Дети

Дети

      Заброшенная заправка стояла в темноте. Серый свет накатывал на нее снизу от промышленного порта.       Папа смотрел в лицо десятилетней девочке. С двух сторон плечом к плечу стояли ее младшие братья, погодки. Они ждали его решения. Он медленно поднял руку на макушку и нежно провел до середины волос. Девочка тихо-тихо выдохнула, на глазах ее проступили слезы. Против законов улиц пойти невозможно никому.       Папа выпрямился и взглянул на старшего парня слева. Между его пальцев крутилось лезвие, потому что никак иначе быть не могло.       — Лица? — нарушил тишину тихий твердый голос.       Ни слова. На лицо упал луч света. Папа увидел его застывший взгляд на своем лице. В их жизни нет настоящих слов. Чтобы это понять, нужно забыть все, что знаешь. Но Папе это не надо. Он помнит, каково это — быть ими.       Выводя одну руку с бритвой вперед, парень сунул другую под изношенный до последнего слоя свитер. Лезвие сверкало под пальцами. Через пару секунд он протянул два листка. Не видно было ни зги, но включать сейчас фонарик было нельзя, так что, прищурившись и поднеся бумажки к глазам, Папа начал читать. Это оказались не документы, а заштрихованный карандашом обрывок бумаги со светлыми пятнами, которые составлялись в слова. Так играют обычные дети, которые еще не умеют писать. Так выживают люди улиц.       Две фамилии были ему знакомы, еще одна нет. Важные люди со связями и влиянием. Таким обычно хватает того, что они могут купить в своем мире, но этим захотелось экзотики, причем бесплатной. И если дети решили прийти в нему за помощью, значит, то, что ублюдки совершили страшнее приговора улиц за предательство.       — Отдаешь? — снова спросил Папа. Пока он всматривался в бумаги, старший мальчик подошел в сестре ближе и встал между ними. Девочка обхватила себя руками и тихо плакала. Не раздумывая, Папа достал фонарик и включил его.       И моментально пришел в себя от неожиданного света. Вся одежда девочки была в крови. Кофта была больше на много размеров, поэтому было не так заметно, но на штанах не было сухого места. Несколько капель светились на асфальте. Зажмурившись от света, она вскрикнула и отшатнулась назад, когда братья кинулись на Папу.       Старший с прыжка замахнулся рукой с лезвием, целился в глаза. Второй схватился за руку с фонариком и готовился укусить, когда вдруг потерял равновесие, ноги заскользили вверх, а тело совершило поворот в воздухе. Затем он упал лицом в землю, и тяжелая рука, что его перекинула, прижала к полу. Через секунду плечо пронзила боль — руку, которой он намертво вцепился в фонарик, вывернуло до хруста.       В те же мгновения пока младший падал на землю от мощного пинка Папы, резкий луч света ослепил другого брата. Он наклонил голову, потерялся на секунду в пространстве и этого хватило, что бы Папа выбил из его руки лезвие, что звонко отскочило от бетона, и точно так же закрутил руку за спину.       Не напрягаясь, он держал дергающихся мальчиков еще некоторое время, потом сказал:       — Вашей сестре нужна срочная помощь. Никто из вас не может это сделать. Я на вашей стороне, и помогу. Я ее не трону, копы ее не тронут, те ублюдки, — он перевел дыхание (не говорить умрут), — исчезнут. Идет?       Старший кивнул. Выученная реакция никогда не подводила, но не с этим человеком. То, что он сегодня видел и слышал, то, как Папа говорил с мафией, было неожиданно и не похоже ни на одни другие переговоры. Собственно, это и переговорами то и не было. Макаронники задавали кучу условий, грозились, шли какие-то намеки на босса Папы, которые он не понял, но даже на расстоянии из-за забора чувствовалось, кто хозяин.       Когда он услышал насвистанную мелодию, они с братом и мужиками Старого таскали мешки с мусором со склада цыган. Тогда мужики подорвались, кинули им свои манатки и побежали в сторону холма. Оставшийся хромой вдруг с торжественным видом начал свистеть ту же мелодию, и потом она зазвучала везде. Присев, он увидел замерших братьев, удивленно на него смотрящих. Тогда старик беззвучно рассмеялся, потом замолчал и задумался. Перед амбаром пробегали мужики разных банд, мелкие, ворье, торгашки, девки. Все бежали к холму. Братка хотел было кинутся туда же, но старик сказал:       — Девочка. Возьмите девочку и идите к нему. Послушайте, слушайте каждое его слово и сделайте, что он скажет. Папа поможет.       Так они втроем оказались на холме. И он смотрел, как коротышка наставляет пушку на огромного мужика в костюме. Папа, как называли его старики вокруг, хотя были старше его намного. Как потом итальянские громилы заслонили его собой и обступили своих нанимателей. Как затрясся коротыш, когда Папа наклонился и сказал, ему что-то на ухо. И то с каким горем смотрел этот громадный мужик на его сестру, а потом не отрезал ему пальцы за нападение, вызывало беспокойный страх. Не было на улицах такого человека. И как поступать с ним парень не знал. Но хромой говорил так о нем странно весело, будто помолодел на десяток лет, когда услышал песенку. А сестра…       Старший кивнул еще раз и сказал: «Да». Папа сразу отпустил их и помог встать второму. Поднял фонарик и выключил его. Сразу стало невыносимо темно. Никто не говорил и не двигался пару минут. Мальчишки восстанавливали дыхание, он думал. Думал о том, как провернуть это наиболее безболезненно, как вытащить этих детей, как уговорить на это босса. Хотя последнее было самым простым, грустно улыбнулся он своим мыслям. И потом, снова как бешеная собака пронеслась мысль об убийстве. Убить всех, кто имеет отношение, кто оплачивает и покупает, кто продает и торгует. Жестоко и наглядно. Как раньше. Отрезать, вырвать, уничто… Стоп. Он выдохнул, вдохнул глубоко, разжал кулаки. Нельзя. Так нельзя. Убийство — упущенная возможность. Убийство — растрата потенциала. Убийство — закрытый выход. Босс так говорит, а он всегда прав.       Он достал из внутреннего кармана блокнот, вырвал страницу и написал на ней адрес больницы и адрес места встречи. Отдал ее старшему и поднял выпавшие из-за драки листки с фамилиями. Еще раз прочел их и сложил в карман. Медленно подошел к девушке. Она не плакала, а смотрела ему прямо в глаза. Она была очень красивая, потому что улыбалась. Папа замер. Улыбалась? Да, хотя в красивых голубых глазах стояли слезы, на губах была улыбка, обращенная к нему. Она коснулась его руки, словно хотела взяться за нее, но отвела ее и шагнула к братьям. Маленькими шаткими шажками. И нежно погладила обоих по головам, потом по плечам. Те, не двигаясь, склонили головы. В руках старшего вместо лезвия белела записка.