю, тебе стоит быть несколько снисходительнее к преподавателям, которые будут принимать у тебя защиту диссертации. — Пусть идут в Бездну со своим субъективным отношением к ученикам, — бормочет Кавех сонно, и Аль-Хайтам едва улыбается, выключая настольную лампу и ложась на бок, когда Кавех убирает с него руки. Он поворачивается к нему лицом, и Кавех тут же коротко прижимается губами к его губам в целомудренном поцелуе. Почти как обычное прикосновение — они обмениваются такими поцелуями каждый раз, когда встречаются в коридорах или расходятся в разные стороны, приходя вдвоём. Аль-Хайтам почти не дышит. Слышит еле разборчивый шёпот Кавеха. — Я соскучился. — Я тоже. Они не виделись всего пару часов после того, как вместе пообедали в столовой. Но Аль-Хайтам солгал бы, если бы сказал, что этого недостаточно, чтобы заскучать. Без присутствия Кавеха Аль-Хайтам не чувствует себя полным, не чувствует сбалансированным. Возможно, это эффект первой влюбленности, возможно, это сам Кавех такой — Аль-Хайтам не хочет искать причин и не ищет их, пока у него есть время ещё немного побыть просто учеником Академии. Они ещё не взрослые, им можно не думать о том, что будет после на самом деле. — Хочу, чтобы так было всегда, — вдруг бормочет Кавех, и Аль-Хайтам чувствует, как он обнимает его за шею, прижимаясь носом к ключице. — Приходить в нашу комнату, к тебе, и жаловаться на то, как прошёл мой день. А ты бы слушал. И я бы обнимал тебя. Тогда всё было бы хорошо… Аль-Хайтам молча целует его в волосы, обнимая в ответ. Он не может ему ничего обещать, не может сказать, что так действительно будет всегда, но хочет, так сильно, что слова жгут ему язык. Нельзя. Он дышит его запахом, чувствами, которые они делят на двоих, и спрашивает себя, почему часть его, самая крохотная, та потерянная часть в его сознании, все ещё отторгает счастье? Они вместе здесь и сейчас, и у них впереди целая жизнь. Если Кавех захочет её с ним разделить, Аль-Хайтам будет самым счастливым на свете человеком. Быть с тем, чей запах будоражит каждую клеточку тела, лучший выбор на свете. Аль-Хайтам целует его волосы, зарывается носом, касается кожи. Пальцы невесомо гладят тонкие запястья. Вот есть весь мир — он за пределами их объятий, и он так невообразимо далеко, что не кажется настоящим. Будущее представляется формой разрозненных цифр, лишённых логики, и лишь одно остаётся неизменным — сияние улыбки Кавеха, предназначенной для Аль-Хайтама, и тепло его ладоней. Аль-Хайтам не умеет говорить о чувствах, но знает, что Кавех находит именно то, что нужно, в его молчании — то, что он и хочет сказать. Кавех прижимается к нему крепче, гладит по плечам, невесомо, будто сквозь сон. Аль-Хайтам приподнимает голову, чтобы посмотреть на него. Такой красивый. Нежный и доверчивый. Совсем не тот человек, что увлечённо склоняется над чертежами. И не тот, который смеётся с друзьями. И уж точно не тот, кто как попало держит в руках меч, но всегда поражает в цель, не позволяя никому его коснуться. Этот человек виден только ему, Аль-Хайтаму, и это чудо, которое он ценит больше, чем что-либо ещё на этом свете. Завтра всё будет иначе. Завтра в солнечных лучах, ленивый и тёплый, он будет ворчать и просить ещё несколько минут, пока Аль-Хайтам его целует. Недалекое будущее с лёгкостью перекладывается на день, когда они станут вольны выбирать свой путь; Аль-Хайтам готов на что угодно, даже если его мечты никогда не исполнятся, но только ради того, чтобы быть с ним рядом. Он хочет выбирать его раз за разом, каждый день, пока ещё может мыслить. Ресницы Кавеха дрожат во сне. Аль-Хайтам осторожно касается каждого глаза губами, нежно-нежно, чертит поцелуями линию его скул и опускается назад на подушку, совсем близко, почти касаясь его лба щекой. Тёплое дыхание скользит по его шее, по плечу, к которому Кавех прижимается. Аль-Хайтам закрывает глаза, не чувствуя усталости. Рядом с ним он светится даже тогда, когда, кажется, больше не остаётся сил. Если бы они не встретились, этот мир был бы несправедлив. Кавех обнимает его за талию и устраивается поудобнее, утыкаясь головой ему в грудь. Счастье внутри очень тихое, безмятежное; Аль-Хайтам закладывает его, как кирпичи, в каждое следующее утро. Он снова думает об их доме. Об их спальне. И о том, что он хотел бы, пожалуй, всю жизнь засыпать и просыпаться вот так.

***

Аль-Хайтам знает, что так нельзя. Знает, что нельзя принимать подобные решения сердцем, знает, потому что это глупо, потому что понимает, что когда-нибудь это закончится, они разойдутся, что они не будут вместе после того, как выпустятся. Знает, потому что это закономерно и потому что так случается у всех пар. Все расходятся на последнем курсе. Ему нельзя предаваться мечтаниям — ему это вообще не должно быть свойственно. Он должен думать о будущем, должен думать головой. — Значит… — начинает тихо Кавех, упираясь локтями в слабый, трясущийся заборчик сада, в котором они стоят, и смотрит перед собой. — Значит, мы расстаёмся, да? Ты этого не сказал, но я сразу понял. — Ты знаешь, я не могу поехать с тобой, — спокойно отвечает Аль-Хайтам, тоже смотря в сторону, как будто они там что-то видят — перспективы на будущее, невозможность провести его вместе, последний закат, который они проводят вдвоём, как пара. — Ты должен отправиться в пустыню, тебе выгоден этот проект, это будет логично. С моей же стороны логично будет остаться здесь, на должности секретаря, как мне и предлагают. Если кто-то из нас выберет что-то другое, он будет жалеть. Кавех поджимает губы и, кажется, усмехается. Аль-Хайтам не совсем понимает, что это значит, но про себя лишь думает, что это, действительно, правильно — это рациональный поступок, в нём есть смысл и определенная закономерность. Так он себя убеждает. Повторяет эти мысли в голове один раз, второй, десятый, сорок третий… Пока не поверит, что это правда, пока не убедится, что так будет лучше, что Кавеху это дорога наверх, что они не могут выбирать не себя, что не могут остаться вдвоём, когда их пути так очевидно расходятся. Аль-Хайтам не даёт ему выбирать, знает, что Кавех выберет не карьеру. А ещё он знает, что Кавех мечтает стать архитектором и что для этого ему нужно поехать со своим научным руководителем в пустыню, знает, что он не поедет, если Аль-Хайтам попросит остаться, поэтому он молчит. Кавех тоже знает, почему не просит. Они знают друг друга досконально, могут залезть друг другу под кожу и сыграть роли, никто не догадается о замене — этого вполне хватает, чтобы понять без слов. Кавех не обижается, не кричит, он улыбается своей странной, осторожной улыбкой, и в ней столько боли, что Аль-Хайтам перестаёт дышать. У него сжимается сердце, опускаются внутренности — воздух становится резко холодным, и он ощущает движение кислорода в лёгких так чётко, что это тоже больно. Кавех смотрит на него взглядом человека, которого предали, и Аль-Хайтам вполне способен его понять. — Я понимаю, ты прав, это действительно звучит логично, — соглашается он, и тон его голоса медленный, размеренный, почему-то бьёт точно в спину. Аль-Хайтам не может отвернуться, не может не смотреть ему в глаза. — Я надеялся, что мы не будем из разряда тех пар, которые расстаются после учёбы, но, видимо, у жизни другие планы. — Иррационально было бы поступить иначе. Кавех смотрит на его лицо ещё несколько секунд, а потом вдруг резко отстраняется от забора на вытянутых руках и шумно втягивает носом воздух. По дрожащим губам непонятно, расплачется он сейчас или рассмеется, но Аль-Хайтам ничего больше не говорит. Кавех красивый. У него длинные волосы, собранные в низкий хвост, цветные заколки, яркая одежда, невозможно выразительные глаза, глядящие в самую душу, изящные руки. Он умный, талантливый, его любят в компании и ждут на встречах. У него будет прекрасное будущее. Аль-Хайтам не считает, что там ему будет место. Да он и не хочет, чтобы они стали теми, кто расстаются уже позже совсем по другим причинам — «я выбрал тебя, а мог бы работу», «из-за тебя у меня нет ничего, кроме этих отношений». Рано или поздно Кавех бы всё равно пожалел. Поэтому Аль-Хайтам запихивает глубоко внутрь все свои желания — провести вместе жизнь, купить дом, — все мысли о картинах, кабинетах и коврах, об их досуге и отношениях, и держит рот закрытым. Кавех качает головой, отцепляясь пальцами от расхлябанной деревяшки забора. — Какой же ты придурок, Хайтам, — наконец бормочет он и разворачивается, уходя из сада. Аль-Хайтам смотрит ему в след, позволяя оставить за собой последнее слово — даже если оно будет таким — и сжимая руки в кулаки, — ему хочется побежать за Кавехом и на коленях умолять его не уезжать, но он не поступит так с ним. Ему не претит мысль унизиться, претит — что он испортит Кавеху карьеру, о которой тот так долго мечтал. Они всего лишь выпускники Академии. Ещё слишком юные, чтобы выбирать отношения, слишком незрелые. Они ничего не знают о жизни, и, чаще всего, такой выбор становится ошибкой. Аль-Хайтам никогда не ошибается. И считает, что период, когда они только-только пересекли пубертат, не должен влиять на их выбор. Необходимо отталкиваться от логики. Всё, что логично, — правильно. Только вот почему-то теперь щемящее чувство в груди и слёзы Аль-Хайтам с помощью этой логики объяснить не может — только утирает мокрые дорожки дрожащей ладонью и поджимает губы, опуская голову и поворачиваясь к забору спиной. Боль — всего лишь временная переменная, убеждает он себя, и она скоро пройдёт.

***

Аль-Хайтам знает, многие говорят за его спиной, что у него нет чувств и сердца, он и сам порой в это верит. Но когда впервые открывает дверь своего нового дома, когда опускает ключи — единственный экземпляр, — на безвкусный стол на кухне, когда сидит до самого вечера, пока не темнеет, посреди пустой гостиной, ему кажется, что сердце у него всё же есть. Но чувства притуплены, чувств нет, они где-то далеко, и ему не принадлежат. Они в жаркой пустыне, их заметает песком, поэтому Аль-Хайтам может спать спокойно. Он привык делать всё так, как нужно. Всё логично, никаких отклонений от правил. Ему нравится такая жизнь, и другие люди плохо в неё вписываются, хотя бы потому что нельзя никого заставить жить по расписанию. Аль-Хайтам бы и не смог так поступить ни с кем другим. Это был дом его мечты. Большая кухня, библиотека, просторный зал с выходом в небольшой сад — всё, чего он хотел раньше, теперь его. Вот только — банально, Аль-Хайтам думает, что давно должен выйти из пубертата, но, видимо, ошибся поворотом, — он не способен ничему этому радоваться. Раньше Аль-Хайтам не видел себя сидящим в одиночестве. Не видел пустые стены. Раньше, кажется, он слышал в этом доме смех, сейчас фантомным эхом отражающийся от стен. Он боится — впервые за долгое время очень сильно боится, — что все его яркие чувства были заключены в пробирке и унесены в пустыню за пределы города. Внутри абсолютная пустота. В доме тоже. Кавех бы смог наполнить его смыслом — и Аль-Хайтам не знает, о чем это больше — о нём самом или о пространстве вокруг. Все дни становятся одинаковыми в этом доме. — Кавех через пару дней возвращается, ты знал? — спрашивает Тигнари как бы между прочим, расставляя на столе небольшие горшки с растениями и утрамбовывая в них землю осторожными движениями пальцев — Аль-Хайтам, уперевшись щекой в ладонь, следит за его действиями почти в медитативной привычке. Тигнари ничего не спрашивает, никогда не спрашивал, просто периодически они встречаются как будто просто так и он рассказывает Аль-Хайтаму, что с Кавехом в пустыне всё в порядке. Аль-Хайтам не уверен, что имеет право писать Кавеху с такими вопросами после того, как, вероятно, разбил ему сердце, и знает, что однажды Тигнари над ним просто сжалился, но, впервые, это не напрягает. Аль-Хайтам не прячется в раковину, когда речь заходит о Кавехе. Даже не пытается врать, что ему всё равно. Никогда не было. — Я предложил ему пожить у меня, здесь ведь у него нет дома. Аль-Хайтам не глуп, он умеет анализировать, и признаёт, что скучает и что очень сильно влюблен — до сих пор, хотя прошло, кажется, два года. Он не может посчитать, не в этот раз, дни без Кавеха не кажутся осмысленными, а, значит, стираются. Наверное, надо было тогда пойти за ним, отказаться от должности. Сейчас бы Аль-Хайтам сидел в пустыне вместе с единственным человеком, который его принимал, и вытаскивал бы песок из сапог под тихое ворчание и смазанный поцелуй в сгоревшую от солнца щеку. Он был бы не против жить этой жизнью, если бы Кавех его принял. Аль-Хайтам рассеянно гладит шершавую поверхность стола. Всё было просто — он сделал неправильный выбор. Единственный важный выбор в своей жизни, и сразу провал. Аль-Хайтам никогда не ошибается, только вот то, что статистически правильно, не всегда подходит простым человеческим чувствам. Ему даже винить некого, только себя, но и себя он не винит: он защищал Кавеха от самого себя, от эгоистичного желания попросить его остаться. Они говорили, пытались играть по взрослым правилам, которых не знали, но на деле ещё не ступили за грань, где было бы точное понимание происходящего с ними; прошло только два года, а Аль-Хайтам чувствует себя уже куда старше — и от того, что даже теперь не знает, какое решение было правильным, ещё горьше. Если бы Кавех узнал, как Аль-Хайтам себя жалеет, наверняка бы вышел из себя. Он не уверен, что это вообще сожаления — давно не накатывало. Просто, наверное, каждый прожитый в одиночестве день отмеряется вечностью. Тигнари однажды замечает, что Аль-Хайтам живёт жизнью робота, у него одна программа — дом-работа, — и что даже эти понятия для него смешиваются в один. Тигнари говорит, что Аль-Хайтам так не должен жить — говорит, что ему нужен якорь, потому что Аль-Хайтам не разделяет дни и не видит между ними никакой разницы. Аль-Хайтам чувствует себя как под микроскопом, когда он с Тигнари, — ему не нравится это чувство, но он позволяет себя препарировать, потому что это единственное, что позволяет ему знать, что с Кавехом всё в порядке, и подавить желание броситься к нему, быть рядом, защищать. — Не хочешь встретить его со мной? Аль-Хайтам поднимает на него взгляд, убирая от лица руку и выпрямляясь. Тигнари вдруг опускает ладонь ему на плечо. — Не упрямься, Хайтам. Я знаю, что это тебе нужно. Он хочет его увидеть больше, чем сделать следующий вздох. Аль-Хайтам никогда не прячет своих чувств, что бы ни говорили о нём другие, просто они не такие яркие, как обычно хотят видеть люди. Он вообще не лжет, если не верит в то, что ложь необходима — не видит в ней логики. Ему не от чего было защищаться, тем более, от тех, кого он считал своими близкими; если он не мог доверять им, то кому мог? И от Кавеха он тоже ничего скрывать не собирается, да и не смог бы, даже если бы хотел, и только поэтому колеблется — не хочет навязывать Кавеху чувства, которые ему будут неприятны. Аль-Хайтам знает, что снова решает всё за двоих, но ничего не может с этим сделать, это его суть, отказавшись от которой, он потеряет себя. — Мне не кажется, что это уместно, — говорит Аль-Хайтам наконец, с трудом выталкивая из себя слова, словно они были из воска. — Кавех вполне в праве обижаться на меня за боль, которую я ему причинил, и я не могу просто показаться перед ним, как ни в чем не бывало. — Ты не даёшь себе шанса увидеть, что он на тебя не обижен, — говорит Тигнари, а Аль-Хайтам про себя думает, что, должно быть, этого он боится даже больше. Тигнари чуть сжимает его плечо и убирает руку. — Наверное, я не должен тебе это говорить, но в письмах он иногда спрашивал о тебе. Сердце пропускает удар. Приятное тепло смешивается с острой болью. — Пожалуй, и правда не должен, — говорит Аль-Хайтам. Он малодушно жалеет о том, что услышал. Тигнари почему-то смеётся, но в его смехе он не слышит ни грамма раскаяния или стыда. — Можно я дам тебе дружеский совет? Лучше узнать наверняка, чем позволять сомнениям разрушить твою жизнь. Не только твою, но и чужую. Аль-Хайтам благодарно кивает. Он не просил совет, но, кажется, именно он ему и был нужен. Иногда в темноте, лёжа в своей пустой кровати, он представляет себе руки Кавеха, его сонное дыхание на своей шее, и пытается понять, по чему он скучает больше: по самому Кавеху или по своей любви к нему. Он не хочет однажды проснуться и понять, что обманывал себя, его, весь мир, что он любит человека, которого представляет себе, и что, самое главное, никогда об этом не узнает. Его чувства не поддаются анализу, он путается в них и не понимает, как люди делают выбор. Тигнари прав, он просто боится сделать шаг, который сделать необходимо. Жизнь — это процесс, его нельзя остановить, нельзя застопорить механизм и сказать «достаточно», если сердце все ещё бьётся в груди. Аль-Хайтам достаточно пытался законсервировать свою жизнь, ведь он так любит стабильность, так любит тишину, своё место, свой маленький мирок, — и так сильно боится хоть что-то поменять. — Так что ты решил? — Решил последовать твоему совету, — говорит Аль-Хайтам и улыбается кончиками губ. Он не понимает, зачем это нужно, но чувствует, что это важно — не ему, Тигнари. Тот смотрит довольным взглядом и убирает горшок с суккулентом на книжную полку Аль-Хайтама — Аль-Хайтам не говорит ни слова, потому что Кавех любит цветы.

***

— Привет! — Кавех смеётся, крепко обнимая Тигнари и прижимаясь щекой к его волосам, и Тигнари обнимает его в ответ, улыбаясь. Аль-Хайтаму кажется, что всё время вокруг него одновременно резко ускоряет свой ход и замедляется до мгновения. С Кавехом — Сайно, он сопровождал его в пустыне и теперь вернулся вместе с ним. Сайно смотрит из-под полуопущенных век внимательно и снисходительно на всех, кроме Тигнари, и его взгляд теплеет, когда тот целует его в щеку и берёт за руку. Кавех тут же что-то начинает рассказывать, эмоционально жестикулируя. Кавех стал ещё красивее. Аль-Хайтам не верит, что это возможно, но смотрит на него сейчас и не может отрицать — у него поднимается пульс и забиваются лёгкие от волнения. Кавех загорел, у него длинные волосы, заплетённые в косу, стали ещё светлее от солнца, он окреп, и как будто вырос. Аль-Хайтам никак не может заставить себя сделать шаг ближе и поздороваться, ему становится так страшно, что эти улыбки, этот смех предназначены всем, но только не ему, что он тогда обидел Кавеха так сильно, что теперь никогда не сможет заполучить его прощение, никогда не вернёт общение с ним, даже если будет умолять. Он не боится признать, что нуждается в нём, но боится, что сломает этим Кавеху жизнь, которую тот построил без него. Кавех замечает его сам. Осматривает пространство глазами, бегло, будто невзначай, проходит мимо него и внезапно возвращается. Аль-Хайтам встречается с ним глазами и делает торопливый вдох — Кавех извиняется перед друзьями и идёт ему навстречу. Аль-Хайтам хочет сделать хотя бы несколько шагов к нему ближе, но понимает, что не может — ноги его как будто прирастают к земле, пока он смотрит на Кавеха. — Хайтам, — Кавех улыбается ему, смущённо и неуверенно, словно не уверен, позволено ли ему это, мнётся, а в следующий момент Аль-Хайтам уже оказывается заключён в крепких объятиях. Он всё ещё не дышит. Этот запах сводит его с ума. — Мы с тобой так давно не виделись… Как твои дела, ты всё-таки занудный секретарь? — А ты всё-таки лучший архитектор, — бормочет в ответ Аль-Хайтам, когда Кавех отстраняется, перехватывая его руки — хочется потянуться за ним, удержать, сжать в ладонях, но Аль-Хайтам даже не дёргается, не позволяя себе. — Мы оба получили, что хотели, выходит, — смеётся Кавех, но смех получается каким-то грустным. Внутри Аль-Хайтама оглушающая пустота, звон в ушах и в вибрирующих от напряжения лёгких. Он абсолютно не понимает, что ему делать и как себя вести. Он хочет сказать Кавеху, что скучал по нему, что любит его, что не хочет жить без него в своём пустом доме. Хочет рассказать ему всё то, что не сказал в Академии, рассказать, каким он представлял себе их будущее до того, как решил руководствоваться логикой, но он не умеет говорить о чувствах. Раньше Кавех понимал всё лишь по одному взгляду. Достаточно ли долго они были друг без друга, чтобы он разучился? — Выходит, — соглашается севшим голосом. Кавех всё ещё держит его руки в своих. — Кавех… — Знаешь, там в пустыне просто невообразимо жарко, — вдруг перебивает тот. — Когда мы с научным руководителем изучали руины, я предложил ему построить там кое-что, а он сказал, что это глупость, представляешь, строить что-либо в таких местах! Нет, ну разве это вообще логично, ты мне скажи, ты же у нас привержец логики, — если не строить дома в пустынях, она никогда и не станет пригодной для жизни!.. Он говорит и говорит, не выпуская его ладоней, и Аль-Хайтам сжимает его пальцы. У него щемит сердце и губы изгибаются в улыбке. Ему так сильно хочется обнять Кавеха ещё раз. И ещё. И ещё, ещё, ещё, до конца жизни не выпускать его, никогда больше, и у него, кажется, снова давит горло от слёз. Он решает, что, возможно, будет правильным действовать, исходя из желаний, а не из логики. Если бы только он мог перейти этот барьер, переступить его, смог бы заставить себя сказать, если бы только был способ показать всё то, что он думает, о чем мечтает — вот бы Кавех всё ещё мог понимать его так легко… Кавех смотрит ему прямо в глаза. Аль-Хайтам непроизвольно крепче сжимает его руку, боясь, что сейчас тот снова развернётся и уйдёт — и тогда он больше никогда его не догонит. — Я соскучился, Хайтам, — шепчет Кавех вместо этого одними губами, срывающимся голосом, и на его имени срывается в короткий, нервный смех. Аль-Хайтам закрывает глаза. И снова — снова Кавех делает это за них двоих. — Я тоже.

***

Гостиную дома украшают несносно яркие картины Кавеха, которые тот называет искусством. Его ужасные аляпистые вазы, удивительным образом вписывающиеся в интерьер. И книжные полки по бокам, вместе с большим тёмным ковриком рядом с диваном, достаточно большим, чтобы они могли засыпать на нём, если будет лень подниматься в спальню на второй этаж. Кавех что-то ворчит о том, что из-за книжек некуда ставить горшки с цветами, подаренные Тигнари. Аль-Хайтам убирает несколько лишних к себе в кабинет, чтобы эти горшки поместились. Аль-Хайтам работает в Академии, потому что ему предложили ту должность после выпуска, а Кавех принимает заказ в городе — название нового проекта — «Алькасар-сарай», и Кавех часто не спит ночами, проводя их над чертежом, — и они живут вместе. Снова. У них просторная кухня, потому что Кавех любит готовить, и большая библиотека возле неё. На втором этаже кабинет Аль-Хайтама, но Кавех всегда садится рисовать вместе с ним. Иногда на кухне. Иногда в их спальне. Идею о втором кабинете он принимать не хочет — Аль-Хайтам не вдаётся в подробности о правильно распределённом пространстве и просто позволяет ему делать всё, что тот захочет. — Не могу поверить, что, пока я ползал по пескам, ты смог позволить себе такой дом, — фыркает Кавех, поливая цветок возле двери. Аль-Хайтам медитативно моет посуду. — Признавайся, на самом деле ты не просто секретарь, да? Не удивлюсь, если ты мудрец, просто тебе нельзя об этом говорить. Первое правило Академии — не говорить, что ты работаешь в Академии. Знаешь, проведя столько времени с Сайно, я, кажется, немного начинаю понимать его юмор… Аль-Хайтам улыбается, у него так сильно болят губы, но он не может остановиться — и, когда Кавех не умолкает, продолжая накидывать идеи, наконец тихо смеётся. Кавех удивлённо поднимает голову. Тигнари действительно приютил Кавеха у себя на месяц, но за этот месяц всё изменилось — кажется, он понимает в человеческих чувствах куда больше Аль-Хайтама и знает их с Кавехом так хорошо, что этого хватило, чтобы объяснить им несколько простых истин. Когда хочешь прожить с человеком всю свою жизнь и это взаимно — нужно слушать себя, а не думать о том, что случится, если что-то пойдёт не так. Жизнь — не расписание, не книга с рецептами и не инструкция по применению. Никто не знает, что будет завтра и что — через несколько лет. В ней есть определённая логика, но если следовать только ей, в конце концов, можно обнаружить, что жизнь прошла незначительно и серо и в ней не произошло ничего особенного. Аль-Хайтам не хочет жалеть о возможностях, которые упустил, хотя они были у него прямо в руках. — Прости. Шутка была смешная, — наконец отвечает он, и Кавех улыбается ему в ответ — Аль-Хайтам видит в этой улыбке и любовь, и прощение, и нежность, и не понимает, как мог выбирать не её. Он извинился перед Кавехом миллионы раз, но ему всё равно кажется, что этого никогда не будет достаточно. — Видишь! Мне тоже уже начинается казаться, что у Сайно вполне есть чувство юмора, но вот Тигнари… Они вместе. Аль-Хайтам работает в Академии, Кавех — над Алькасар-сараем. У них всегда стоят свежие фрукты в пиале и любимые цветы Кавеха — падисары, сумерские розы и глазурные лилии из Ли Юэ, которые поставляют периодически искатели приключений. И счастье, оказывается, можно выбирать.

***