Канарейка

— Привет, Арноха! Дверь закрывай, холоду напустишь. Два больших обогревателя дышали жаром. Октябрь только начался, отопление еще не включили, каждый спасался в меру своей фантазии. Арно помахал рукой ребятам за стойкой и свернул в служебный коридор. В отделении сегодня было особенно людно, по коридорам сновали люди в полицейской форме с папками наперевес. Незнакомых лиц оказалось на удивление много. Секретарша куда-то вышла, и Арно беспрепятственно прошёл в начальственный кабинет. Со стены, из-за клубов сигаретного дыма глядел портрет — с как бы даже отеческой укоризной: делишками мелкими занят, не записался еще в ряды? Лионель едва успел кивнуть как задребезжал внутренний телефон. — Ну что ещё? Я сказал: никаких политических, заебемся от адвокатов отбиваться. Бомжа какого-то найди!.. Статистика, блядь, раскрываемости, знаешь такое слово?.. Квартал чтоб закрыл как положено!.. Где хочешь! На бутылку посадишь — признается! Всё, отъебись от меня, кретин! Трубка с грохотом приземлилась обратно на рычаг. Лионель длинно выдохнул, запуская пальцы в белобрысые волосы, глянул красными от недосыпа глазами. — Сил моих нет с этими идиотами, — пожаловался он. Тупого мента-начальника изображал мастерски, сбрасывая маску только с близкими людьми. — Ну, как дела, малой? Просить не называть его «малым» было бесполезно, это Арно знал по опыту. Поэтому буркнул: — Нормально, — и положил на стол ключи. — Мама велела тебе передать. Ты что, в октябре на дачу собрался? — Тишины хочется, — Лионель недовольно повел плечами. — Так уж мы с Эмилем тебе мешаем. — Спасибо за ключи, — связка отправилась в ящик стола. Заставить Лионеля отвечать на вопросы всегда было трудно, а когда он уставал — трудно в особенности. Тем более в дверь уже стучали. В кабинет просунулась женская голова с томным: — Лионель Арноевич, новые протоколы. Арно коротко попрощался и ушел. По дороге к выходу он умудрился заблудиться. Отвлекся, задумался, свернул не на том перекрестке — не в сторону выхода, а в сторону камер. На пути стеной вырос постовой, знакомый, поэтому только покачал головой осуждающе. За его спиной по коридору уводили задержанного — взгляд невольно задержался на нем, потому что странно было в начале октября видеть человека в тонкой рубашке. Да еще в такой необычной, с кружевным воротником и широкими рукавами. Что о воротник, что о манжеты будто ноги вытирали, и всё-таки ошибиться было невозможно. Любой ролевик за такую рубашку душу бы продал, а с ролевиками Арно в свое время общался много. — Это кто у вас? — Там двести человек набили, думаешь, я всех запомнил? — постовой оглянулся через плечо. — А, этот. Да бомж какой-то чокнутый. Шмотье помойное, рожа разбитая, несет полный бред. Его Димыч опрашивал, даже протокол составить не смог. Этот наркош даже год рождения не помнит. «На бутылку посадишь — признается», — прозвенело в голове. Арно развернулся и со всех ног бросился назад, к Лионелю. Когда за спиной захлопнулась калитка, Арно понял, что его трясет. От злости, от стыда, от напряжения в целом. Аж горло заболело — он до истерики, до визга орал на эту сволочь, своего брата, готового пытать человека ради проклятой «статистики». Даже если этот ролевик действительно наркоман, наркоманы тоже люди! Лионель умел ставить людей на место, иначе черта с два он заработал бы свои погоны, но на этот раз Арно пропускал все оскорбления мимо ушей. Он матерился как последний уголовник, орал, топал ногами, дважды набирал номер мамы. Заткнуть его мог бы только хороший удар в челюсть, но Лионель никогда не опустился бы до того, чтобы бить младшего брата. В конце концов он уступил. «Это не мы, таким уже взяли», — огрызнулся сержант, снимая с «ролевика» наручники. Тот, казалось, не вполне понимал, что происходит: стоял, пошатываясь, глядя прямо перед собой слезящимися глазами. Багровый синяк на пол лица, стерта кожа на щеке — будто этой щекой возили прямо по асфальту, распухшие губы, неприятные комочки засохшей крови на ссадинах, да еще кисть руки распухла раза в два, будто на ней сломали разом все пальцы. «Ролевик» выглядел не столько наркоманом, сколько жертвой пресловутого ментовского произвола. То-то радости было бы журналистам, с ночи дежурившим у главного входа в отделение. Пришлось выходить через боковую калитку — каким-то чудом нашли ключ и даже сумели отпереть заржавевший замок. В переулке свистел ветер. Арно поежился, но все-таки снял куртку. — Возьми, тебе нужнее. Не дождавшись ответа, он сам накинул куртку на крупно дрожащие плечи и даже сумел просунуть левую руку «ролевика» в рукав. К правой было страшно прикасаться. — Б-б-б, — посиневшие губы плясали от холода, ничего внятного с них так и не сорвалось. Арно захотелось кого-нибудь убить. — Какая тварь это сделала? Только честно. Там? — он кивнул на оставшееся за спиной отделение. Жертва произвола упрямо мотнула головой. — Нет? А где?.. Так, ладно, в детективов мы с тобой поиграем потом, а сейчас — срочная медицинская помощь. Это в кино таксисты с легкостью вписываются в чужие мутные затеи. В реальности же первая машина вообще отказалась брать их на борт. Да и второй таксист смотрел косо. Несло от «ролевика» и впрямь не розами, ну а как должно пахнуть от избитого — возможно, ногами — человека, который провел ночь в переполненной камере СИЗО? Ездить по центру Москвы днем было пыткой само по себе, в этом Арно в очередной раз убедился. Они собрали все возможные пробки и вместо пятнадцати минут тащились до Боткинской больницы аж полтора часа. «Ролевик» смотрел в окно, но вряд ли что-то видел — стекло отражало совершенно бессмысленное выражение лица. Но зрачки, насколько удалось разглядеть в заплывших глазах, были нормального размера, и это внушало надежду. В приемном толпился народ. Сидели, стояли, кто-то даже прилег у стенки. Арно направился прямо к окошку регистратуры, ведя «ролевика» за собой. Уже понятно было, что о документах спрашивать бесполезно, но именем стоило поинтересоваться. Имя оказалось вполне человеческим — Валентин. Не самое модное, но не Арно Арноевичу было жаловаться на имена. — Здрасти, Валерия Ивановна! Эмиль же принимает сегодня? — Принимает. Что, побили твоего друга? — Валерия Ивановна улыбнулась сочувственно. — Давайте паспорт, полис. Валентин тяжело облокотился на стойку, стоять он уже не мог. Что-то с ним было не то: ноги вроде не сломаны, и при этом всё время заносит в сторону. Сотрясение мозга? — Ну посмотрите, плохо же человеку! Поправила недовольно очки, отчеканила: — В поликлинику, скорую или в травмпункт без полиса ОМС можно обратиться лишь в экстренных ситуациях, угрожающих жизни больного. Арно чуть снова не сорвался в крик. Умом он понимал, что Валерия Ивановна, столько раз угощавшая его чаем с печеньем, не виновата, инструкция есть инструкция. Но как можно спокойно смотреть на человека, который загибается у тебя на глазах?! — Да куда уж экстреннее! — Ладно, ладно, не шуми. Я-то пропущу, а брат пусть сам решает. Если погонит, то я уж сделать ничего не смогу. С души мелкими камешками осыпалась целая скала. Мир вдруг показался не таким уж паскудным — есть в нем хорошие люди. Валерия Ивановна могла сколько угодно осуждающе качать головой, Арно все равно был ей благодарен. Совсем без очереди не получилось, кому-то помощь была нужнее. Пока маялись в ожидании, Арно притащил Валентину стакан воды. Должно быть, это помогло, потому что до кабинета Эмиля тот дошел почти ровно. Эмиль впустил их и присел на стул, обмахиваясь чьей-то историей болезни. — Ли уже на тебя настучал, ты в курсе? — Маме? — Пока только мне. Говорит, ты подцепил какого-то бомжа и наверняка рванешь в больницу его спасать. Валерьянки налить, кстати? Арно по-детски показал язык. Стыдно не было. Бурно выяснять отношения в их семье любили и умели, сказывалась мамина грузинская кровь. — Лучше человеку помоги, — попросил он, усаживая Валентина на кушетку. Упросить Эмиля сделать МРТ так и не удалось. Он настаивал, что никакого сотрясения нет, а странности поведения вызваны высокой температурой. Которая, в свою очередь, следствие унылой простуды, а вовсе не повреждения внутренних органов. Валентин слушал спор молча. Парацетамол выпил без возражений, и понемногу взгляд его стал проясняться. Эмиль тем временем заполнял документы, которые пришлось оформить на страховой полис Арно. — Пальцы не сломаны, что бы ты себе ни вообразил. Простой ушиб запястья. Собственно, ничего смертельного я не нашел. Лицевые кости целы. Есть трещина в ребре, небольшая. Никаких физических нагрузок, рекомендован постельный режим. Можно приложить лед. С запястьем то же самое. Будет болеть — ты знаешь, где аптечка. Я так понимаю, вы сейчас к нам домой? — А ты что-то имеешь против? — немедленно вскинулся Арно. Эмиль рассмеялся. — Не имею. Ли пока не будет, так что развлекайтесь. Но учти, мне пахать двенадцать часов, когда вернусь со смены — чтоб сидели тихо, как мыши. Доступно? — Слушаюсь и повинуюсь, доктор! Спасибо! У Валентина наконец-то перестали стучать зубы, так что он высказался вполне внятно, поблагодарив за помощь. Жизнь налаживалась. На потоке Арно считался одним из самых завидных женихов. И вовсе не потому, что представители мужского пола филфак своим присутствием не баловали. Из уст в уста передавался слух о квартире аж на Тверской! И тот факт, что ее приходилось делить с мамой и двумя старшими братьями, никого не смущал. Тем более, что из окна аж Кремль видно, пусть и маленький его кусочек, затертый крышами соседних домов. Из такой квартиры можно было сделать элитное жильё — если бы у кого-нибудь дошли до этого руки. Мама вообще не любила Москву: летом предпочитала жить на даче, а зимой уезжала в Грузию. Лионель и Эмиль уже лет десять грозились съехать, а Арно квартира нравилась и так. Он любил скрипучий паркет, стеллажи до потолка, советскую мебель на кухне, которую помнил еще с детства, когда жив был отец. На стеллажах высились стопки книг на трех языках: русском, грузинском и французском. Их никто никогда не читал, но и выбросить пыльные залежи не поднималась рука. Стеллажи занимали две стены в комнате Арно, кроме них там кое-как помещались диван, шкаф и компьютерный стол. У Эмиля в комнате была своя, современная медицинская библиотека, а в мамину гостиную, в которой теперь жил Лионель, дверь всегда оставалась закрытой. Там тоже хранились книги, самые дорогие, самые памятные, но какие именно, Арно не знал. С антресоли под потолком в коридоре свисали подшивки советских газет, угрожая свалиться кому-нибудь на голову. Во всяком случае, так говорил Лионель, когда Арно с Эмилем играли в этом коридоре в футбол. Типичная квартира интеллигенции советских времен, музей эпохи, которую смутно помнили старшие братья, а вот родившийся в девяностые младший не застал совсем. Советский союз у него ассоциировался с этими уютными пыльными стеллажами, от которых и надо бы избавиться, да всё не поднимается рука. Арно малодушно надеялся, что у Валентина нет аллергии на пыль — могла и появиться, с их-то везением. Пока поднимались по лестнице на пятый этаж, Валентин молчал, берег дыхание. Но когда Арно остановился, давая ему передышку, заговорил на удивление внятно: — Моя благодарность не знает границ. Но все же хотелось бы узнать, что послужило причиной… доверия с вашей стороны, — он всё же сбился на середине фразы. — У меня сложилось впечатление, что… подобное отношение к незнакомым людям здесь встречается нечасто. Арно недовольно повел плечами, в точности как это делал Лионель. Родной город он любил, и «здесь» звучало не слишком приятно. Просилось на язык жлобское: «понаехали…». С другой стороны, стоило посмотреть на заплывшее багровое лицо, и аргументы тут же заканчивались. — Люди должны помогать друг другу, разве нет? — Это не самая очевидная истина. Арно только плечами пожал: для кого как. В квартире, как всегда, пахло старыми книгами. Арно с удовольствием потянул носом — этот запах для него ассоциировался с домом. — У вас обширная библиотека, — подтвердил очевидное Валентин. — Это хорошо или плохо? — Арно стало любопытно, как отнесется гость к его сокровищам. По ответу на этот вопрос он всегда определял, стоит ли человек того, чтобы продолжать с ним знакомство, и редко ошибался. — Этот запах напоминает мне о доме. У нас в… — он запнулся на полуслове, — у нас тоже было много книг. Прошу прощения, у меня нет сил на подробный рассказ. — Да мне не горит. На самом деле, Арно было до чертиков интересно как Валентин дошел до жизни такой. Манеры еще можно было объяснить: слишком вжился в образ, с ролевиками такое случается. Хотя и они не разгуливают в кружевных рубашках в октябре. Теперь эту рубашку можно было с чистой совестью отправить в мусорное ведро, ну или постирать, если она дорога как память. Да и самому Валентину неплохо было бы вымыться. Арно заявил об этом прямо, заодно предложив чистую одежду — благо, они были одного роста — и свою помощь. Одежду Валентин принял, от помощи вежливо отказался. Холодильник ломился от еды — мама перед отъездом постаралась. Лучший момент: когда можно выбирать самое вкусное, а не то, что нужно срочно доесть. Накрывая на стол, Арно нет-нет, а прислушивался: всё ли в порядке. Но обошлось, падать в обморок гость уже не собирался. В джинсах и свитере он показался почти обычным. Почти. Непривычной была только манера двигаться — плавная, настороженная. Хотя возможно Валентин просто берег побитые ребра. Ел он не выходя из образа — ножом и вилкой, с идеально прямой спиной — но всё равно производил впечатление оголодавшего бродяги. В сочетании это смотрелось забавно. Дополнительных спальных мест в комнате Арно не предполагалось. Ночевать им предстояло вдвоем на одном диване — спасибо, достаточно широком. Арно застелил чистое постельное белье и предложил гостю пока отдыхать в одиночестве. Самому ему предстояло еще убраться на кухне, а в ноутбуке ждал своей очереди реферат. Солнечный луч неторопливо шествовал по комнате, золотя пыль на подшивках Нового мира, выбеляя плакат на стене, рассыпаясь мелкими радужными зайцами через хрусталики на люстре. Ноут стоял у окна, и, когда закатное солнце уставилось прямо в глаза, Арно перебрался на край дивана и полез в новости. К вечеру снова ожидались протесты, это означало, что Тверская будет кишеть полицией и ОМОНом. Паспорт с местной пропиской давал право на проход через любые кордоны, однако тащить в толпу человека без документов было бы глупо. Редкий для октября солнечный день уходил безвозвратно. Кусочек неба над Кремлем уже порозовел. В такую погоду тянуло прогуляться вдоль Москва-реки, полюбоваться на последние в сезоне кораблики. Или вот показать Валентину осенние ярмарки, которые заполонили весь центр от площади Маяковского до Никольской. Лубочно-инстаграммные, наивные, но по-своему милые. Протесты тоже казались лубочно-наивными, однако внушали смутное чувство тревоги. На улицы вышли не пьяные рабочие, как сто лет назад, а вполне благополучные программисты и хипстеры, которым успели дать презрительное прозвище «белоленточники». Подгнило что-то в Датском королевстве. Наверное, не зря вышли, если кому-то приходится спасать незнакомых ролевиков, устраивая истерики в полицейском участке… Арно покосился на спящего, и тот, словно почувствовав этот взгляд, открыл глаза. Судя по мутному взгляду, у Валентина снова поднялась температура. На боль он не пожаловался: молча проглотил выданное лекарство, залпом выпил стакан воды, поблагодарил и заснул опять. Пришлось выгрузить с антресоли половину макулатуры, чтобы найти запасное одеяло, и свистнуть лишнюю подушку из комнаты Эмиля. Валентин к этому времени закопался в свое одеяло с головой, даже нос не торчал. Арно некоторое время прислушивался к тихому дыханию и сам не заметил, как уснул. Во сне Арно шел по вагону электрички и краем глаза заметил человека в странной одежде, сидевшего на одной из деревянных лавок. Зачем тащиться через вагоны, обходя бесконечные тележки, рюкзаки и чемоданы, задевая плечи и бедра сидящих, слышать недовольное ворчание вслед, вдыхая сигаретный дым в тамбурах и запах мочи в дребезжащих перемычках? А вот она — причина, сверкает кассовым аппаратом на животе, один, два… четверо вползают в вагон ночным страхом, и даже самые сознательные пассажиры с надежнейшими проездными билетами настороженно следят за короткопалыми руками. Вроде обошлось: невнятное бормотание: то ли «спасибо», то ли очередное «предъявляем» утонуло в стуке колес, успокоенный пассажир отвернулся к окну, вернувшись к своему телефону. В середине вагона вдруг образовалась пробка. Контролеры скопились там, как муравьи возле куска сахара. — Молодой человек, билеты предъявляем! — идиотская бюрократическая формулировка, от которой передергивает любого филолога. В рядах пассажиров возникло некоторое бурление, но соседи «молодого человека» все как один отвели взгляд. — Проходим, проходим на выход! — панибратски теснили муравьи. Раз попался, теперь не скроешься. Да человек и не пытался уйти, только переводил взгляд с одного муравья системы на другого, пытаясь понять, что его ждет. Поезд затормозил у полустанка: крошенный асфальт с полустертой белой линией. Случись это на Павловском посаде, у человека был бы шанс смешаться с толпой, рванувшей к уже пройденным контролерами вагонам, но здесь никто не бежал, слишком мало стояла электричка. Никто не мог бы предположить, что на платформу с гоготом вывалится компания и зажмет двери, не давая им закрыться, пока не покажется из головного вагона машинист. Но человек не побежал всё равно, и скоро электричка утянулась в сторону Москвы, обнажив тускло-блестящие рельсы, полузасыпанные серым щебнем. — Эй, закурить не будет? Пустая платформа посреди полей была бы совершенно безопасна в любое другое время, но не теперь. Вежливое «Прошу прощения?» только раззадорило компанию. — Гля, чурка чтоль? Русского не понимаешь? Че расфуфырился? На «чурку» он не походил вовсе: каштановые волосы, глаза казались слишком светлыми на загорелом лице. Он успел еще отбить летящий в лицо кулак, но от удара в живот сложился пополам. Его повалили на асфальт и долго били тяжелыми грязными кроссовками, не давая закрыть руками голову и лицо. Всё происходило в идиллической осенней тишине, только шуршала под подошвами кроссовок асфальтовая крошка. Даже дорога нигде не шумела, слишком далеко затесался полустанок от больших трасс. Минут через пять всё закончилось. Плюнув напоследок на свою жертву, парни расступились со скучающими лицами, только один наклонился обшарить карманы. — Нищеброд сраный, ни рубля нет. — Если только он их в трусы не спрятал, — лениво отозвался кто-то. — Ебать ты гений, ща, в трусы я ему полезу! Сапоги чтоль снять, хуле? Маринка твоя уссытся от счастья, ей как раз модняво будет, по пизду. — Фу, бля, — бормотал маринкин кавалер, стаскивая высокие сапоги для верховой езды и впрямь похожие на те, которые в двадцать первом веке носили с колготами в сеточку и короткими юбками. Владелец сапог не протестовал. И вообще не шевелился, пока мучители его не растворились окончательно в ранних октябрьских сумерках. Прошли две электрички — на Москву и в сторону Петушков, просвистел мимо, едва касаясь рельс, нижегородский сапсан. Зажглись фонари. Словно разбуженный их тусклым желтым светом, человек с трудом приподнял голову от платформы и медленно сел. Лицо его распухло от кровоподтеков. Но когда следующая электричка распахнула перед ним двери, он все же поднялся и зашел внутрь — чтобы привалиться плечом к исписанной стене тамбура. Вечером буднего дня, если электричка в сторону Москвы, затеряться в толпе других «зайцев» нечего было и рассчитывать. Но в этот раз контролеры прошли мимо, скользнув равнодушным взглядом по синякам на лице и прорехам в одежде. — Да он бухой в жопу, — буркнул один. — Оставь. Система чувствует тех, кто ей не подчиняется. Так исторически сложилось, что маргиналы контрой не преследовались — всё равно никуда не торопятся, да и что с них возьмешь? Но система системе рознь. У охраны Курского вокзала на маргиналов глаз тоже был наметан. Приличный, пусть даже и странно одетый человек мог бы пошататься по кассовым залам, а то нашел бы скамью на платформе дальнего следования, чтобы дать отдых усталым ногам. Увы, изуродованное кровоподтеками лицо никак не вписывалось в понятие «приличного». Человеку не слишком вежливо посоветовали выйти с вокзала вон, потом прогнали из перехода метро. В центре Москвы оказалось многовато стражей порядка, и человек в разорванном костюме быстро научился обходить их стороной. Выплыл из темноты рекламного щита приговор: 0°С. На Садовом переливалась красным и золотом вечная пробка. Человек брел по тротуару, опустив голову. Может быть, ему казалось непривычным ощущение плитки под босыми ногами, хотя кто вообще ходит по московским тротуарам босиком? Зато на ней не было веток и колючек, только матово блестящие осколки стекла, заметные издалека. В движении была жизнь. Остановиться значило замерзнуть насмерть. Должно быть, человек это понимал, потому что упорно шел вперед навстречу ледяной осенней ночи. Несколько часов назад лицо его можно было назвать красивым, но сейчас в дежурно освещенных витринах отражалось некое уродливое существо. Прохожие гадливо шарахались в стороны. А он шел и шел, чуждый всему: бесконечному потоку машин, блондинке, которая фальшиво улыбалась ему с рекламного щита, кольцу выхлопных газов, которое непонятно почему до сих пор называли «Садовым», мрачным громадам сталинок. Окна светились желтым, белым, розовым, синим. В них можно было разглядеть силуэты людей, которым в этот вечер повезло оказаться в тепле. Которые поужинают, побеседуют между собой и лягут спать в свои уютные постели. Сотни маленьких уютных мирков, наглухо закрытых для постороннего. Люди по природе вовсе не злы. Они просто не выглядывают за пределы своего мирка, а кого не видишь — тому и не сочувствуешь. Иногда только — вспышка! Совершенно незакономерная удача: девушка вышла из кофейни с двумя бумажными стаканами в руках и протянула один человеку, сидящему на троллейбусной остановке. Тот поначалу заколебался, но потом всё же принял щедрый подарок судьбы. Церемонное «благодарю вас, сударыня» вызвало на лице девушки неуверенную улыбку. Она кивнула в ответ, думая о вошедшей в анекдоты вежливости столичных бомжей, и тут же ушла, скрывшись от греха подальше в подземном переходе под многополосной пробкой. Горячий стакан оказалось не так-то легко удержать, пальцы правой руки опухли и не сгибались вовсе. Но, так или иначе, кофе все же придал человеку сил. Он неуверенно спустился в переход, но там оказалось едва ли не холоднее, чем наверху. На заплеванную ледяную плитку было противно даже наступать. Теперь человек шел в сторону Кремля, и вокруг становилось всё больше народу. В основном это были его ровесники: в дутых куртках и пальто, в дурацких шапочках. Они смеялись, пили кофе, показывали друг другу какие-то картинки. Стало светлее, и даже как бы потеплело немного. Кто-то провожал странного прохожего удивленным взглядом, но в целом им не слишком интересовались. Какой-то парень прислонил к стене кусок картона и старательно выводил на нем надпись черным маркером. Другие шли с заранее приготовленными табличками, держа их на уровне живота — будто хотели, чтобы надпись увидели лишь те, кто рядом. Больше становилось и стражей порядка вокруг. Люди в серых форменных куртках с воротниками искусственного меха стояли кучками, как бы переговариваясь между собой, но зорко глядели по сторонам. Натужно хрипели рации. — Освобождаем территорию! Освобождаем территорию! Человек настороженно обернулся, но обращались не к нему. Двое в сером тянули куда-то девушку в розовой шапке, лист картона остался сиротливо лежать на асфальте. На плечо вдруг легла тяжелая рука. — Проходим, молодой человек, — снова дурная бюрократическая формулировка, одинаковая, как дурной сон. Внутри автозака уже надышали, там было тесновато, но тепло. Кто-то заметил босые ноги, тут же над головами передали носки и даже кеды — откуда только взялись. Обувь оказалась на размер меньше, чем нужно, но разве это имело значение? Человек церемонно поблагодарил, но больше в разговорах не участвовал. В душном воздухе у него начали слипаться глаза. Автозак покачнулся и поехал. Потом всех высадили, подгоняя бодрым матерком. От удара дубинкой огнем вспыхнули ребра: — Нечего отставать, ишь ты! Конечной точкой маршрута оказалась людная, пропахшая потом и куревом тюремная камера. Нары тут же заполнились людьми, на всех не хватило. Кто-то застучал в дверь, громко возмущаясь. Другие наоборот, профессионально начали устраиваться на ночь. Врезались в память чьи-то слова: если снять куртку и накрыться ею с головой, получится теплее. Под рваной грязно-серой тряпкой, в которую превратилась верхняя одежда, человеку теплее не стало, но каким-то чудом он всё равно уснул… *** Валентин оказался тихим соседом: большую часть времени спал, иногда читал книги, взятые с полок, или сидел за компьютером, штудируя длинные статьи неизвестно о чем. Арно за плечо не заглядывал и с разговорами не лез, хотя любопытно ему, конечно, было. А еще ему было скучно. Мало кто налегает на учебу в октябре, но зарядили дожди, а в дождь чем еще заниматься? Отпаиваться чаем, пробежав без зонта от метро, трепаться с однокурсниками в чатах, постить в инстаграмм фото мокрых крыш. Протесты по такой погоде увяли как-то сами собой, но теперь и выходить из дома не хотелось. С девушкой расстался еще до летних каникул. Арно старательно выполнял все задания и тихо дурел. В чате потока нашлась пара питерцев, которые хвастались, что дождь им нипочем, но наверняка ведь врали. Лицо Валентина понемногу принимало нормальные очертания. Окрасившиеся в цвета радуги синяки сходили один за другим. Простуда прошла, ребра почти зажили. И впереди настойчиво замаячил вопрос: а что дальше? Живи Арно в какой-нибудь общаге или хотя бы в собственной квартире, от постороннего ему было бы не жарко и не холодно. Но Эмиль при встрече вопросительно поднимал бровь. В любой день мог вернуться с дачи Лионель — обычно он не проводил там много времени — и задать пару неприятных вопросов. За друга Арно встал бы стеной, но друзьями их нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Очевидно, Валентин тоже это заметил, потому что однажды сказал: — Боюсь, я злоупотребляю вашим гостеприимством. Арно вдруг понял, что они даже на «ты» до сих пор не перешли, изнутри поднялась очередная волна раздражения. Но вместо того, чтобы огрызнуться, он отложил телефон и вежливо поинтересовался: — А что, есть варианты? — К сожалению, мне так и не удалось обнаружить то, что нужно, — Валентин кивнул на монитор, там светилась карта Подмосковья. — Но я замечаю, что мое присутствие доставляет вам неудобство. Тут и слепой бы заметил. По всему выходило, что объясняться все же придется. Уже несколько дней Арно боролся с чувством вины: стоило спасать человека, чтобы через пару недель выкинуть его обратно? Если бы не бесконечное напряженное молчание, если бы не чертов дождь, заперший их вдвоем, если бы не взгляды Эмиля, необходимость врать маме — Арно бы уж как-нибудь перетоптался, но всё сразу оказалось для него чересчур. — Увы, у меня нет замка, в котором хоть два десятка гостей может сидеть до посинения, — под острым взглядом Валентина стало совсем неуютно, аргументы вдруг показались высосанными из пальца. — Не то, чтобы ты… вы мне так уж мешали… — Я понимаю ваши затруднения. Полагаю, вина лежит на мне, следовало быть откровеннее с самого начала. Я молчал, опасаясь, что моя история покажется вам странной. Мне самому она кажется таковой. Дождь за окном стих, на мокрую черепицу легли отсветы невидимых фонарей. Арно лежал на диване, закинув руки за голову и глядя в потолок. Наверное, стоило смотреть на Валентина, прикидывать, врет или нет, но его лицо — лицо со старых портретов, глубоко чуждое квартире советской интеллигенции — и так уже надоело хуже горькой редьки. Сама по себе история, история попаданца из другого мира, не выдерживала никакой критики. Такое только в дешевой фэнтези пишут: герой заблудился среди трех знакомых, в общем-то, сосен и вывалился в подмосковном лесу. Продолжение звучало правдоподобнее: контролеры имеют привычку высаживать безбилетников, а попасться на пустой платформе гопникам — лотерея, от проигрыша в которой не застрахован никто, и навыки фехтовальщика погоды не сделают. Настоящая шпага — и та вряд ли бы помогла. Но вопросов оставалось больше, чем ответов. Хотя бы: почему этот самый попаданец говорит на русском как на родном, исключая непривычное построение фраз. И почему история его, якобы, страны изложена в какой-то низкопробной книжке. У Валентина была на этот счет теория, но выглядела она притянутой за уши. Астральная связь между мирами, как же! Где только слов таких набрался, на своем камшовском форуме? — И ты думаешь, что я поверю в эту лабуду? — спросил Арно, садясь, когда спина затекла от неудобной позы. — Другой «лабуды», — оказалось, Валентин умеет ехидничать, — у меня для вас, к сожалению, нет. В иной ситуации я бы сказал, что обвинение во лжи звучит оскорбительно, но в данном случае ваши сомнения обоснованы. В доказательство могу лишь предъявить свою шпагу, перевязь и фамильный перстень, которые оставил в лесу. — Если их никто не спер за это время. Что ж ты не взял кольцо с собой, хоббит? Вдруг бы продать получилось, еды купить. Валентин зло прищурился. Это даже вписывалось в легенду: попаданцу неоткуда узнать, кто такие хоббиты, а по тону можно было предположить нечто обидное. — Перстень Приддов слишком узнаваемый. — Лучше, чем мундир вражеской армии? Разведчик из вашей светлости, как из слона балерина. — Если бы я в самом деле оказался на территории Дриксен, то мог бы расстаться с мундиром в любой момент, как только удалось бы найти подходящую одежду. В то время как перстень хотелось бы сохранить. Они проспорили еще часа два, но так и не пришли к окончательному выводу. Даже если удастся отыскать в лесной грязи пресловутую шпагу, само по себе это ничего не докажет. У ролевиков каких только артефактов не встречается, хоть бы и унаследованный от прабабушки перстень с аметистом. Да расскажи он, что сбежал из дома от папаши-алкоголика, решившего выбить из сына книжную дурь — Арно еще мог бы поверить. Но ему пытались скормить наркоманский бред, рассчитанный на идиота! — Если ты думаешь, что я поленюсь ехать в Омутищи — черта с два! — орал он. — Завтра же там будем! Хрен с ней, с теорией педагогики, прогуляю… И только попробуй своё барахло не откопать! Валентин тоже в конце концов разозлился и теперь шипел сквозь зубы: — Не припоминаю, чтобы мы с вами пили на брудершафт. У него определенно чесались руки дать наглому плебею по шее — это ж вам не с гопниками воевать. Арно уже готов был броситься в драку первым, но тут в комнату заглянул сонный Эмиль. — Эй, Санта-Барбара, заканчивайте лирическую сцену. Сил нет, как спать хочется. — Черт, извини. К своему удивлению, Арно заметил виноватый взгляд Валентина. Как бы тот ни относился к людям, не имеющим собственных замков, об Эмиле он всегда отзывался с уважением. — Прошу меня простить. — Ага, — Эмиль зевнул во весь рот и убрел досыпать. Оставшись наедине, Арно и Валентин снова переглянулись — и все-таки рассмеялись. Лирическая сцена! Смех у Валентина оказался очень приятный, улыбка преобразила его вечно недовольное лицо. Раздражение и злость как-то сами по себе сошли на нет. Не то, чтобы Арно ему поверил. Кроме наркотической зависимости существуют всевозможные психические расстройства, некоторые обостряются как раз по осени. Эмиль не психиатр, мог и не заметить сразу. С другой стороны, утешался Арно, когда они, поужинав, укладывались спать, своеобразная логика все же присутствовала. Валентин говорил вполне уверенно, на каждый вопрос у него находился ответ. Гугл злорадствовал: постановка диагноза «шизофрения» занимает не меньше года. Вопреки названию, в лесу возле станции Омутищи оказалось довольно сухо. Ковер темных опавших листьев неприятно пружинил под ногами. В воздухе висел влажный туман, однако не помешало Валентину сориентироваться безо всякого компаса. Арно еще подумал, что для разведчика это полезное качество, сам бы он и с навигатором заблудился. Шпага их дождалась: богатая, с витой гардой, в дорогих кожаных ножнах. Пытаясь изобразить мушкетерский пируэт, Арно чуть не проткнул себе ногу. Валентин показал пример — и нельзя было отрицать, что получается у него профессионально. Обстановка в целом не располагала к упражнениям в фехтовании. Отряхнув чудом уцелевшие артефакты от влажной земли, они вернулись на станцию. С неба сыпался мелкий, назойливый дождь. При виде контролеров Валентин заметно насторожился, но Арно держал билеты наготове. Сон оказался очень уж ярким, и сцена высаживания растерянного «зайца» из электрички до сих пор стояла перед глазами. От Курского вокзала до Тверской пришлось идти пешком. В метро с холодным оружием не пускали, а стоять на такси в пробке не было ни малейшего желания. Валентин оглядывался по сторонам — путь казался ему знакомым. Только теперь на нем были надежные осенние ботинки и чуть тесноватая в плечах, но все же теплая куртка, а широкий зонт защищал от мелкой мороси. — Теперь, с вашей точки зрения, я заслуживаю доверия? — прозвучало вместо благодарности. Обижаться на эти странные манеры Арно уже надоело. — А хрен его знает. Деваться-то все равно некуда. Можно было бы покараулить — вдруг там и в самом деле открывается какой-нибудь волшебный портал, но не зимой же! Не знаю, как ты, а я не фанат ночевок в сугробах. Может, проще будет научить вашу светлость мыть за собой посуду и жарить яичницу, а? Имело смысл предположить, что Валентин и в самом деле не смыслит в домашнем хозяйстве, а не просто наглый халявщик. В пользу этой теории говорило и то, что учиться он согласился. Поначалу выходило очень смешно. Каждой чашке оказывалось такое почтение, будто она была из китайского фарфора. Времени на такое мытье посуды уходило довольно много, но Арно не торопил. Его самого воспитывали так же: если всё время перехватывать дело у неумехи, неумехой он и останется. Но когда растешь с двумя старшими братьями, подкалывать ближнего своего учишься с пеленок. Валентин молча терпел шуточки про криворуких домохозяев, пока не нашел способ отомстить. — Ты только с виду весь из себя вежливый, а на самом деле тот еще говнюк, — стонал Арно, в десятый раз получив палкой по ребрам. Хотя жаловаться было не на что: сам попросил научить его драться на шпагах. — К вашим услугам, — самодовольно отзывался Валентин. Шпага была одна на двоих, да и в коридоре с такой не развернуться. Обходились купленными в детском магазине. Но Валентин и деревянной шпагой умудрялся наставить синяков. В сухую погоду выходили на Бульварное кольцо, правда, там тренировки проходили под прицелами бесконечных телефонов. В дождь, если Эмиль не отсыпался после смены, сражались дома. Валентин как-то признался, что в своем окружении считался далеко не лучшим фехтовальщиком. И теперь, по его словам, «упражнялся прискорбно мало». Арно только хмыкал и вытирал пот со лба — он-то возвращался после этих упражнений выжатый, как лимон. По Москве нашлось несколько фехтовальных клубов, но там было, во-первых, дорого, а во-вторых, требовали документы, которых у Валентина по-прежнему не имелось. Подкатывать с просьбой к Лионелю не стоило и пытаться. Однажды вечером старший-старший заявился домой и выразил желание присоединиться к ужину. Хотя на самом деле не столько ел, сколько задавал вопросы. Легенду — несколько более правдоподобную, чем предыдущую — помог сочинить Арно, и теперь с гордостью наблюдал за результатом. Валентин врал как Штирлиц, с честнейшим выражением лица. Даже под уютным светом кухонного абажура беседа быстро начала смахивать на допрос. Наконец Лионель пришел к какому-то выводу и неумолимо поднялся из-за стола: — Малой, давай-ка выйдем. Даже ради секретного разговора брат не пустил его в святая святых, мамину комнату. Говорили на лестнице. — Тебе-то хоть он правду рассказал? — поинтересовался Лионель, доставая сигареты. — Не смотри волком. Друг твой врать умеет, а вот ты, балбес, — нет. Весь извертелся, как уж на сковородке. — Рассказал, — буркнул Арно. Стало неприятно, что его тычут носом, как котенка. — А тебе какое дело? — Да, говорят, пидарасов запретят скоро. Арно вытаращился на брата во все глаза: — Эй, мы-то здесь при чем?! Лионель противно ухмыльнулся. Водилась за ним такая привычка — ошарашить собеседника абсурдным обвинением и любоваться, как тот выкручивается. Арно знал это и всё равно каждый раз попадался. Вот и сейчас он принялся доказывать, что у них с Валентином ничего не было, вместо того, чтоб сразу послать по известному адресу. — Ладно, ладно, один раз — не пидорас, — окурок ловко вписался в банку из-под томатной пасты, стоящую у перил как раз на такой случай. Лионель посерьезнел. — Пальчики у твоего хахаля сняли еще при задержании. Совпадений по базе не нашлось, но это ничего не значит. Смотри, малой. Если он вынесет мамины драгоценности, я вас обоих в асфальт закатаю. Арно только рукой махнул. Валентин уже десятки раз оставался дома один, и ничего не случалось. Однажды только не сообразил выключить залитый водой газ, но тут уж Арно сам был виноват, не объяснил. Будь следователем Эмиль, может, и решился бы Арно рассказать ему всю историю, попросил бы найти пробелы в логике. С Лионелем связываться не хотелось, несмотря на иконостас ведомственных наград — а может, именно поэтому. Разговор так и закончился ничем, но осадок остался. Теперь хотелось вывести Валентина на чистую воду уже по другой причине. Он неизменно держал дистанцию — никаких тебе дружеских объятий или хлопков по плечу. От случайных столкновений, которые неизбежны в маленьком замкнутом пространстве, уклонялся с ненормальным изяществом. Всё это можно было списать на особенности воспитания и ориентацию никак не проясняло. Арно на парней никогда не заглядывался, такое просто не приходило ему в голову. Но теперь то и дело задумывался: каково было бы? Как человек двадцать первого века, он признавал только два ограничения — совершеннолетие и обоюдное согласие. Но Валентина могли воспитывать иначе. Когда тот в очередной раз поймал на себе задумчивый взгляд и вопросительно поднял брови, Арно все же осмелился спросить: — А ты случайно не женат? У вас там не принято жениться рано, чтобы поскорее наделать наследников? Валентин ответил как всегда не задумавшись ни на секунду: — Если бы не восстание, случившееся несколько лет назад, моей супругой могла бы стать Айрис Окделл. Однако род Повелителей Скал оказался в опале раньше, чем зашла речь о помолвке. В Талиге не так много семей равных нам по положению. Арно покивал с таким видом, будто ему это о чем-то говорило. В голове крутилось филатовское: Вызывает антирес И такой ишо разрез: Как у вас там ходют бабы — В панталонах али без? Получилось как-то слишком уж издалека, и на этом обсуждение полового вопроса заглохло. Что-то мелькало в предутренних снах, после которых Арно просыпался со стояком, но мало ли, кому что снится? В конце концов, к его услугам были все московские бары, даже гейские, если пришла охота поэкспериментировать. Но до баров он так и не дошел. Центр Москвы к тому времени уже заливала новогодняя иллюминация. Вознеслись арки из сотен огоньков, потекли с деревьев электрические капли, улицы запутались в километрах гирлянд. В сквере возле метро в снег воткнули странные фигуры — от вполне очевидных ангелов до глупых оранжевых фламинго. Собралась десятибалльная пробка в честь первого большого снегопада. Хотя внутри Садового кольца и без того стало не продохнуть. Днем и ночью над Тверской стояло душное облако выхлопных газов. Тротуары затопила людская река. Подарочная лихорадка захватила москвичей и гостей столицы, даже вечно пустые ювелирные бутики дождались своих клиентов. Валентин смотрел на праздничную суету равнодушно, только обронил, что придется ограничиться тренировками в помещении — слишком уж много народу бродило по бульварам. Суть Нового года он уяснил с первого раза, в его «Талиге» имелся похожий праздник под названием «Зимний Излом». Услышав это, Арно понимающе усмехнулся: авторам фэнтези вечно не хватало фантазии, праздники неизменно приходились на равноденствия и солнцестояния. Хотя что с них взять: к природным циклам привязывались все подряд, от индейских шаманов до инста-гуру. Эмиль пропадал на работе, Лионель тоже, теперь по уважительной причине — как всегда, перед праздниками в столице творился полный бардак. Протесты к этому времени уже успели достичь своей кульминации и благополучно рассосаться, кордоны сняли. Однажды получилось даже съездить вместе в универ — Арно выступал в студенческом капустнике в роли Снегурочки. — Ну, как тебе? — рискнул поинтересоваться он на обратном пути, пока людская пробка медленно тащилась к эскалатору. Валентин вдруг скривился — но, оказалось, потому, что какая-то бабка наехала ему на ногу переполненной тележкой. — Я не вполне понял суть представления, — признался он, когда бабка, ворча, ввинтилась дальше в поток. — Голубой цвет тебе определенно идет. Хотя, на мой взгляд, красный все же лучше. — В смысле? — красного Арно отродясь не носил, предпочитая черное и темно-серое. — Думаешь, стоило рваться на роль Деда Мороза? Валентин так и не ответил. То ли потому, что толпа разделила их, занеся на соседние эскалаторы, то ли просто не захотел. Такое случалось. Вроде бы только что общались по-человечески, и вдруг тишина. Арно называл это «включить герцога»: Валентин как бы переставал замечать собеседника вообще. Наверное, поэтому они так и не подружились до конца, холод не уходил. Валентин играл свою роль правдоподобно до отвращения. Именно это подтолкнуло Арно однажды сказать: — Знаешь, наши филологические девы все как одна мечтают попасть в мир плаща и шпаги. Естественно, не в проруби белье стирать, а в роли графинь и герцогинь. Сдается мне — зря мечтают. Если все там такие как ты, общество получается довольно мерзкое. Сложно было предугадать, что Валентина заденет, а что нет. В этот раз он ответил совершенно спокойно: — Я понимаю, о чем ты. Но не стоит судить по мне обо всех. Манера общения членов моей семьи вызывает неудовольствие даже у людей одного с нами круга. — И почему бы, — хмыкнул Арно, с удивлением поняв, что эта идея его успокаивает. — Хочешь сказать, вы на всех смотрите как на говно? — Жаль, что я создал подобное впечатление. В мои намерения никоим образом не входило оскорбить людей, оказавших мне гостеприимство. Боюсь, чтобы привыкнуть к местным традициям общения, мне понадобится больше времени. И, опровергая свои слова, поставил перед Арно чашку с чаем. Они давно распределили дежурства по кухне, и в тот день была очередь Валентина. — Спасибо. Знаешь, мир тут не при чем. Страна у нас такая. Занеси тебя куда-нибудь в Германию или в Австрию — никто бы и разницы не заметил. Раз уж ты свободно говоришь на этом вашем дриксенском. — И всё же я признателен судьбе, что оказался именно здесь. Я рад нашему знакомству, — Валентин отпил из своей кружки, улыбаясь сжатыми губами. Кажется, впервые за несколько месяцев их знакомства прозвучало что-то похожее на признание. Не в любви, упаси Боже, но хотя бы в симпатии. Арно так растерялся, что ничего не ответил. Он сам не заметил, как привык к вынужденному соседству. Валентин не был навязчи и нечасто открывал рот, но если такое случалось — послушать было интересно. Однажды он на полном серьезе завязался спорить с экскурсоводом в Оружейной палате — что-то насчет пистолетов с ударно-кремниевыми замками. Именно тогда на Арно снизошло откровение: в отличие от многих и многих, Валентин рассуждал только о том, в чем досконально разбирался. Его мир, настоящий или вымышленный, соответствовал примерно семнадцатому веку — поди блесни знаниями среди автомобилей и мобильных телефонов! А блеснуть Валентин ой как любил, это было заметно по гордо вздернутому подбородку, по сверканию глаз. Экскурсовод бекал и мекал, явно плавая в вопросе, и в итоге свернул разговор. Дома Арно решил проверить свою идею и включил «Трех мушкетеров». И попал в точку. Валентин в пух и прах разгромил теорию о «слишком тонких шпагах», зато проехался насчет костюмов и манеры езды на лошадях, раскритиковал осаду Ла Рошели и усы Боярского. «Гардемаринам» досталось не меньше. Арно пришлось буквально поселиться в гугле: в общем и целом Валентин обычно оказывался прав. Точка соприкосновения была найдена, теперь скучать не приходилось. Они отстояли очереди во все московские более-менее исторические музеи — нашли время окультуриваться, в конце декабря! Из музея Бородинской панорамы их чуть не выгнали: Валентин случайно собрал вокруг себя толпу, его приняли за нелегального экскурсовода. Холодок исчез, как не было. Пришлось в срочном порядке вспоминать школьные уроки истории, хорошо, спасала начитанность — не зря на филологический поступил. Завелись общие знакомые: бабушка-экскурсовод, бродившая в ожидании группы в Александровском саду, студент истфака МГУ в очках на минус восемь, а еще две девчонки из Костромы, которые кинулись обниматься под бой курантов на Красной площади… Грохот салюта заставил Валентина насторожиться, но распустившиеся в небе цветы поразили его до глубины души. Засмотревшись вверх, он не даже не отстранился, когда девушки в пушистых капюшонах обняли их с Арно с двух сторон. Потом они вчетвером гуляли по набережной Москвы-реки. Мимо проплывали корабли, двоясь в темной воде. Было шумно и весело. Навстречу шли такие же радостные компании, размахивая бенгальскими огнями, желали счастливого Нового года. Даже красно-синие мигалки полицейских машин казались частью праздничной иллюминации. Дошли до Болотной площади — там ничего не напоминало о трехнедельной давности митинге. Потолкались на пешеходном мосту через канал, поплутали в переулках за храмом Христа Спасителя, вышли к Арбатской площади. На Новом Арбате оказалось веселее, чем на Старом: там танцевали, пели и пили без пафоса; по знаменитым домам-книжкам, переливаясь, проплывала огромная надпись: «С НОВЫМ, 2012 ГОДОМ!» Оттуда, с Нового Арбата, Арно позвонил маме в Грузию. Новогоднее застолье было в самом разгаре. Бесконечные родственники, большую часть которых он и в глаза не видел, передавали друг другу телефон, чтобы произнести тост в честь «нашего малчыка». Мама выглядела пьяной и счастливой. Эмиль предупредил, что будет на дежурстве, но все-таки нашел время прислать картинку в вотсап. Лионель праздновал неизвестно с кем и трубку взять не удосужился. Когда девчонки отошли, чтобы сфотографировать друг друга возле елки, Арно, быстро обняв Валентина за шею, щелкнул пару селфи. Просто назло Ли. Фото с фронтальной камеры вышли мутные, но он все равно отправил обе. Еще подумал: а ведь эти размытые фото — единственное, что останется, когда Валентин уйдет. В странный его «Талиг» — после всех музейных лекций, споров под исторические фильмы, после того, как посторонние люди случайно ловили «специалиста» на незнании мировой истории — вдруг поверилось окончательно. И праздничное настроение сразу сдулось. Уже не хотелось приглашать девчонок домой для продолжения банкета, а только вернуться и завалиться вместе с Валентином спать. Он все же озвучил щедрое предложение и обрадовался, услышав отказ. Наташа и Света только попросили проводить их до Ярославского вокзала. С площади Трех вокзалов возвращались в пустом метро. Арно вдруг поймал себя на желании взять Валентина за руку, но не хватало духу. Содомия в английском флоте вошла в поговорку, на суше этим делом тоже не брезговали, если, конечно, не врали авторы статей в интернете, но это слабо утешало. О личных пристрастиях полковника Валентина Придда гугл не мог подсказать ничего. Спать легли молча — оба слишком устали, чтобы говорить. Под утро — хотя какое «под», если даже во сне жмуришься от бьющего в окно солнца — снова привиделось что-то невнятно-возбуждающее. Горячая волна билась внизу живота, но разрядка никак не наступала, не хватало чего-то важного. Потом Валентин вдруг оказался совсем близко, и Арно потянулся к нему, толком не понимая, на каком они свете. А ему вдруг ответили — жадно, напористо, смело. «Всё-таки сон, — подумал Арно, расслабляясь в настойчивых объятиях. — Куда там Валентину — герцог Придд наверняка занимается сексом только в длинной ночной рубашке, с дыркой на причинном месте, и только с законной женой…» Горячий язык коснулся ямки между ключицами, заставив Арно почти застонать — почти, потому что даже во сне он боялся разбудить Эмиля. Пижаму с Валентина пришлось стаскивать через голову, целуя каждый сантиметр обнажившейся кожи. Самому Арно и снимать-то было почти нечего — и скоро они прижались друг к другу горячими телами, губы к губам, кожа к коже, самым чувствительным, самым возбужденным. Не думалось уже ни о чем — сон явно подходил к своей кульминации, руки толком не слушались, тело пульсировало в предвкушении разрядки, Арно все-таки глухо вскрикнул, когда его, как на американских горках, выбросило в самое небо, а потом обрушило вниз; где-то по дороге и настиг сладкий спазм, и падение длилось и длилось, пока вдруг не закончилось, оставив только пустоту и дрожь в коленях. Арно снова увидел перед собой Валентина — его невозможно красивое лицо. Ресницы дрогнули, приподнимаясь — а взгляд вдруг оказался совершенно ясным. Только тогда Арно сообразил, что они не спят. И, кстати, довольно давно. — Твою мать, — прошептал он, откидываясь на подушку. Оглушительно пахло спермой, левая рука была не просто липкой, а откровенно мокрой. «Еще бы», — подумал он, а вслух поинтересовался: — Ты как? Хотелось надеяться, что не хуже, но уточнить стоило. — Достаточно неплохо, — в голосе Валентина слышалось сомнение. — Да что ты говоришь… Арно решительно вытер руки об пододеяльник и спихнул одеяло на пол. Натягивать обратно трусы было лень, и он вытянулся прямо так, закинув руки за голову — чего уж было стесняться? — Извини, пожалуйста. Мне сложно подобрать точное выражение. — Офигенно? — Арно понял, что улыбается. — Нет, ослепительно? Или как у вас говорят: выше всяких похвал? — Не знаю, — озадаченно сказал Валентин. — До сих пор мне не делали подобных признаний. Арно перекатился на бок и с интересом уставился на него. — Да ну? Ты что, был девственником? — Ни в коей мере, — прозвучало слегка высокомерно, будто Валентина оскорбило такое предположение. — Просто к слову не приходилось. — Что ж, добро пожаловать в дивный новый мир. Арно еще раз с удовольствием потянулся и сел на постели. Стесняться внезапного секса решительно не хотелось, наоборот. Настроение было отличным, под стать погоде за окном — первое января еще толком не началось, а уже удалось на славу. — Ты собираешься вставать? — Ну да, сколько можно валяться. Смотри, какая красота на улице: мороз и солнце, день чудесный. Тем более, наконец-то выходной, гулять можно не мучаясь чувством вины, а с чистой совестью. Валентин приподнялся, опершись на локти, и загадочно хмыкнул. — Складывается впечатление, что тебя смутило происшедшее и ты хочешь поскорее удрать. — Я?! Вызов был брошен… и охотно принят. Встали они еще очень нескоро. По всему выходило, что Лионель был прав, обозвав их «пидорасами» — не по форме, разумеется, но по сути. Сработала профессиональная интуиция, а может, и впрямь разглядел истину, которая до Арно и Валентина дошла только пару месяцев спустя. Валентин о прежних своих амурных делах не рассказывал, Арно тоже откровенничать не стал. Как бы то ни было, инструкция по анальному сексу нашлась в интернете, и ее хватило. Первый раз получился немного неловким. Про возможные неприятные последствия они тоже успели почитать и, нервно пересмеиваясь, представляли, как предъявляют полученную «травму» Эмилю. Но обошлось — не зря Арно таскался за лубрикантом в сексшоп аж на Динамо. Валентин по-прежнему держал дистанцию на улице, да и в принципе за пределами их комнаты рук не распускал, но в постели не стеснялся совершенно. Иногда чуть не до драки доходило — каждый пытался взять инициативу на себя. Новогодние выходные прошли как в тумане. Конспирация провалилась моментально — Эмиль поздравил их в первый же день. — Но как?! — возмутился Арно, который честно скопировал у Валентина невозмутимое выражение лица. — Лимон съешь, — смеясь, посоветовал Эмиль. — А то рожа слишком довольная. Он все же попросил не слишком шуметь в процессе и не заниматься сексом на кухонном столе. Валентин, не моргнув глазом, пообещал соответствовать. Лионелю докладывать не стали. Маме Арно решил не рассказывать. Наверное, она тоже была чем-то занята, потому что сообщения становились всё менее информативными. Жизнь вообще на месте не стояла, и вскоре самым подлым образом началась зимняя сессия. Не то, чтобы никто не предупредил заранее, но студенты во все времена отгоняли мысль о предстоящем кошмаре. Вроде, пока не думаешь — оно и не случится. Случилось. Валентин в своем мире тоже успел где-то поучиться, так что принцип авральной подготовки к экзаменам был ему знаком. Он без возражений готовил кофе и периодически подсовывал между Арно и компьютером тарелку с едой. Имело бы смысл побольше спать, но стоило оказаться с Валентином под одним одеялом, и сон как ветром сдувало. Исключением стал последний экзамен, после которого Арно трупом отсыпался два дня, но упущенное они наверстали. Потом наступил февраль с его метелями и вечно хмурым небом. Первая страсть схлынула, кроме того, закончились деньги, и Арно пришлось вернуться к фрилансу. На улицу не тянуло: тротуары чистили исправно, но обувь разъедало солью. В один из редких солнечных дней они всё же выбрались на бульвар со шпагами. Валентин признался, что за прошедшие месяцы совершенно потерял форму. — А тебе она нужна, форма эта? — прямо спросил Арно. — Ты всё еще собираешься вернуться? Валентин пожал плечами и как ни в чем не бывало заявил: — Разумеется. У меня не возникало сомнений на этот счет. Арно стиснул зубы и промолчал, хотя больше всего хотел спросить: «А я?» Но стыдно было выставлять себя ребенком, цепляющимся за юбку Мэри Поппинс. Улетит с первым восточным ветром, значит, так тому и быть. Да что он мог предложить? Лионелю хватило даже не просьбы, а намека на просьбу достать левый паспорт: еще раз услышу, сказал он, и твой пидор окажется в том самом СИЗО, из которого ты его выцарапал. А Эмиль только руками развел: такие дела были не по его части. Наверняка существовали подпольные службы изготовления документов, но как было выйти на них законопослушному московскому студенту? До сих пор самым серьезным преступлением Арно оставалось распитие пива в общественном месте. Валентин, между прочим, решительно отверг идею общения с криминальными структурами — и в этом был, безусловно, прав. Хуже московского февраля только московский же март: когда весна вроде бы уже наступила, но на улице по-прежнему серо и безнадежно. Арно тем не менее радовался каждому промозглому дню и вовсе не ждал потепления. Нет, он честно перерыл Авито в поисках подходящей палатки, плюнул и заказал новую на Али-экспресс. Один комплект из спальника и каремата нашелся у Эмиля, второй пришлось покупать. Арно и мысли не допускал, что оставит Валентина самостоятельно бродить в подмосковном лесу, даже если придется совсем забросить учебу или ежедневно таскаться в универ из Омутищ. Первый теплый день пришелся ровно на середину марта: бесконечно высокое небо блестело голубизной, солнечные зайчики весело плясали в лужах, даже воздух на Тверской казался обманчиво свежим. Валентин наверняка замечал страдания Арно, трудно было не заметить, и от этого становилось еще тоскливее. Впору было шаманствовать, вызывая дождь — в грязи по лесу не налазишься. О том, что никакого портала не существует, Арно запрещал себе даже мечтать. Апрель к его радости оказался дождливым, и выехали только первого мая в переполненной электричке — москвичи как один устремились на огороды, непонятно как уцелевшие в мире победившего капитализма. Со дня на день возвращалась из Грузии мама, и Лионель попросил избавиться от посторонних в квартире. Спорить с человеком, за спиной которого — вся московская полиция, глупо, и Арно не спорил. Со старшим-старшим теперь и говорить-то было противно. На форумах походников писали, что на севере Подмосковья до сих пор можно найти снег, но на юго-востоке было, к счастью, теплее. Деревья ощетинились молодой зеленью, кое-где сквозь палую листву уже пробивалась трава. Вопреки опасениям, палатку удалось поставить с первого раза. Ночевали объединив два спальника в один — по ночам всё еще подмораживало, но основная причина, конечно, была не не в этом. Арно не мог оторваться от Валентина. В преддверии разлуки влюбленность переросла в трудную, болезненную привязанность, которая мешает спать по ночам, портит аппетит, стискивает легкие, не давая толком дышать. Уезжая в Москву Арно и в самом деле начинал задыхаться. Он смеялся, уверяя всех, что слишком привык к свежему воздуху. Но на семинарах спорил, лихорадочно настаивая, что любовь — та еще пакость, ему ли не знать, и никакие стихи Данте не докажут обратного. Валентин вел себя сдержаннее. Да и глупо было бы, учитывая его характер, ждать бурных признаний. Но когда Арно в очередной раз возвращался с электрички, его сжимали в объятиях так крепко, словно не видели целую вечность. Из-за всего этого Арно так и не увиделся с мамой. Да она будто и не стремилась: после майских праздников одним днем собралась и улетела в Стокгольм. Вроде бы в творческий отпуск, однако в голосе Лионеля, который ревновал маму к каждому столбу, кипела ненависть. Возможно, речь шла о новом романе — мама была довольно известным писателем — но в этот раз не в литературном смысле. У Эмиля тоже вдруг наладилась личная жизнь — очередная практикантка не устояла перед светловолосым красавцем-врачом, не испугала ее ни темная щетина, ни вечные круги под глазами. Арно искренне желал им счастья. Он желал счастья всем, и в первую очередь себе, но приходилось ежедневно вставать в пять утра, выливать на голову ведро воды из ручья и наворачивать круги вокруг кустов в поисках черт знает чего. Валентин утверждал, что оказался в Подмосковье ранним утром и это, по его мнению, следовало принять во внимание. — Вот твои приятели охренеют, когда ты вывалишься на них в джинсах и со шпагой наперевес, — бессовестно стебался Арно. — Тебя там за колдуна не примут, не сожгут, а? — Это у вас было принято сжигать колдунов, — в тон отвечал Валентин, — у нас в крайнем случае повесят за дезертирство. — Тоже радость сомнительная… «Хоть и получше, чем гнить сначала в СИЗО, а потом в тюрьме за преступления, которых не совершал», — этого Арно не говорил, однако не мог не думать. Деваться Валентину в этом мире было некуда. «Пропаганду гомосексуализма» пока не запретили, да и запрет не означал, что геев будут отлавливать и принудительно «лечить», как делали в Советском союзе. Но почему-то казалось, что это вопрос времени. По дороге в Москву и обратно Арно сидел на форумах. Одни пророчили чуть ли не апокалипсис, другие смеялись над кликушами и утверждали, что всё будет хорошо. За всеми этими переживаниями он совершенно забыл про летнюю сессию и опомнился в последний момент. Пришлось даже вернуться в московскую квартиру, взяв с Валентина честное слово никуда не исчезать. Лионель появлялся редко, мрачный, как три тысячи чертей. Эмиля невеста вытащила в отпуск, и теперь он заваливал всех знакомых видами Сочи. С инстаграммных фото отстраненно улыбалась мама. Однако всеми покинутым Арно себя не чувствовал, в голове билось одно: сдать экзамены и вернуться к Валентину. Разговора раз в день по полчаса — Валентин не согласился на смартфон, чтобы у Арно не было соблазна отвлекаться на переписку — мучительно не хватало. Арно не остался даже на послеэкзаменационную пьянку и рванул на Курский вокзал, едва только усталый профессор славянской филологии поставил в зачетку последнее «удв». Москву к этому времени занесло тополиным пухом — белые снежинки танцевали в воздухе, будто вновь наступила зима. Пока его не было, Валентин успел снова загореть, а вокруг палатки бурно разрослась крапива. Той ночью они занимались сексом до изнеможения, не в силах оторваться друг от друга. Арно было страшно засыпать и, когда не мог уже ничего, он обнимал Валентина руками и ногами и заплетающимся языком нес какую-то чушь — про экзамены, тополиный пух, жаловался на взбесившегося Лионеля… Он сам не помнил, как заснул, наверное, просто отключился от усталости. Снилась мутная дрянь: контролеры с полицейскими дубинками наперевес гоняли по Красной площади гопников, у каждого из которых была на плече повязка из белой туалетной бумаги. Потом из круговерти тополиного пуха высыпался ОМОН, и вся площадь превратилась в огромное СИЗО с решетками над кремлевской стеной, на острых куполах Исторического музея, Иверских ворот и Гостиного двора. Убежать можно было только в сторону Москвы-реки, но на куполе Василия Блаженного сидел Лионель со снайперской винтовкой и выцеливал беглецов. Никто его не видел, кроме Арно, и никто не верил, что он там сидит, и хотя весь Васильевский спуск был уже завален телами, люди продолжали бежать туда. Последнее, что помнилось: как Арно закрыл собой Валентина, и пули одна за другой врезались в тело, заставляя корчиться от боли. Оказалось, он умудрился сползти с каремата животом вниз, теперь в ребра упирались застрявшие под палаткой камешки и ветки. Арно переполз обратно на мокрую от пота подушку и перевернулся на спину, как наименее пострадавшую часть тела. Только тогда заметил Валентина. Тот сидел на корточках полностью одетый. — Я будильник не слышал, да? — Арно попытался потянуться и тут же охнул от боли. — Черт, поди синяки останутся. Сколько сейчас? — Пять часов, тридцать минут. Светает. Что-то в его тоне очень не понравилось Арно. Тут же застучало сердце, разгоняя кровь и остатки дремы. — Что случилось? — он был готов к любому варианту: восстанию машин, толпе зомби на горизонте, падению метеорита, высадке инопланетян на другом берегу ручья, но только не к тому, что услышал: — Я нашел то, что ты называешь «порталом». Ошибка исключена, я слышал, как кто-то назвал имя Жермона Ариго, нашего генерала. — Не может быть. Нет, нет, нет, твою мать… — Арно сел и схватился руками за голову. — К сожалению, мне придется идти. Я вернулся к тебе, чтобы попрощаться. Вернулся, хотя мог напрямую шагнуть в свой мир. Эта мысль слегка разжала тиски в груди Арно, позволив вдохнуть немного воздуха. — Он же не закроется сию секунду, правда? Подожди, я хотя бы оденусь. Пальцы едва шевелились, словно тело самостоятельно пыталось отдалить момент расставания. Усилием воли Арно заставил себя поторопиться. Шнурки он просто заправил в кроссовки, вязать узлы не было ни сил, ни желания. Все это время Валентин молча ждал, ничем не показывая своего нетерпения. Это не утешало — его умение притворяться оценил даже Лионель. В свете палаточного фонаря ненавязчиво поблескивал на пальце антикварный перстень с аметистом. Наконец они выбрались из провонявшей потом палатки в утренний воздух, стылый и свежий. В самом деле светало — глаза быстро привыкли к сумеркам, и стало можно различить контуры деревьев. Идти оказалось совсем недалеко. По дороге вдруг проснулся былой скепсис, Арно заранее не верил ничему, но до его ушей донеслось отчетливое лошадиное ржание. Кто-то выругался на незнакомом языке, смутно похожем на немецкий. — Это бергеры, — шепотом пояснил Валентин. — Часть талигойской армии. Должно быть, в остальные дни через то место никто не ходил — поди отличи звуки леса от звуков такого же леса. Арно хотел сказать это вслух, но понял, что его догадки уже не имеют значения. Проход в другой мир найден, и Валентину пора уходить. — Ну что ж, рад был познакомиться, — равнодушно-вежливая фраза прозвучала будто со стороны. — Денег одолжить? Вдруг еще занесет в наши гребеня. Сам знаешь, без билета по электричкам… Он понимал, что несет чушь, но не мог остановиться, пока Валентин не обнял его и не прижал к себе. — Прости, пожалуйста, — прозвучал негромкий родной голос. — Если бы я мог что-то изменить… Молнией пронзила мысль: — Можешь, — Арно сделал шаг назад и посмотрел в светло-серые, почти прозрачные глаза. — Возьми меня с собой. Валентин ответил не сразу. — Я не всё рассказал тебе. — Самое время! — сорвалось почти истерическое. — Жена и пятеро детей, да? Мне, знаешь ли, плевать! Ну конечно Валентин врал, не врать он просто не мог, такие люди никогда не раскрывают всей правды о себе даже тем, с кем спят. — Я не женат, — педантично уточнил Валентин. — Я имел в виду другое. В моем мире тоже есть Арно, Арно Савиньяк. И его братья, Лионель и Эмиль, оба маршалы армий. Ты похож на Арно. Не сравнить с двумя каплями воды, но издалека вас легко спутать. Вблизи уже нет — он двигается и говорит иначе. — Вы любовники? Могло ли выйти так, что, наткнувшись в другом мире на копию своей возлюбленного, Валентин решил «продолжить» отношения? Могло, хотя и выглядело совершенным свинством. — Ни в коем случае, — у него даже хватило наглости удивиться. — Мы едва перешли на «ты». В отношении Арно Савиньяка у меня никогда не возникало подобных мыслей. — Тогда что тебя останавливает? — Ничего, кроме возможной опасности. Для тебя, — уточнил Валентин. — Тебя могут принять за шпиона и казнить. Арно стало вдруг весело. — Проблема вагонетки, да? А, неважно, слушай: в том мире рано или поздно прикончат меня, здесь — тебя. Ромео и Джульетта, мать их за ногу! Хочешь правду? Ни хрена не испугал! Пусть вешают! Плюнешь этому Савиньяку в рожу, если он за меня не вступится. Вы же там все благородные, не то, что московские менты! — Я давно заметил, что представления о благородстве моих современников в этом мире преувеличены. — Не тяни кота за яйца! Думаешь, портал закроется, и ты застрянешь здесь, так ничего и не решив? — пораженный этой мыслью, он расхохотался. — Ни черта не выйдет, даже если он отключится сейчас, завтра включится обратно, и так, пока чертова вагонетка не задавит кого-то из нас. В этом и смысл «проблемы вагонетки»! Он смеялся и смеялся, пока на скулах Валентина не заходили желваки. В итоге он процедил, зло щурясь, прямо как в старые-добрые времена: — Полагаю, меня вновь обвинили в трусости? Что ж, в характерах с Арно Савиньяком вы сойдетесь непременно. Идём. За невидимый барьер они шагнули, обняв друг друга за плечи, чтобы уж точно не остаться по разные стороны. Эпилог У этой истории не может не быть эпилога, как бы ни был велик соблазн оборвать ее на самом интересном месте. Теоретически автор имеет на это право: история «Придда в электричке» в очередной раз рассказана. И, несмотря на попытку приблизить ее к реалиям времени, вновь закончилась хорошо. Но в этот раз герои не смогли расстаться (если бы они попрощались у барьера, грош цена была бы такой любви) и отправились дальше. А в другом мире уже другие законы, и пресловутого махрового реализма автор придерживаться не обязан. Все же, Кэртиана, как в свое время заметила Вера Камша, это вам не Земля. …чего Валентин ожидал меньше всего, так это столкнуться лоб в лоб с самим собой. Два совершенно идентичных — если не считать одежды — Валентина Придда шарахнулись в разные стороны, обнажая шпаги. — Кляча твоя несусветная! — выдохнул кто-то у Арно за спиной. Оборачиваясь, он уже знал, кого увидит. Черт — теперь следовало говорить «Леворукий» — знает, почему именно сегодня Арно Савиньяку взбрело вырядиться в родовые цвета вместо казенного черно-белого. Красный, конечно же, — не зря ломал голову после новогоднего капустника. Да будь он хоть голым, не узнать собственную физиономию было невозможно. — От клячи слышу, — нагло заявил Арно. Савиньяк закрыл рот (в плохом фэнтези написали бы: подобрал упавшую челюсть) и гордо выпрямил спину. — Сударь, я не имею чести вас знать! — Прям-таки, а? В зеркало давно смотрелся? — Перестань, пожалуйста, — даже по голосу было слышно, как Валентин поморщился. — Нет уж, пусть говорит. Я хочу знать, кто этот человек и как он здесь оказался! — Савиньяк тоже за словом в карман не полез. Наверное, Валентин был прав, утверждая, что характеры у них одинаковые. — Полагаю, тот же вопрос следует задать вам, — Валентин указал на собственного двойника. Савиньяк недобро прищурился: — Кажется, вы кое о чем забыли, господин дезертир. — О том, что мы перешли на «ты» во время последней встречи? Отнюдь. Сейчас я обращаюсь к вам обоим, господа, — Валентин кивнул своему двойнику и вбросил шпагу обратно в ножны. — «Не имею чести вас знать» в данном случае звучит, пожалуй, не слишком разумно. И все же хотелось бы уточнить подробности. Отправиться в другой мир стоило хотя бы ради того, чтобы поглядеть, как Валентин издевается над соотечественниками. Так заковыристо обозвать собеседника идиотом надо было уметь. Судя по разом покрасневшей физиономии Савиньяка — намек он оценил. — Это ваше право, — двойник Валентина впервые подал голос. Он говорил по-русски, то есть, на талиг, почти безупречно, и всё-таки что-то было не так. Почти неуловимый акцент, не учись Арно на лингвиста… ладно — не привыкни он к речи Валентина, и не заметил бы чуть смягченный «в», крохотную паузу перед «е»… Странно, что местные, помешанные на ловле дриксенских шпионов, упустили шпиона у себя под носом. — Сначала я хотел бы услышать объяснение от вас! — Савиньяк успел проглотить свой ком обиды и снова влез в разговор. — Точнее, от тебя и этого, — он пренебрежительно кивнул на Арно, — господина. Чудо — Валентин улыбался. Одними глазами, но это было заметно. Наверное, он и впрямь рад был видеть высокомерного говнюка в красном. Арно заставил себя не ревновать. — Однако наша одежда не вызывает у тебя вопросов, не так ли? Из чего можно сделать вывод: подобная мода тебе знакома, несмотря на ее необычность. Двойник Валентина знакомо скривил губы — кажется, он едва сдерживал смех. — Вы весьма наблюдательны. Акцент определенно присутствовал. Арно вдруг пришло в голову, что тот может быть не дриксенским, а самым что ни на есть немецким. Наверное, не только Валентин шастал по соседним мирам, его друг тоже не терял времени. С той разницей, что оказался шустрее, и двойник успел обжиться, заменив пропажу. — Германия, Австрия или Швейцария? — Не ваше дело, сударь! — тут же возмутился Савиньяк, но двойник Валентина вежливо склонил голову, отдавая должное проницательности собеседника. — Я жил в Лейпциге. Семья переехала из Казахстана в конце девяностых годов, русский — мой родной язык. Хотя я не ожидал, что он пригодится таким… необычным образом. Кстати, меня в самом деле зовут Валентин. — А я Арно, как ни странно. И не спрашивай, с каким словом это рифмовали в московской школе. Они пожали друг другу руки под недовольное пыхтение Савиньяка. — Честно признаться, подобного я не ожидал, — подал голос настоящий Валентин. — Полагаю, еще один близнец из рода Савиньяков никого особенно не удивит. Но вот в семействе Приддов подобных случаев до сих пор не было. — Мог у Вальтера Придда быть незаконный сын? В Талиге сыновья так похожи на отцов, что чьего угодно близнеца можно выдать за бастарда. Савиньяк решил наконец проявить дружелюбие, но, кажется, вышло некстати. Взгляд Валентина потяжелел. — Не думаю, что подобная версия заслуживает внимания. Что разговоры о семье больное место Валентина Придда, было понятно любому, кто знал его хоть немного. Савиньяк наверняка тоже знал, но все равно ляпнул. — Придумай свою, — огрызнулся он вместо того, чтобы извиниться. — Мне ты навязал брата, не удосужившись подумать, что скажет Ли. А Проэмперадор Севера молчать не станет, уверяю тебя. И каково будет матушке услышать подобную сплетню? Валентин развел руками. — Согласен, что втягивать графиню Савиньяк в эту историю не слишком красиво, но другого выхода у нас нет. Я не премину принести ей свои извинения. А сейчас мне бы хотелось получить назад свою одежду и поговорить с генералом Ариго. Он знает правду, не так ли? — Знает. И Райнштайнер тоже. Пришлось рассказать, чтобы отослали подальше твоих «лиловых», иначе нас бы сразу раскрыли. Они будут рады тебя видеть. — Это чувство, несомненно, взаимное. Конфликт был исчерпан. Некоторое время спустя «настоящие» Валентин и Арно ушли в лагерь, договариваться о пристройстве расплодившихся двойников. «Не-настоящие» (как ни странно было Арно думать о себе так) присели на заросшую травой кочку. — Полный сюр, — вздохнул Арно. Товарищ по несчастью отозвался симметричным вздохом. — Боюсь, это выражение не передает всей глубины… Я хотел сказать: не то слово. Привык уже к здешней манере, по-человечески и поговорить не с кем. — Радуйся: теперь есть. Только все равно ведь нельзя будет. — Не могу сказать, что жалею о содеянном. В том мире мне особенно нечего было терять. Арно подумал о маме. Об Эмиле, которого так и не предупредил. И малодушно решил, что как-нибудь прогуляется обратно. Вместе с Валентином, конечно, чтоб случайно не застрять в родном мире одному. — Расскажи лучше вот что. Я так понимаю, эти межвселенские глюки образовались примерно в одно время. Как получилось, что вы успели вернуться раньше? Куда больше его интересовало, почему и эти придурки поперлись обратно вдвоем, но задавать прямой вопрос было неловко. — Арно очень хотелось попасть в свой мир как можно скорее. Вопреки собственным сомнениям я все же закупил туристическое оборудование, рассчитанное на минусовую температуру. Жить в лесу оказалось довольно аскетично, я рад, что поиски портала не заняли много времени. — Черт, в смысле, Леворукий и все его кошки, а я до зимней палатки как-то не додумался. Валентин не в счет, ему, поди, и в голову не пришло, что такой девайс существует… Арно рассмеялся над собственной глупостью. Хотя стоило признать, что в этом случае глупость пошла на пользу: будь он «разумнее», приключения Валентина в чужом мире могли бы закончиться совсем по-другому…