Мне больше не одиноко

      Дима в который раз прокручивал в голове момент их разговора, сидя в том же самом месте. В туалете общежития. Он вспоминал, что было после того, как какое-то там шоу «Битва медиумов» решило бесцеремонно припереться в их комнату и снимать свои слезливые истории о потерявших надежду людей с внедрением своих якобы Ванг и шаманов и хуй пойми кого еще с такими же ахуительными способностями в экстрас… экстаз… экс…. в пиздеже, в общем. И в которой раз обсуждать убийство (?) никому не нужного студента. Этим они только – барахтали воду, ничего-никому-нихуя не проясняя, только лишний раз подтверждая для Димы, в каком болоте он обитает. Этот оставляемый ими неприятный осадочек заставлял еще раз пережить те чувства, которые испытывает человек, когда стоя перед могилой своего друга, брата, родителя прокручиваешь приятные моменты, проведенные вместе с ним. Понимая, что такого человека, как он, никогда уже не найдёшь и таких же чувств ни с кем не испытаешь, но в итоге желание и «честное» обещание позволить еще раз услышать такой родной голос, подводит людей к верованию в весь этот пафосный мистицизм и в итоге к ненужными-нафиг-никому состраданиям, к бессмысленным пережевываниям тех же событий…       Сегодня Димон пошел на учебу без своего излюбленного друга заучки-универа. Ладно, это было не сегодня и уже не в первый раз за прошедшую неделю, но кому блять какая разница?       Просто весь этот момент настолько врезался в память…       В тот день Дима вернулся раньше положенного. Он не пошел тусить с так называемыми "друзьями", не пошел проводить время со своей любимой девушкой. Нет. И так день был не сахар: опять конспекты, рефераты и остальной для него ненужный учебный мусор.       И в тот день… Придя домой… В ег-… Нет, в их укромный уголок спокойствия…       Он увидел, как его единственный близкий друг плачет… Тихо, в углу, как будто своим немым плачем (кроме как для Димы) он мог бы кого-то потревожить. Олежа так и не рассказал другу, почему рыдал в тот день, да и Дима не настаивал. Он тогда просто ушел. Не стал давить, расспрашивать. Он был слишком уставшим, чтобы терпеть чье-то нытье.       «Хуевый день был. Да, еще и Олежа…»       Он слегка корил себя за это. Но были и плюсы. Пусть его слегка расстраивало — хотя скорее злило — в последние несколько долгих дней насупленность его друга и пусть испытывал скептические чувства по отношению к этим «ясновидящим», но он был на удивление даже рад их вмешательству. Расследование сдвинулось с мертвой точки. Да, то самое, с заколдованной тетрадкой и волшебным списком "продуктов"       — «Не понимаю: как факт того, с кем спит Олежа, нам поможет… но это хоть что-то»       И вот сейчас, вспоминая их последний важный разговор, о возлюбленном (!) его призрачного друга, Дима пытался сопоставить все факты. Он сейчас, как никогда, чувствовал свою беспомощность.       — «Подзаебал его депресняк… Стирку — сам, глажку — сам, уборку — сам. Сука! А когда отдыхать-то мне? Он все равно ничего не делает. Мог бы хотя бы убираться иногда…» — Дима злился, но не по-настоящему. Он нервно подергивал пальцами, опущенными на широко расставленные колени.       Выдох.       —«Олежа ведь грустит из-за него, да? Может его бросили прямо перед своей… или он, что не успел сказать ему… А к черту его!»       На эмоциях он решил позвонить своему последнему лучику света.       Послышались гудки… Долгие гудки.       — Привет, какие планы на вечер? — выдал он, окрыленный чувствами.       — Привет, ну знаешь… сегодня не получится. Я к родителям уезжаю.       — И сколько ты там будешь?       — Дней десять, наверное… — даже через трубку слышалось, что она сомневается.       — Может тогда на выходных? — он давил глупую влюбленную лыбу и продолжал говорить с придыханием. Дима старался не терять надежду договориться встретиться с ней, хотя бы раз за долгое время. Он пытался с ней поговорить об этом. Да, о том, что она отмалчивается и игнорирует его в последний месяц… Нет, месяцы! Но сейчас она снова это делала.       — На выходных не получится. Я напишу тебе позже.       Его надежда рухнула. Он тяжело и устало выдохнул, но решил взять хоть какую-то пользу с их разговора.       — Как бы ты отреагировала, если бы я сейчас… например, умер?       Секунда молчания.       — Мне было бы грустно и я, наверное, скучала и… Не знаю, — и вот она снова подбирала слова, но уже по другой причине. Не одной ей хотелось поскорее закончить этот глупый разговор. — Ты там умирать собрался? — как-то настороженно спросила Оля.       — Ладно, увидимся, целую.       Но в итоге она же и первая повесила трубку.       Сразу в голове Димы промелькнуло: «Оля что-то от меня скрывает».       Но в итоге отбросил эту мыслью подальше, ведь кроме предчувствия и подозрений у него ничего не было.       Выдох.       Неприятно давило в груди и садило в горле. Хотелось еще раз, за последний час, вдохнуть никотиновый шлейф сигарет.       Димон потянулся за передний карман штанины. Достал.       Пусто.       «Блять…»       Тяжелый удар кулаком об стенку кабинки.       Характерный звук тонкого листа металла. Он отрекошетил от холодные стены помещения, отдавая каким-то печальным гулом. А пустая коробка его "депрессантов" была безнадежно раздавлена в кулаке.       Здесь никого — только он, с ярко выжигающим светом потолочных ламп и с раздражающим, пятисекундным звонким шлепком капель об керамическую раковину. Хотелось или рыдать или биться головой об стену.       — «Друг — нытик, друзья — козлы, девушка… а в прочем, не хочу он ней думать».       И с этим разбираться только ему одному…       Ладно, забудем пока обо всем. Зачем же он здесь? Чтобы помочь этому гребаному нытику!       — «Начнем с того, кем может быть его "возлюбленный". Хоть я не пид… гей, но смотря на Олежу… Вряд ли он может кого-то "уложить". Он же весь из себя такой нежный… Сука, как же я раньше не замечал! Да он же вылитый пид…» — за эту очень острую мысль ему захотелось дать себе пощечину. — «Гадалка, вроде, говорила что-то про "статного, скрытного" человека. Скорее своего вместе учились. Хотя может нашел его на каком сайте для… Хотя это вряд ли. Зная его…       Этот кто-то в теории может все еще ходить в наш универ. Конечно, маловероятно, но такое тоже может быть».       — Статный, скрытный человек… Уверенный в себе, — вслух и мысленно как бы добавил он в свой блокнот рассуждений, пытаясь представить себе его бывшую вторую половинку. Если бы он сейчас находился в своей общяжной берлоге, то он бы записал это на каком-нибудь клочке бумаги или стикере (так Олежа любил, когда все аккуратно отсортировано) и повесил на кнопку к остальным таким же клочкам, которые составляли картину полноценного детективного дела со своими подозреваемыми, уликами и наводками.       И как раз, один из подозреваемых — по мнению Димы — был этот бывший голубого призрака. А клочки, как раз (тоже по его мнению) хорошо составляли его портрет.       На самом деле он продумывал в голове все эти предложения и теории не один десяток раз, как минимум, за прошедшую неделю. Подавленность его друга заставляло его это делать и тоже не один раз приходить на то место, чтобы все вспомнить, заново пережить эти события и побыть наедине. Он не решался спросить у него напрямую, об его бывших отношения. Точнее не хотел этим спугнуть плаксу. Но сегодня он собирался это изменить. ————————————————————       Широкоплечий студент уже уверенно шел по коридору общаги, размышляя, что скажет Олеже. Хотя правильнее сказать как он будет у него все это выпытывать, стараясь не слишком сильно давить на ранимую душонку. Вспоминая тот инцидент с демоном сонного паралича, когда он совсем забил на его чувства, и недавний разговор со словами признака: «Я не готов об этом сейчас говорить», когда Дима решил, наоборот, быть слишком мягким, не задав почти не единого вопроса и никогда больше не поднимать эту тему… кроме как сейчас. Сейчас он много что обдумывал.       Честно говоря, он так же вспоминал и жалел о том, как вел с ним еще раньше. После их первой встречи он даже не поблагодарил за спасение, уже начал приписывать его к своей экстравертной натуре. И даже узнав о привязанности призрака к тетради — то есть, не способности ему даже выйти из этой душной, дряхлой комнаты, – он продолжал оставлять его дома, подметать за них хвосты его темной стороны, то есть, простой лени. Он не воспринимал его как человека, со своими желаниями и волей, стал использовать как бесплатный рабочий труд, нагружая сотнями и тысячами сочинений и конспектами, пока сам шлялся не пойми где. Но сейчас, хоть и грубым и даже болезненным способом для Олежи, Дима хочет попытаться искупить свои «грехи» по средством выпытывания из друга нужной для них обоих информации. Может, конечно, Дима и преувеличивал свои минусы, но как бы то не было, теперь он настроен решительно.       И вот, пройдя длинный коридор, подсвеченный желтыми лампами, которые в сумраке ночи казались даже согревающими ,он оказался в шаге от двери. Уже давно она больше не была обклеенной отпугивающими, предупреждающими знаками. И теперь она своим видом как бы приглашала войти внутрь, не боясь ни сами собой открывающихся окон, не неожиданно упавших с полки книг, не внезапного холодка, прошедшего по телу. Все монстры были им усмирены. Или почти…       Прислушавшись, не слышно ли плача за дверью, Дима, ни секунды больше не думая, распахнул ее.       Его встретил холодный, пробирающий до мурашек, последний февральский мороз. Окно было распахнуто настежь. Сквозь него в комнату пробивался белесый лунный свет. А на окне сидел он.       Да, тот самый нытик и двухнедельный рассадник плохого настроения Димы. А еще тот самый дух общаги, что до него никому не был подвластен.       Дух смотрел куда-то вдаль, увлеченно, будто весь остальной мир его не интересует или попросту не существует. И в каком-то смысле он был прав. Когда ты мертв, тебя и должно ничего волновать. Но не в случае, если ты не упокоенный призрак, если ты не… ранимый дух, Олежа.       — Привет, Дим, — не поворачиваясь, сказал призрак. — Холодно? Закрыть?       Не успел Дима ответить, как призрак потянулся к ручки, с трудом пытаясь закрыть окно.       Усталый выдох.       — Я сам закрою.       Не успел Олежа и моргнуть, как рука его друга накрывала его собственную.       — «Как будто льда коснулся» — подумал студент перед тем, как дух в мгновение убрал свою.       Окно было закрыто, но в комнате был все тот же мороз. Даже пусть и протертый, но теплей свитер Димы не мог справиться с такой серьезной задачей. И студенту только и оставалось, как сесть подальше от окна, на кровать, скрестив руки у груди.       — Мне надо с тобой поговорить… Я устал от твоего депрессивного состояния. Что происходит, Олеж?       — Дим, я…       — Это из-за твоего… бывшего? — Случайно перебил. Последнее слово неприятно прокатилось по языку.       Олежа уже успел сесть рядом с ним, держа дистанцию и сжимая под собою простынь, но услышав вопрос, переместился на свою кровать, нервно отдергивая руку.       — Нет, это не из-за него. Если тебе это так интересно, – слова звучали резко. Он отвел взгляд на сияющий свет из окна.       — Что? Тогда из-за чего ты… сука, вторую неделю ноешь?! — Дима почти кричал, не боясь того, что кто-то мог его услышать. Ему было не до этого. Он переживал за друга.       — Думаешь я не вижу всего этого? Из-за чего тогда?       «Из-за чего можно тогда ныть, если не из-за… человека, которого любишь? И я что, сука, зря все эти недели об этом думал?!»       — Прошу, сначала успокойся, Дим. Мне тяжело об этом говорить… особенно когда ты злишься.       «Вдох-выход. Дима. Нужно успокоиться».       — Видишь, я спокоен. Говори.       Призрак тяжело выдыхнул.       — Когда ты ушёл… после «Битвы медиумов». Ну, ты знаешь… В мою комнату зашла… мама. Ты помнишь, я про нее тебе рассказывал. Надеюсь, помнишь. Мы тогда с ней… поговорили. Точнее, я мысленно с ней… А она… Она искала. М-меня Дим, – его голос стал печальным, переходящем на всхлипы. Он быстро говорил, заикаясь. — Понимаешь… Она чувствовала, что я рядом… и разговаривала со мной.       В его глазах заблестели лунные блики. Первые капли слез скатились по его мягкому округлому лицу.       — Она рыдала… Просила прощения.       — Олеж…       — Она будто правда видела меня. Чувствовала… Мама скучала по мне, – он всеми силами старался не показывать, насколько ему по-настоящему больно. Он прикрыл лицо руками.       Дима больше не мог на это смотреть. Слов было достаточно. Злость сменилась состраданием. И несмотря ни на что, он вмиг преодолел дистанцию между ними и обнял. Под руками сразу почувствовался леденящий холод, но он не сдавался, в попытках согреть его. Он как будто пытался передать все тепло своего земного тела уже давно умершему другу. И сейчас он даже не задумывался (или старался не думать) о том, как это выглядит со стороны. Он бы себя не простил, если бы не проявил нежность.       Лицо духа залилось краской. Он даже приоткрыл рот от удивления. Но не только нежность друга его удивляла.       «Я чувствую? Я правда его чувствую!». Губы расплылись в улыбке. Он решил не портить момент своим открытием. Вместо этого он положил голову на плечо Димы, тоже окутывая его в свои объятья. Дима этим нежным и чуточку наивным жестом как бы пытался согреть и унять его печаль.       Слезы не переставали течь из глаз духа. Но теперь были ли они от его горя или все-таки радости?       Олежа не один раз говорил в пустоту, но наконец, может быть первый раз в жизни, смог быть услышан. Ему было не так важно, что скажет Дима. Он просто хотел, чтобы его кто-то услышал, дорожил им.       Дима, как никогда, чувствовал себя полезным, нужным.       Олежа, как никогда, чувствовал себя услышанным, любимым.       Комната наполнилась теплом.