Обещанное ждется

      В доме ее отца, ныне покойного, горела одна свеча: горела с дрожью, боролась со сквозняком из открытого окна и погасла, когда Руж перевернула книжную страницу. Черные буквы растворились во тьме.              Сон не шел. Ночь стояла ясная и тихая. Свет уличного фонаря падал в узенькие окна, что на подвальном этаже старой отцовской квартиры торчали в рядок под самым потолком.              Отец всегда хранил книги в подвале. Нежно любил каждый корешок, все поучал ее, что в книгах — мудрость всего света, и ценность каждой загогулины — пусть нечитаемой, непереводимой — неоценима. Руж читала те книги, что могла прочесть, а остальные хранила под вторым дном бесчисленных ящиков. Отец велел — никому не показывать, что бы с ним ни случилось, кто бы их ни искал. Но их никто не искал: кто мог искать книги на нечитаемом языке? Ни при жизни отца, ни после его смерти.              Отец был невероятно ученым человеком и оставил ей после себя свою наполненную его ученостью квартиру, что выходила окнами на широкую улицу Батериллы, библиотеку, любовь к пыльным страницам, тихую, глубоко спрятанную от посторонних глаз страсть к расшифровке кодов и совершенно безденежный быт. Руж едва сводила концы с концами.              Обычно она бы купила свечей, когда она стала бы возвращаться из швейной мастерской. Но свечи все дорожали в цене: говорили, что корабли с воском топят пираты.              Зачем пиратам воск? Или они топят все корабли подряд? Это все вопрошали старухи на рынке, а Руж не вопрошала. Отец ее, по его же словам, которые она помнила из детства, пиратов презирал всегда: их беззаконный быт, их жестокий кодекс, глупость их целей, безнаказанность их разбоя. Презирал всегда, пока сам не попал к ним на корабль. И это отец: отец, который не знал снастей, не разбирался в ветрах, не умел вязать узлов и стрелять пистолетом, попал на корабль под черным флагом, при себе имея только пенсне: шхуна, везущая его с экспедиции, пошла ко дну, а его угораздило быть выловленным пиратским судном. Капитан пиратов стоял над ним в лазарете, когда он очнулся. Спросил только, куда его высадить и где его дом. Отец солгал, мол, он всего-навсего писец с самого далекого запада Саут блю, чтобы не навлекать беду на родные берега, где живет женщина, которую он любит и к которой боится подойти, и где хранится самое дорогое его сокровище — рукописи его научных работ.              И все же врач из пиратов поил его чуть не с ложечки, пока сломанная в крушении рука заживала тяжело и долго, пираты просто бороздили море, дрались жестоко, но только с теми, кто стрелял первым, устраивали достойные морские похороны кораблям-призракам, в рубке у навигатора книжная полка была впечатляющая, об истории неприлично много знал их квартирмейстер, и в один из вечеров отец капитану сознался: он лгун и обманщик, и его родной остров вовсе не на западе, и его профессия вовсе не писец. Он с Батериллы, и дело всей его жизни — история и раскопки, он впечатлился всеми текстами в библиотеке корабля, он думал, пираты не умеют читать и не знают грамоты, а наличие в стареньких шкафах копий древнего каменного языка — это самое невероятное богатство, которое он никогда бы не ожидал увидеть на пиратском корабле.              Капитан пиратов смеялся этой истории долго, а сам возьми, да разверни корабль на Батериллу, до которой по тихим безветренным просторам Саут блю нужно было идти два месяца. Отцу предложили побыть их корабельным историком и расшифровать для капитана эти свитки, что ему попались. Отец перевел тексты. Капитан внушил ему уверенность в отношении женщин и украл — потому что он пират и может себе позволить — медальон с фотографией его возлюбленной: к чему ему снимок в старом серебре, пусть завладеет настоящей.              Расставаясь с ним в порту, велел ему, теперь уже на правах его капитана, никогда и никому не показывать тексты и никому не сообщать о том, как он их расшифровал, а передать его навыки тому, кому он сочтет нужным. Отец никому не показывал, никому не сообщал, а знания передал дочери, которую вырастил в квартире, купленной на пиратское золото, от женщины, внимания которой добился после долгого ухаживания, на которое осмелился.              Вот она в его огромной квартире в центре города прячется в подвале и читает его книги при свече и не вполне знает, на что купить других, когда эти совсем растаяли в чашке. А корабли с воском топили пираты. Руж сидела в совершенной темноте, не считая уличного фонаря.              Может быть, нужно купить керосиновую лампу и покупать только масло и спички, но для этого нужно получить деньги. Если мастер в швейном цехе выплатит ей за две недели вперед, она сможет купить ее на рынке. Это будет непростой разговор, хотя шьет она очень недурно. Непростой разговор, потому что дочь сошедшего с пиратского судна историка городу пришлась не по вкусу. Когда отец с матерью были живы, это было не так, и народ помнил, что отец ее учен и титулован как профессор, а мать принадлежала хорошей семье и не вышла бы за закоренелого преступника, но не прошло и пяти лет, мода переменилась.              Руж откинулась на подушку кресла-качалки и закрылась вязаным пледом. Что ей до того, как строги к ней будут люди: у нее есть огромные стеллажи книг, что она читает потихоньку, сколько позволяет устающий от работы с мелким взгляд, у нее есть небольшая зарплата за швейное дело, на которую она может платить за хлеб и если не свечи то пусть масло. Она любит смотреть на корабли в порту, среди которых пиратских на ее памяти ни разу и не было: торговые суденышки стояли со старыми косыми парусами, немного кривые и помотанные, дозорные фрегаты стояли уродливыми посудинами, слишком громоздкими для их порта. Она носит фамилию отца с гордостью и иногда украдкой думает, как она бы назвалась, если какой-нибудь пират пригласил ее в море стать историком на их корабле.              — Руж. Мое имя — Портгас Д. Руж! — сказала она в темноту. А потом закуталась в плед, как в кокон, проверила, что свеча погасла, и поднялась в спальню, где часы на прикроватной тумбочке показывали без пяти три, и до подъема оставалось немногим больше четырех часов.                     Руж расчертила ткань по лекалу. Вложила глубокую выточку, чтобы точеная талия девушки, что наденет платье, была как осиная. Длинными ножницами лихо, но точно обрезала выкройки. Машинные строчки легли на наметанные вручную и разутюженные швы. Потайной кармашек обязательно: у девушки должно быть право на тайну.              К вечеру платье висело на вешалке с дюжиной других, пошитых мастерицами швейного цеха. Руж, закончив дела, собрала лекала и мелки, поглядела на часы над входом. Пять часов вечера. Она успеет на рынок, даже если еще немного задержится, многие лавочники сидят почти до семи. Глядеть на часы над входом означало осмотреть и всех женщин, что работали в мастерской: когда она поднялась с сиденья, сразу заметила несколько взглядов. В пять часов Руж не уходила никогда. Но в пять часов уходил главный мастер, и она работала без обеда и с шести утра, чтобы все успеть, поэтому она выскочила из мастерской так быстро, как могла, чтобы не терпеть этих взглядов.              Мастер спускался по лестнице, ведущей к выходу, когда Руж вышла из зала мастерской.              — Мастер! — окликнула она. — Мастер Рене, — она догнала его почти у выхода и была вынуждена даже удержать его за руку, чтобы он не вышел в двери. Это заставило его обернуться. Она тут же опустила руки, потому что его твидовый костюм сидел на нем безупречно и был с иголочки, а у нее мог остаться мелок на подушечках пальцев. — Прошу прощения, Мастер Рене, я вижу вы спешите, но у меня к вам один разговор.              — Я спешу, но говори, раз уж вцепилась, — ответил он.              — Я хотела попросить, мастер, чтобы вы выплатили мне мое жалованье за две недели: за прошлую и за эту вперед, если это возможно, — сказала Руж.              Она хотела бы подвести к этому издалека, но Рене всем своим видом сообщал, что не желает стоять здесь, когда торопится быть, очевидно, в другом месте.              — Жалование за прошлую неделю получишь, как все. А платить заранее пиратской крови я не намерен — чего доброго, сорвешься в море, ищи-свищи, — сказал Рене и шагнул было к выходу.              — Нет-нет, я никогда не собиралась в море, мастер, я обещаю остаться на месте и отработать так же, как и всегда. Просто мне нужны деньги, по правде говоря, — сказала Руж. — Прошу вас, это всего лишь одно исключение, и это первое и последнее одолжение, о котором я вас прошу.              — Нет доверия тем, у кого инициал Ди в имени, — сказал Рене. — Отпусти мой костюм.              — Прошу прощения, мастер, — выдохнула Руж, и все же встала перед Рене, не дав ему сделать еще шага к дверям.              — Скажи спасибо, что вообще получаешь жалованье как швея, а не уборщица. Дай мне дорогу.              Руж попятилась, потому что Рене просто наступил на нее. Все же он был выше нее и широкоплеч и дела его вели его прочь. Куда-то к вечерним развлечениям.              — Ведь я ни разу не дала повода думать…              — Отец твой тоже не давал повода думать, что он вскочит под пиратский флаг.              — Мастер, ведь это же совсем другое.              — Для чего тебе деньги?              — Чтобы купить лампу для чтения, свечи теперь очень дорогие.              — Верно, пиратские команды неистовствуют в море, — сказал Рене, пряча за насмешливой улыбкой намек, будто она лично руководит этим флотом. Но все же он спешил и все поглядывал в сторону уходящей вниз улицы. — Почем нынче керосиновые лампы? — Он потянулся к бумажнику, что лежал во внутреннем кармане.              — Я не знаю, право. Может быть, триста или четыреста белли.              — Это всего лишь половина твоего жалования, к чему тебе тогда два? Я отдам тебе пятьсот белли сегодня, а остальное получишь по расписанию. Благодари, что ты просишь в середине отработанной недели, иначе я не дал бы ни белли, — сказал он и протянул ей несколько купюр. Руж взяла их и прижала к сердцу.              — Спасибо, мастер, я знала, что вы добрый человек, — сказала она. Рене отмахнулся.              — И если кто-то из швей скажет мне, что ты хоть слово про море… — он погрозил пальцем сурово, но решил, что его время ему дороже, и шагнул вниз по улице. Руж спрятала деньги в свой кошелек и, поскольку она все равно уже прибрала свое рабочее место, убежала в противоположном направлении — туда, где еще должен был работать рынок.                     — Ты сдурела? Вот ясное дело, что люд говорит, все Ди с придурью. И отец твой был с придурью, все болтал про какую-то ерунду, а ты и подавно — даже ценника читать не умеешь. Что непонятного: тысяча двести за лампу. Тысяча. И еще двести. Тысяча двести!              — И все же у меня только пятьсот.              — А ну иди отсюда, раз нет денег, не распугивай мне покупателей!              Руж сложила руки на груди, поглядела на ценник: написано там было тысяча двести, и все же никакой причины лампам стоить тысячу двести не было. Иные торговались на рынке, как проклятые, за каждый белли чуть не дрались и расходились неизменно такими довольными, будто корову купили, а стоило Руж сказать, что так дорого никто лампу несчастную не купит, старуха за прилавком обругала ее, на чем свет стоит, и теперь, увидев, что она не ушла, а только отступила, совсем разъярилась. Прервала разговор с другими покупателями, слезла со своего табурета, прихватила из угла палатки швабру.              — Нет, ты слов не понимаешь, а ну пошла вон отсюда!              Руж, конечно, воспитали быть почтительной и вежливой, но когда старуха со шваброй наперевес выходит с тобой чуть не драться, тут любой волком завоет.              — Да не трожь меня, сумасшедшая старуха! — прикрикнула Руж, но все же отступила. Старуха ахнула и чуть не пустилась за ней бегом, потрясая шваброй.              — Ах ты так! А ну вон отсюда, пиратское отродье, Ди треклятое, чтобы ты провалилась, — доносилось из-за спины.              Руж занырнула в другой торговый ряд, обнимая себя за плечи. Ругнуться вслух — это, конечно, хорошо, но толку никакого. Обидно за слова, рынок скоро закроется, солнце шло к закату. Лавочники переглядывались, когда слышали, как кто-то на ряду затеивал с Руж спор, а меж тем лавки пустели, потому что торгаши, что продали столько, сколько хотели, освобождали место. Руж все же подходила к ним по одному и спрашивала, но торговцы были неумолимы — кто потешался, кто издевался, а кто просто гнал. Когда солнце почти село, Руж сидела на одном из пустых прилавков. Хорошо, что хотя бы купила еще пару свеч. Из пятисот белли осталось четыреста. Жаль, конечно, но можно будет сходить на рынок глубже в город.              Она подняла голову, чтобы поглядеть, опустела ли рыночная улица, и увидела, что между двумя навесами в узенькой лавочке собирал оставшиеся товары старик.              На столе еще оставались деревянные фигурки парусников и маленькие, с пальчик, бутылки с кораблями, поставленными внутри. Вряд ли у него будет керосиновая лампа, и все же она дала себе обещание спросить у каждого, если придется. Лавочка была такая узкая, что Руж ее раньше и не видела. Она слезла с прилавка, подошла к торговцу.              — Что вы продаете, уважаемый, — спросила она. Старик отвлекся от своих чемоданов с товарами, которые он укладывал бережно с мягкими прокладками.              — Я-то? Да вот, торгую кораблями. Не настоящими, конечно, но погляди, коли интересно, — отозвался старик, подал ей маленькую бутылочку, и Руж, взяв ее в руки, поднесла близко к глазам: корабль был как настоящий, совсем подлинный, только такой маленький внутри бутылочки с узким горлышком. Даже так казалось, что на нос сейчас выскочит капитан и закричит: полный вперед, и корабль поплывет прямо в бутылке.              — Красиво, уважаемый, по-настоящему красиво, — сказала она.              — Тебе нравится?              — Да, я же пиратское отродье, мне положено, — предчувствуя дурной поворот разговора, сказала Руж. Хотела положить бутылочку на место и развернуться домой, но старик поглядел на нее поверх толстых стекол очков.              — Что за глупость. Корабли — это свобода, свобода может нравиться любому. А что про отца твоего говорят — какой из него пират? Ты его помнишь хоть в лицо-то? Ну какой из него пират? — усмехнулся старик.              А про отца ее это была сущая правда. Какой из него пират. Он был историком на пиратском корабле. Вот и все. Обычным историком — худым и сухим профессором в коричневом костюме, с красными носками и в начищенных гуталином стареньких, но чистых ботинках, с чернилами на пальцах и ухоженными ногтями.              — Да, из моего отца был так себе пират, — согласилась она.              — То-то, — сказал старик. — Ты посмотри, если нравится, я никуда не спешу, — добавил он. Руж нравилось. Она снова приблизила бутылку к лицу, чтобы поглядеть с другой стороны. И еще снизу и сверху. Как корабль помещен внутрь? Непонятно.              — Правда, красиво, — сказала она. — Но я не смогу купить. Мне нужна керосиновая лампа и продадут мне ее никак не меньше, чем за тысячу двести. А у меня и так только четыреста.              — Какой псих продает керосиновую лампу за тысячу двести?              — Да одна старуха на второй линии.              — А, эта карга? Она злющая ведьма, ты слушай больше, что она говорит, — сказал старик и махнул рукой. Руж не сдержалась, улыбнулась, опустила глаза от его слов: немного грубовато, но вполне в точку. Старик на ее улыбку засмотрелся.              — Злющая, но она по крайней мере согласна продать хоть что-то.              — Керосиновых ламп в мире пруд пруди, — старик снял очки и поглядел на Руж из-за прилавка. Она пожала плечами. — Вон, возьми мою.              — И сколько я буду вам должна?              — Нисколько. Возьми мою лампу, а я завтра куплю другую у старухи. Поторгуюсь как следует, куплю немного дешевле, чем заплатил бы, чтобы ты улыбнулась, красавица.              Руж усмехнулась и отвернулась, сложив руки на груди.              — Возьми-возьми, — подбодрил старик.              — Давайте я заплачу вам хотя бы четыреста.              — Нет-нет, лучше пойди и купи на это масло. Да не на рынок, а у моряков, что приходят в порт — они знать не знают ни тебя, ни местных, они свободны от этой ереси, которой кишит город, так что ты не встретишь с ними проблем.              Старик поставил свою лампу перед ней. Руж осторожно взяла ее в руки. По форме она чем-то походила на ягоду жимолости и была еще чуть теплая. Видимо, старик ее недавно затушил.              — Спасибо, уважаемый, я, правда, не знаю, как вас благодарить.              — У тебя, золотая, еще все впереди. Ты свое счастье найдешь, помяни мое слово. — Старик занырнул за прилавок, принялся разбирать свои собранные в чемоданы товары. Наконец, достал одну из бутылей. Показал ей. — Погляди-ка на этот корабль.              Руж взяла в руки бутылку. Внутри был сооружен огромный трехмачтовый с прямыми парусами корабль. Его нос был сделан из настоящего золота, красным деревом была обшита палуба, миниатюрные пушки сверкали, начищенные. Корабль стоял со всем поднятыми парусами, которые были будто надуты ветром. Руж только теперь поняла, почему казалось, что корабль вот-вот пойдет: из-за парусов.              — Что это за корабль?              — Погляди на него хорошенько. Это корабль самого свободного человека на свете. Когда-нибудь он придет в порт и вдохнет в этот город своей свободы. Вдохнет ее в тебя, ты станешь самой важной женщиной в его истории.              Руж улыбнулась. Сладкие, пусть сказочные, но такие приятные предсказания из уст старика ложились бальзамом на ее так уставшее за сегодня сознание, слышавшее только гон и ругань.              — Отчего у него паруса алые?              — Как кровь в жилах, — сказал старик. — Я ведь не плотник. Я художник. Какого хочу цвета паруса самого свободного корабля, такими и делаю.              — Хорошо. Я буду ждать в порту корабль с алыми парусами.              — Жди, девочка. Возьми его себе, храни и жди. Надежда помогает людям жить, — сказал он и подвинул ей керосиновую лампу, чтобы она ее не забыла.              Руж спустилась в порт, по наставлению старика купила масла для лампы за сущий бесценок у одного из моряков, и вечером при свете лампы, вместо книг, долго разглядывала корабль в бутылке и, кажется, запомнила его наизусть.                     Унять дрожь рук было много способов, один из самых простых и по-прежнему необъяснимых для их корабельного врача — это взяться за саблю. Когда рукоять лежала в ладони, дрожь проходила. Крокус говорил, это самовнушение, психосоматика, и когда Роджер оружие все же убирал, руки дрожали еще больше. От накопленной слабости.              Второй способ — напиться рому. Напиваться ромом было принято и не возбранялось на корабле. Еще бы, это же его корабль и его команда. Если напоминать, когда команда родилась, Рейли уже глушил виски из фляжки, как после этого Роджер мог следовать бестолковым подоночным правилам в море про запрет алкоголя. Не мог. Не хотел. И напивался рому, чтобы унять слабость рук. Правда, на утро помимо похмелья добавлялся кровавый кашель, и Крокус встряхивал его за воротник и внушал: еще раз напьется, Крокус его в трюм посадит. Роджер истекал кровью и отхаркивал мясо из легких, а потом сворачивал врачу руки и встряхивал его за воротник в ответ. Строго-настрого запрещал: команде — ни слова.              Ругань не слышала разве что Штаб-квартира, но вот команда знала все и прибегала к третьему способу. Когда Роджер выходил на палубу, улыбаясь, будто брани с угрюмым врачом, вышедшим следом, и не было, команда стояла, чуть не посвистывая, будто он не заметит, что они сменили курс.              — Куда это мы намылились? — спрашивает Роджер на всю палубу, чтобы Габан, не успевший отойти от руля, понял, что его подловили на кручении штурвала без капитанского ведома.              — На юг, капитан.              — К черту юг, идем на Сан-Фалдо, — велит он и поднимается бегом на мостик, кладет руку на штурвал, снимает фиксатор, размашисто крутит вбок, корабль послушно ложится на правый борт и заходит в крутую, маневренную циркуляцию.              — Кэп приказал на Сан-Фалдо, — восторженно вопят юнги на главной палубе, и Роджер, хмыкнув, сбежал вниз, подхватив Багги на руки — тот уже вытянулся в рост, хотя был худым, как спичка.              — Я обещал карнавал, — сказал он. Багги с Шанксом кричали наперебой, и Рыжий уклонялся от летающих над палубой кулаков. Команда смирилась с безразличием капитана к своей болезни.              Мирилась.              Пыталась мириться.              В капитанской рубке обнаружилась, что в битве с примирением команда одерживала верх. Рейли явился на закате, сел перед Роджером в кресло, закинул ноги на стол и отказался вставать за любые деньги, если они немедленно не развернут корабль к Калмбелту, не пересекут его и не причалят на «треклятую Батериллу», по словам старшего помощника.              — Мне не нужна рекреация, — начал Роджер, но Рейли посмотрел на него поверх очков. Сидел в его кресле, чертяка разодетый, и смотрел сверху вниз своим снобски насмешливым взглядом отменного душнилы и невозможного утилитариста.              Рейли был невыносимый хитрый жук.              — Мы не дойдем до Сан Фалдо.              — С чего?              — Перемрем от голода. В кладовой мышь повесилась, но и ее эти бестолочи пожарили на шашлык, — сказал Рейли, болтая ногами в сапогах, сложенными на его письменном столе.              — И что, за припасами обязательно соваться в эту беззубую лужу? — спрашивает Роджер.              — Ближайший к нам остров — Батерилла. Не хочешь сидеть впроголодь — идем туда. А потом какие угодно ваши карнавалы, перевороты, драки…              Рейли потянулся к фляге. Пригубил из нее, предложил Роджеру. Он стоял руки в карманы.              Треклятое Саут блю было от корабля по левую руку, и за Калмбелтом лежало абсолютно не задетой дьявольщиной Рая тихой заводью на отшибе жизни. Приличный пират туда не сунется, а Роджера туда чуть не кайросеками к трубе приковывали по настоянию врача, что говорил, что здесь соленый воздух и мягкий климат и он благотворно влияет на его легкие.              Он действительно благотворно влиял, и Роджер не исходил там кровавым кашлем, а потом по полгода бегал как заведенный в ремиссии. Правда, в последнее время Крокус поговаривал, что до следующего планового визита на Саут блю он не доживет.              Вот дожил, оказывается.              Рейли был тот еще сукин сын, но не был лгуном.              Роджер выглянул из рубки, поглядел на стоящих у руля людей. Свистнул через всю палубу.              — На Батериллу, — крикнул он. Команда ответила с готовностью. С готовностью подчиняться приказу, который, они и так знали, будет отдан, потому что Рейли пообещал, что стоянке на Саут блю быть.              Ночью Роджер застукал Шанкса с Багги скатывающими бочки с припасами в море, подцепил Рыжего на кончик сабли. Багги смылся, располовинившись, а Шанкс чесал затылок с виноватым, но не раскаивающимся видом. Но что Роджер мог с ними сделать? Мог в трюм посадить, выпороть, высадить в шлюпку посреди пояса спокойствия. Но воспитание входило в обязанности Рейли, Роджер парнишек по большей части учил дурному, и разве он мог их наказывать?              Нет, не мог.              — А что, на карнавал не хотите? — спрашивает он Шанкса. Тот качает головой.              — Карнавалов еще будет миллион, а ваша жизнь одна, капитан, — отвечает мальчишка. Роджер отпускает его.              — Оставьте припасы в покое, мы уже идем на Саут блю, — сказал он и шагнул к каюте. Багги явился с Рейли под руку, но вмешиваться было не нужно.                     Вдоль набережной стояло по патрулю дозора каждые два метра, на две линии выше над морем дозорные расхаживали парами, зыркали по углам, не давали людям высунуться из окон.              Руж стояла, прижавшись лопатками к холодной в тени стене. Пиратов не было видно, а корабль их, подняв все паруса, замедлился сам собой и, окатив мостовую волнами, замер в нескольких метрах от причала. Какой сумасшедший так останавливает корабль? Это ведь не моторная лодка.              Огромный. По-настоящему огромный. Собранные прямые паруса как приподнятые тонкими руками юбки женщины. Высокие палубы, выдраенная обшивка, сияющая якорная цепь: этот корабль стоял рядом с торговыми суденышками как мраморный монумент рядом и ученическим гипсом, и черный флаг почти дрался с ветром, шлепая и хлопая волнами.              Руж, чтобы глядеть на него, в конце концов вышла из переулка, когда проводила взглядом следующий вдоль улицы патруль. Сердце колотилось.              А от стрельбы в стороне, к рынку, и вовсе ушло в пятки. Руж чуть не подскочила, потому что в воцарившейся над городом тишине и опустении свист, казалось, эхом отдавался от всех стен и мостовых и давил на уши, вторясь многократно.              Великолепный корабль проводил ее бег хлопаньем вымпела на клотике грот мачты.              Руж пробежала между ящиков рынка, свернула на улицу, пробежав за спиной у безразличных дозорных, не заметивших ее, потому что ржали, свернула в переулок и там налетела на огромного, просто необъятного человека, остановившего ее руками за плечи, иначе бы она просто ударилась о него. Она подняла голову, посмотрела в улыбающееся лицо. Под пышными черными усами человек давил улыбку какую-то задорную, свободную, что сочилась из его черных глаз дальше больше, чем считывалась с расслабленных в хитроватом изгибе губ. Взъерошенные волосы говорили о том, что он бежал. Сухие, крепкие, стертые руки говорили о том, что он моряк. О таких руках рассказывал отец. Сабля говорила о том, что он пират. О саблях отец не рассказывал. О чем говорил плащ с эполетами, Руж не подумала.              — Вы пират? — спросила она.              — Я? Пират, — ответил он.              — Идемте, я укрою вас в своем доме, — сказала Руж и своим словам не поверила. Но сказанного назад не воротишь. Пират рассмеялся.              — Это было бы очень кстати, — пробасил он. Поглядел на улицу поверх нее, потянул на себя, чтобы от патруля их укрыла груда ящиков. Руж покосилась назад через плечо: патруль вышагивал вдоль по улице. Можно было пройти арками, пролетами и сквозными подъездами и останется только занырнуть в двери ее дома.              — Тогда идемте, — сказала она, и пират, кажется, потерял дар речи, и когда она выскользнула из его рук, он последовал за ней не сразу.              Руж знала улицы города как свои пять пальцев. Что могут сделать приезжие дозорные против нее. Против нее, что избегала каждый квадратный метр этого города с какими-то безумными мальчишками, когда им всем было то ли пять, то ли семь. Она приходила домой с разбитыми коленками и после хорошей драки и даже держала за спиной палку, которой оборонялась, и в ответ на вопрос матери: «Что, опять дралась?» отвечала самым убежденным нет, на которое была способна.              А она дралась. С мальчиками и девочками, они бегали вместе от собак, которых дразнили сами, они угнали велосипед у почтальона, а потом украли и сумку, они разносили письма и газеты, они таскали яблоки, они играли в сыщиков, они играли в карты с моряками, они мерили длину улиц по шагам, и Руж сейчас могла сказать: до ее дома точнехонько тысяча пятьсот шестнадцать шагов. Это было не много и не мало, но Руж знала каждый камешек и каждую трещинку, каждую запертую и открытую дверь, каждый забор, который легко и сложно перелезть.              Она вышла между домов в крытый двор, оттуда пролезла между двумя прутьями, куда пролезала так ровно, как будто забор был кован для нее. Пират перемахнул ограду через верх. Потом прошли небольшой яблоневый садик, миновали еще один переулок с нагромождением утвари: сюда выходят кафе, что стоят лицом на один из трех главных проспектов. И вот из этого переулка надо осторожно высунуть нос — так, как будто вы играете в салочки с примесью пряток и, если нет ведущего на улице, то заранее вытащить из кармана ключ, открыть дверь и нырнуть в коридор. Пират войдет следом, и она закроет двери, уперевшись о нее спиной. И вот этот огромный громила в капитанском плаще, с пышными усами и острой саблей стоит перед ней и чуть не цепляет низенькую люстру макушкой.              Постоял-постоял, потом шагнул в кухню, оттуда из окна долго наблюдал за главной улицей. Задернул шторы, в квартире стало немного темно, и пират снова вышел коридор.              — А где свет?              — У меня только лампа. Керосиновая.              — И где она?              — В подвале, там я читаю. Там библиотека.              Пират поднял брови. Оглядел сдержано обставленную прихожую, покачал головой.              — Тогда идем в твою библиотеку, почитаешь мне вслух, — сказал он, и Руж кивнула на двери на лестницу.              Роджеру — так его звали — чтобы смотреть на улицу, было ничего не нужно делать, он был высок, и когда снял плащ, оказалось, что широту плеч ему давали не эполеты. Он поглядывал на улицу, пока Руж сидела, поджав под себя колени, потом делал круг по комнате. Застывал у книжной полки, где стояла бутыль с моделью корабля. И еще долго разглядывал на цепочке какую-то безделушку.                     На фотографии в медальоне улыбалась женщина. Девушка. Почти девочка.              Роджер стоял к ее живому воплощению, сидевшему, поджав ноги, на кресле-качалке позади него, спиной, притворяясь, что разглядывает Оро джексон в бутылке, а сам разглядывал ее фотографию в медальоне. Медальон ему попался в руки несколько лет назад. Шесть. Или семь. Они выловили его вместе с сокровищами какой-то ушедшей ко дну команды. Если он обернется и поглядит на нее, сразу скажет — ей нет двадцати лет. На момент, когда сделали фото, ей должно было быть не больше тринадцати. А фото выглядело так, будто его сделали вчера.              Не говоря о том, что у этой девушки, с которой они никогда не виделись, стоял в бутылке его — Роджера — корабль. Точнейшая копия, вплоть до резьбы на пушках. И сама она сидит позади него, и в ее дыхании, в ее позе нет страха — перед его ростом, капитанским плащом, саблей, перед его лицом с листовки, перед кровью на манжетах его белой рубахи.              Сколько времени нужно Рейли, чтобы найти провиант в городе под комендантским часом? Может быть, до ночи. Ночью они отплывут.              — Сколько будет длиться за вами эта погоня? — спросила она. Тихий голос, тихий, мягкий, как шелковая рубаха, совершенно точно принадлежит женщине на снимке в медальоне.              — До конца, — сказал он и захлопнул крышечку медальона. Взял миниатюру корабля, повернулся к ней. — Откуда это у тебя?              — Один старик на рынке подарил мне его, — сказала она.              — Ты знаешь, что это за корабль?              — Корабль самого свободного человека на свете.              — Да?              — Так мне сказали. Алые паруса внушают надежду, что этот свободный человек когда-нибудь подарит кусочек этой свободы мне. — Она обняла колени и с большой печалью посмотрела на Роджера снизу вверх. Он шагнул к ее креслу, чтобы не нависать над ней, опустился на колени, подал ей бутыль. Она бережно взяла его в руки. Глаза ее побежали по деталям миниатюры, со знанием дела разглядывали по сотому разу резьбу и узоры.              — Ведь это Оро джексон, — сказал Роджер. Она подняла брови и поглядела на него, оторвавшись от корабля. Длинные пальцы медленно перебирали бутыль. — Это мой корабль.              — Да? — спросила она. Поглядела на Роджера, потом опустила взгляд к кораблю: представляла его там, видимо, на носу. Представила, похоже: улыбнулась слабо, как будто все сходилось.              — Как тебя зовут?              Она не сразу нашлась, что ответить.              — Руж. Мое имя, — начала она решительно, а потом ее голос затих, пропал, как будто она не любила произносить имени голосом, хотя сначала так хотела произнести его гордо: — Портгас Д. Руж, — прочти прошептала она.              — Портгас Д. Руж, — повторил за ней Роджер. Она глядела на него с опаской. Что напугало ее теперь — теперь, когда она сама пригласила его в дом, когда она говорила с ним беззастенчиво. Испугалась, когда произнесла имя вслух.              Чего она ждала от него в ответ на это имя?              Роджер потянулся к ее лицу рукой, провел по шее ладонью, что ее шелковые волосы коснулись сухих костяшек пальцев. Он подтянул ее ближе к краю кресла, и оно покачнулось на дугах, чуть не уронив Руж ему в руки. Ее грудь наполнилась воздухом, она застыла на вдохе и, глядела на него с замеревшим на губах ожиданием, когда она знает, что она из его рук не вырвется, и может только дожидаться, чтобы увидеть, к чему его склонит его нрав.              А нрав клонил Роджера действовать решительно. Так, как она не заслуживает, но так, как его вынуждает короткая стоянка на острове и такое поразительное совпадение, поставившее его здесь на колени перед этой девушкой в белом платье.              — Должно быть, это судьба.              — О чем вы говорите? — она не глупа, она и вот ее тонкая рука уже тянется взять Роджера за запястье, чтобы отвести его руку, но его ладонь уже совершенно собственнически от шеи скользит к плечу, и он касается ее уже не чтобы коснуться.              Чтобы завладеть.              Роджер целует ее.              Ее губы нецелованные не знают, как реагировать, поэтому Роджер целует ее снова, настойчивее, чтобы ее потерянность не заставила ее отстраниться в смущении, тем более что его большая ладонь накрывает ей всю щеку от подбородка до уха и не дает ни отвернуться, ни спрятаться. Влажный след на губах в тусклом свете керосина блестит, и Роджер пальцем смазывает его с алеющих губ.              Сердце колотится. У него. У нее.              — Ты Ди.              — Да, — выдыхает она, и этот выдох отдает дрожью, когда его руки опускаются к поясу ее платья. — Пожалуйста, — шепчет она, останавливая его запястья. Роджер поднимает на нее взгляд.              — Твои дети перевернут мир вверх дном, — говорит он. — А у меня мало времени.              У него действительно мало времени: сегодня до ночи — это раз, и еще чуть больше года до смерти — это два. И второе существенно короче, чем первое. Сегодня до ночи — целая жизнь. До конца — всего несколько мгновений.              Роджер целует ее снова. Поцелуи успокаивают женщин, но не эту. Не когда он поднимается, увлекая ее за собой, перехватив ее тонкие ручки так легко, будто они неспособны ни на какое сопротивление. Не когда он целует ей шею, перехватив ее запястья, и даже от дыхания, не то что от прикосновений сухих губ и колючей щетины, к ключицам ее бросает в озноб.              Он может порвать на ней это платье, чтобы разошлось по шву, и что-то тянет сделать это, тем более что ей уже будет все равно, был ли он любезен с ней или нет. Он отпускает ее, чтобы взять за талию, тогда ему по плечам летит удар ее ладонями, о котором он жалеет тут же, испугавшись, потому что Роджера это не больше, чем веселит.              — Снимай, — говорит он. Она качает головой.              — Пожалуйста, нет.              — Снимай, — повторяет он мягко.              Сам снимает с пояса саблю, бросает ее на пол — от грохота Руж ежится так, как не испугалась стрельбы на улице, следит за тем, как он сбрасывает с плеч плащ и бросает его на кресло, в котором она сидела. Когда он снимает через голову рубаху, в ее глазах пропадает надежда, что он ее «нет» послушает.              — Я не могу расстегнуть, — произносит она севшим голосом. Роджер глядит на нее спокойно, она поворачивается спиной. Он расстегивает молнию до низу. Она оголяет плечи, платье сваливается вниз, но она удерживает его на груди.              — Снимай, — Велит Роджер. — Последний раз говорю.              Женское платье — это удивительная вещь. Оно одно делает женщину совершенно обнаженной. Это ему нужно снимать плащ, воротник, рубаху, пояс, сапоги, штаны, а она отпустила платье, оно опало к ее ногам, и вот ее уже не прикрывает ничего, кроме ее холодных рук, которыми она и коснуться-то себя боится.              Ей холодно.              Когда он касается ее горячими ладонями, она даже не вздрагивает, но отворачивается, оставляя ему целовать ее плечи, приподнятые в напряжении ключицы, пока ладони накрывают грудь, пальцы пересчитывают ребра, опускаются к животу, приподнимая резинку белого белья. Оно тоже валится на пол. Тогда Роджер поднимает не нее взгляд, а подбородок поворачивает к себе ее лицо. Она глядит мимо него, вниз. Взгляд непрямой, но без страха.              Она не станет сопротивляться.              Но и позволения ему не даст.                     Содрогающееся тело хныкало под ним, когда он целовал мягкую грудь. От пальцев, смазывающих обильное семя меж теплых губ, искала бегства: вжималась в простыни, сводила колени.              Роджер остановил на груди вереницу следов и поднялся над нею, отпустив ее руки, скрученные в замок над головой. От его хватки на тонких запястьях остался след. На ней осталось много следов. Самые отчаянные — в глазах, в горечи слез и в мелкой дрожи. Роджер оглядел ее еще раз сверху. Красивая. Надел штаны. Бросил ей свой капитанский плащ, чтобы прикрылась ровно вовремя, чтобы когда дверь распахнулась и вошел Рейли, она уже натягивала плащ на плечи.              Рейли коротко оглядел комнату. Задержал взгляд на ее разбитых волосах и выпавшем на подушку из волос цветке гибискуса.              — Кто такая? — спросил старший помощник.              — Мать моего сына, — сказал Роджер, застегивая рубаху. Рейли, уперевшись о спинку стула, смотрел на нее. Она сдерживала плач и смотрела в угол комнаты. Огонек свеч подчеркивал мелкую дрожь у нее на щеках от плотно сжатых губ и сомкнутых зубов. — Ди.              — Вот оно что. Он сотрясет всю эпоху.              — Это точно.              — Дозор на горизонте, — видать, послали кого-то с Гранд лайна.              — Мы закончили?              — Да.              — Значит отплываем. Положим щенят на дно и дернем на Гранд лайн. Последний раз.              Рейли на это поднял взгляд, отозвавшись на неприятно резанувшее его чуткий слух слово, но покачал головой понятливо. Роджер посмотрел еще раз на то, как она, закрывая грудь плащом, сидит на краю постели, украдкой косится на старшего помощника. Рейли выглядит как божий одуванчик, неужели она и его боится? Роджер опустился перед ней на пол, взял ее лицо в руки, чтобы посмотрела ему в глаза.              Тонкая шея напряженная отчертила тревожное сглатывание, и Руж упорно смотрела в сторону, сжав зубы. Слезы текли по щекам.              — Посмотри на меня, — велит Роджер. Она качает головой, закусывает губу. — Посмотри же. — Он убирает ей с лица волосы, она медленно переводит боязливый взгляд. — Мое имя — Гол Д. Роджер. И этот ребенок перевернет мир. Сохрани его.              Он провел ей пальцем по губе, чтобы разжала зубы и ответила уже что-нибудь. Девичье лицо полно обиды, и глаза влажные глядят на него из-под бровей с горечью. Но смелости противиться его рукам ей не хватит.              Роджер целует ее. Сухие губы не отзываются ничем, кроме дрожи.              — Скажи же что-нибудь, — говорит он. В глазах ее сверкает искра от дернувшегося на сквозняке пламени свечей.              — Будь проклят.              Хмыкает Рейли. Роджер собирает в кулак выдержку, чтобы ограничиться усмешкой.              — Я уже проклят. Сохрани ребенка, — говорит он напоследок.              Ее гордость, из-за которой она все смотрит ему в глаза исподлобья, на пределе. Роджер целует ее снова, они уходят с Рейли, закрыв за собой двери.              Когда к ним оборачиваются два патрульных, оба тут же валятся с ног, когда Рейли опускает очки, чтобы стереть с них мелкие капли.              Руж хочет свалиться вниз, даже не на постель, а на пол, но вместо этого, полусогнутая, добирается до ванной и долго варится в горячей, как кипяток, воде в попытке оттереться от ощущения сухих грубых рук, подсохшей спермы и теплой крови, которую едва-едва видит на бедрах из-за не прекращающихся слез.              С моря доносилась стрельба: палили залпами из пушек, и канонада отдавалась раскатами грома над тихим, наполовину увязшим в дождливой сиесте городом. Стреляли так, что дрожали стекла. Пираты дрались жестоко, как в последний раз.              Оро джексон к полуночи пропитался кровью до самых парусов, и с алыми парусами вышел в Гранд лайн. Корабль самого свободного человека в мире, да?              Не дойдя до Сан-Фалдо, он перестал быть кораблем Пиратов Золотого Роджера. Роджер собрал команду посреди ночи, и, хотя никто толком не спал, стояли все с гордой готовностью слушать команду. Последний приказ лег грузом на молчаливую палубу, и народ сжал зубы и кулаки, а сказать против и слова не мог.              Так Роджер остался пассажиром на собственном корабле. Самый свободный в мире человек плыл сдаваться в заточение на руки одному паршивцу, раз уж Крокус все равно пророчествует ему скорую безрадостную кончину. Свобода и жизнь — теперь в утробе этой девушки. Руж.              Роджер в самый темный час перед рассветом долго сидел в кресле с табаком. В капитанской каюте горела одна свеча: капала последними каплями воска на стол и погасла, когда Роджер затушил трубку.