Умирая, я вскрою твои вены

⠀ Феликс с безнадёгой смотрел на серую стену. Искал в ней узоры, пейзажи. Слёзы текли из пустых туманных глаз по фарфорово-снежным щекам, усеянным поблёскивающими осколками далёких звёзд. Их стирали нежные прикосновения излюбленных пальцев. — Не плачь, не плачь... — утешала Феликса его любовь. ⠀Трудно глядеть в стену и страшиться заглянуть в такие прекрасные, такие искристые радужки, взирающие со всей любовью на больного мальчика. Плачущего мальчика с кровавыми склерами. Он словно был рождён, чтобы плакать. А Хёнджин, чтобы его утешать. — Прошу, не плачь, — вновь взмолил он, гладя по лицу. ⠀Лёгкие Ликса сжимало и перетягивало верёвкой, сплетённой из ягод поздней вишни и боярышника. Дыхание пархало внутри, застревая в горле. Воздух был заполнен грязью, скверной, сожалениями и любовью. Тяжёлый воздух. — Пожалуйста... — снова попросил Хёнджин и Феликс не выдержал. ⠀Поцеловал. ⠀Отдал всю свою безнадёжность, жалость. ⠀Он проводил своими обгрызанными губами по мягким, сатиновым и переполненным чувствами. Они бы целовались так до конца своих дней. Жаль только, что жизнь захотела помешать им, разлучив таким поганым отвратным словом «туберкулёз». ⠀И их дни, проведённые в руках друг друга, тикали противной стрелкой часов, душили петлёй и умерщвляли самой жестокой погибелью. Хёнджину чертовски подходил запах Феликса на губах, лёгкий шлейф лекарств и малины. Хёнджин бы вдыхал его вечность. Хёнджин бы утопился в нём и умер, лишь бы перенять смерть своего возлюбленного. — Я так сильно тебя... — Молчи, — шепнул Ликс, обнимая бледно-розоватую шею, — я знаю. ⠀Обречённые мысли, что мешались с холодом их общей однушки, давили на мозг. Если от него что-то осталось. Поцелуи так плавили... Серый пустой потолок, казалось, вот-вот обрушится. Пол скрипел. И кровать вместе с ним. В простынях валялись блистеры таблеток, кусочки чувств, осколки слёз и хвостики клубничных ягод. — Я так не хочу оставлять тебя. — А я хочу умереть с тобой, — промурчал Хёнджин в подрагивающую щёку, которую он так отчаянно выцеловывал, забирая из неё бледность, отдавая взамен живой румянец. ⠀Феликсу хорошо быть живым. Плохо только, что он так много плакал. Совсем тихо, беззвучно, просто реки опускались с глаз жемчужно-хрустальными цепочками. И Хёнджин заботливо стирал их, успокаивал. Вдыхал в него жизнь мелкими глотками. Больше нельзя, а-то умрёт раньше. — Умереть со мной?... ⠀Феликс пропадал в своих мыслях пока Хёнджин старался над его распятием по простыням. Ливень шумел, ударяя бурными потоками по оконному стеклу, что скоро треснет. И тогда дожди зальют маленькую пустую квартирку водой, разбавят их ласки, последние и мучительные. ⠀Странно, но от Хёнджина всегда пахло смертью больше, чем от Ликса. И Ликс закуривал это зловоние каждое утро и дымил до самой ночи, пока не засыпал в мягких руках. ⠀Хёнджин был задушен громкими и давящими мыслями Феликса. Он сжимал его ладони, тихо нашёптывал что-то в горло, целуя по-особенному любвеобильно, что задохнуться можно. А Ликс итак скоро... — Кха-кха!... — послышался кашель с кровавыми ошмётками, — умереть?... ⠀Молчание. И еле слышные причмокивания на потихоньку тающей коже. Феликс прогнулся и замычал. Сердце болело. Бедное. В комнате темнело. Серый цвет распространялся по ней мышиной шёрсткой, рябью кудрявых туч и пылью. Когда-то у Хёнджина была мышка, и умерла. И Ликс умирал, почти в его руках. Слишком много смерти вокруг простых мальчиков с детскими душами, перевязанными розовой лентой с окровавленным бантом. Его Феликс захаркал, а Хёнджин ещё и акриловой краской разбавил: багряной, как артерии. ⠀Дыхание спёрто так сильно, что гроб можно было распахнуть уже сейчас. И белоснежный прохладный Ликс прелестно бы там смотрелся, как антикварная куколка с кристальными глазками в картонной коробке. На ней Хёнджин бы оставил приписку «Ангел» и вложил бы в онемевшие ручки букетик заснеженной, нет, засахаренной омелы и гипсофилов, с искренними безнадёжными словами «от твоего Хёнджина». ⠀Да, Феликс, хоть и был почти неживой куклой, но он пылко присваивал себе Хвана, как самое дорогое, что у него только могло найтись в своей коробке. И постоянно ронял в его уши «мой Хёнджин», целуя их. И сейчас так, с мурчанием: — От моего Хёнджина... ⠀У Феликса в пальцах прогорали сухие цветочки ромашек, мелкий букетик, вкусно смердящий пряными травами. Из них Хёнджин заваривал волшебный чай для Ликса с кисло-сладкими лепестками цветов на дне чашки. ⠀На тумбе у кровати ютилась белая кружка со следами персиковой губной помады с теми самыми чаинками на дне. Ромашками и слезами. А в волосах Феликса откуда-то появились одуванчики, и белые, и желтоватые, как мелкие солнышки. Тоже Хёнджин вплёл, запутал в косичках и запачкал своими оранжево-рассветными поцелуями. Там же, на тумбе, и тюбик его помады пригрелся, рядом с блюдцем, об которое он тушил дешёвые сигареты. Блюдце, залитое воском аромасвечей. Чтобы Феликсу не было мерзко дышать дымом, чтобы не травить. Чтобы не приглашать смерть на медленный танец и не запинаться на каждом шагу. ⠀Ликс, кажется, потерял ту ниточку, за которую схватился своими придуманными Хёнджином крыльями. — Хочу вместе умереть, — признался жалеющий Хван. ⠀Бусинки и бисеринки кружевных засосов рассыпались по шее. На тонком, слабом и хрупком теле Феликса легко ставить метки. Стоило лишь чуть вдохнуть, прикусить, и бордовые гвозди́ки, запутанные в ажурном полотне фиолетово-синих капилляров, набухали, цвели и пышнели. — И я хочу с тобой умереть, — Ликс шмыгал носом, роняя дождинки на подушку, огорчённый своим близким увяданием. ⠀Хёнджин ловил мерцающие капли, слизывал, повышая уровень глюкозы в организме. Он сгрёб Феликса к себе в руки и пригрел у груди, как букет, заметённый снежинками и кровинками. — Перережу себе руки, — в животе Хёнджина пульсировало его сердце, что он поедал на завтрак, перешёптывалось с сердцем Феликса, бьющимся ему в солнечное сплетение, — я не хочу расставаться с тобой, милый Ликси. Так не хочу... Ну не плачь. ⠀Растроенный Хёнджин и сам плакал. Громко, мокро, изливался прямо на душу Феликса, в мелкие косы с цветами и звёздами, которые он так нежно и трепетно завязывал, утекал по лбу к ресницам и сливался со слезами мальчика с залитыми почти вином и не совсем вареньем лёгкими. — Это больно, — запереживал Феликс. — Я потерплю ради тебя. — Джинни... — Только тебе станет сильно плохо — позови меня, — шепнул Хёнджин, обняв крепче. ⠀Срывающиеся, как бескрылые бабочки с колючих кустов роз, голоса наполняли спальню едва слышным шумом. Из-за дождя даже пыль, скопившаяся под кроватью, не могла уловить сердечные изрекания мальчиков. — Я всегда буду рядом, — пообещал Хван, сминая в желудке сердце и мотыльков. — Ты такой любимый, мой Хёнджин, — проныл Ликс, медленно становясь молью. ⠀Нехорошо. Кашель застревал внутри, драл все органы и жёг кости, выламывая их, плавя. Они вытекали из пор карамелью, копились на теле приторным вкусом. Наверное, поэтому Феликс такой сладкий. Это всё его кости таяли. — Я так тебя люблю, Ликс, очень сильно... ⠀Они нашлись где-то на подоконнике. Больной Феликс сидел, смотрел на дождь. И на красивого, свободного мальчишку, что гулял под градом воды и во всё горло хохотал. Феликс бы захлебнулся. А Хёнджин бы замёрз на окне. Они друг другу как утро и рассвет, как пирожное и крем, как вена и кровь. ⠀Ликс обожал слоёные булочки с ягодной посыпкой, забиваться комком в одеялах и на балконе, коллекцию разрисованных бумажек в прикроватной тумбе, Хёнджина и его шрамы на руках. ⠀Где-то у Хёнджина была коробочка лезвий, об которые он постоянно царапался, вырезая маленькие открыточки для Феликса, которые мальчик долго-долго грел под сердцем на размокающих рёбрах, а потом прятал в тумбе вместе с солнцем, приклеенным изолентой к карманному зеркальцу. Это тоже Хёнджин постарался: приклеил жёлтую бумажную звезду к стеклу и всё болтал о том, что Феликс и есть это солнце — «только посмотри, да ты светишься!». И Ликса эта мелочовка заставляла улыбаться, радостно и широко. ⠀А пластинки металла лежали на полочке перед постелью. Между книжкой «Маленький принц», который, скорее, несчастный, нежели маленький, и коробкой карандашей. Ими Хёнджин рисовал незамысловатые картинки своей звезде. ⠀Вдохнув не глубоко, чтобы не печалить Ликса, что никогда не сможет дышать полной грудью, Хёнджин усадил его на край кровати и поплёлся к полке. Бросив книгу про принца и розу в мусорное ведро, что леденело под окном, он взял красно-синюю пачку с лезвиями и медленно, в прострации, вернулся к Феликсу. ⠀Он пригрелся к нему со спины и обнял подрагивающими руками, вкладывая гремящую коробочку в его ладонь. — Пусть будут у тебя. ⠀Ужасно, кошмарно. Дурацкая жизнь, ну почему она не могла дать юнцам чуть больше времени и прикосновений? Хёнджин терпел эфемерные объятия, что скоро уйдут, закончатся. И нет никакого билетика или купона, чтобы их продлить. Феликс умрёт. — Я хочу, чтобы ты мне помог... — Что? — чуть трясущиеся фаланги побелели от страха. — Боюсь, Ликси, — Хёнджин ткнулся носом в белый тёплый свитер, скрывающий худобу и хворь Феликса, отпечатанную на теле светлыми синяками и молниями, — я боюсь. — Хорошо. ⠀Не очень-то хорошо по правде. Феликс плавно повернулся и уложил запястья на плечи мальчика, глядя в его тёмные глаза с ярким-ярким бликом. Звёзды с лица Ликса порой падали и залетали кометами в Хёнджина, селясь между зрачком и радужкой. По-волшебному космически прелестно. — Умирая, я вскрою твои вены. — Поцелуемся? — хмыкнул Хёнджин, улыбнувшись. ⠀Их губы осторожно, страшась рассыпаться в пыль, соприкоснулись. Персиковый цвет перелез в рот Феликса приятным послевкусием июльских фруктов. Хёнджин всегда целовал так, словно в последний раз. Потому что он не мог знать, что этот раз будет последним. Он плавно проник сквозь приоткрытые губы, переплетаясь языками с Ликсом. ⠀У Ликса слюна, как ванильное суфле. Хёнджин вылизывал её с трепетом и охотой. С желанием, вкусная ведь. Поцелуй углублялся, промокал то ли в ливне, то ли в слезах. И Феликс отпрянул, подышать. ⠀Он ненавидел обрывать эти поцелуи. Он их хотел. Он мечтал о них по утрам и получал, порой вместе с завтраком в постель: чашка ромашек и кусочек хлеба с джемом. Он грезил о них в холодные вечера, зарываясь под одеяло, и Хёнджин выкапывал его, чтобы одарить своими ласканиями. Он целовал, был зацелованным, хотел и дольше, но дышать рядом с Хёнджином почти нечем. ⠀Хотел и дальше, но ведь умрёт. — Я тебя люблю, — отдышался, — как плесень влюблена в наш балкон. — Ха-ха, а я-то тебя как люблю, как чаинки любят греться у тебя на языке, — Хёнджин мигнул и обнял так больно, как только мог. ⠀Им больно, и до безумия приятно в руках друг друга. Только не обезуметь бы раньше времени. Хотя, какое им время? Феликса оно ударило грязным берцем прямо в грудную клетку, а Хёнджина перетянуло красной пряжей. Такая висела на руке Ликса, на удачу. Но и удача его не взлюбила также, как и время. ⠀Разве что ниспослала его сердцу милого Хван Хёнджина, пару лет назад. И в прошлом году солнце приютило принца в своей мрачной мелочной кватире, которую Хёнджин все эти пару лет раскрашивал теплом, нежностями и фломастерами. А Феликс уже и не помнил, сколько ему, перестал считать. Феликс считал только открытки Хёнджина, которых было ровно сто сорок две штуки. ⠀Всего одну он нарисовать не успел.

***

— Джинни, мне так плохо, — тихо сопел Феликс, лёжа в душной постели с горячими покрывалами. ⠀Он откашлевал на них сгустки крови и свою жизнь. А Хёнджин сидел рядом, гладил, как дворового котёнка, задыхающегося шерстью. Ликс побледнел белее прежнего. Его тело больше не дрожало, не хватало сил. Веки занавесом скрывали чистые глаза из бусин чёрной смородины. ⠀Дыхание перехватывало. И всё же Хёнджин, не глубоко вздохнув, поднял свою любовь на руки — совсем лёгкая, телесно слабая, и сильно привязанная. Не паршивой ниткой на запястьи, а крепкими чувствами, что не разорвать даже смерти. ⠀Разрывающийся на ноющие кусочки Хёнджин уложил Феликса в кафельную ванну, что сразу окрасилась цветом его пограничного умерщвления, включил тёплую воду. Он заглядывался на чудесного и нездорового мальчика, что расклеивался цветочным лепестками и обрывками скотча. А мальчик даже не плакал. — Потерпи немножко, Ликси... ⠀У нездорового, неудачливого и неспящего последние сто сорок две ночи было счастье, цепляющееся за его пальцы рукой, и лезвия, которыми он должен был эту руку исполосовать. ⠀Хёнджин залез в ванну к Ликсу. Морозный холод уступал пару от воды, заполняющей ванну. Если не успеют выключить, то зальют соседей кипятком, слезами, кровью и любовью. Романтично же. ⠀Хрящи трещали. Феликса пошатывало. Сил в нём не оставалось. Грудь сдавливало и взрывало. Зато, его счастье совсем близко, жалось к почти не бьющемуся сердцу. — Я очень-очень боюсь, — дрожал Хёнджин, переминая ватные костяшки Ликса, — и люблю тебя, — он поднял взор на своего больного мальчика, — умрём? ⠀«Умрём» — в мыслях ответил Феликс и приложил лезвие к шёлковой руке. Она пахла лёгким табаком и хлебом. Ликс бы вдыхал это вечность. Но у него столько не нашлось. Только металл, остатки джема на зубах и цифры 16:10, которые он увидел на часах в комнате, когда Хёнджин уносил его сюда, почти в гроб, в ту самую кукольную коробку. ⠀Феликс дрогнул и повёл пластиной по коже, глубоко распарывая её до чёрно-алых густых потёков с ошмётками и кусками чего-то склизкого. Та самая жизнь, которую он выплёвывал с кашлем. Только у Хёнджина она вытекала из порванных вен. Порез растягивался мокрой острой линией. А мальчишка судорожно задыхался, хватаясь за Феликса. — А-а-а, больно, Ликси, так больно, м-мх... А!... Ах!... — заикался, кричал, стискивал зубы до хруста и ревел. ⠀А Феликс продолжал вести лезвие. Рана расцветала багровыми розами, опадала, рдела и пульсировала. Хёнджина изводило, трясло от боли, от шока и от хриплых вздохов с режущими писками. ⠀Царапина погибели оборвалась. Железка утонула в светло-красной воде. Отдышка Хёнджина затихла. Потому что Феликс впился в его губы с последним поцелуем. И они знали, что этот — точно самый последний, самый пылкий, самый душный. Ликс забывал дышать. А Хёнджин ещё заикался, выл и обжигал горячим дыханием. Остывающим. Феликс сминал его верхнюю губу, касаясь так невесомо и нежно, что даже смерть уступила им лишнюю минуту на поцелуй. Хёнджин пытался целовать в ответ, но его обрывистые вздохи, постанывания и жгучая, пылающая, сжигающая боль в руке, беспощадно изводили и убивали. Слишком быстро убивали. — Ты мой, — промурчал Феликс в поцелуй. ⠀Они оторвались друг от друга, медленно, паля воздухом в бледнеющие лица. И Хёнджин хотел что-то сказать. Губы тряслись, синели. Но так хотели этих слов. Он не мог, очень больно. Но Феликс его понял. Замотал головой со слезами, льющимися солёными мёртвыми морями, раскаляющими кожу: — Я знаю, Джинни, я не буду плакать. ⠀Бедный Ликс совсем тихо всхлипывал, глядя на угасающие любимые глаза. Вздохи Хёнджина замедлились, стихли. Стук сердца приостановился. Он выдохнул это немое «люблю» на жаркую кожицу, измазанную его персиковой помадой. Радужки помутнели, звёзд от Феликса там не осталось. ⠀Кран шумел и перемешивал алые волны со светлой хлоркой. Ликс обнял трупное тело, откашливая ещё краски. Вода всё темнела и розовела. А Хёнджин уже умер. Больно умер. И в слезах, но в объятиях и солнечных поцелуях. ⠀Феликс ронял жалкие слезинки на его щёки. ⠀Захлёбываясь пыльным воздухом, задыхаясь пузырящимися сгустками крови, стекающими по лицу, что в миг смерти переплетались с бледными, дрожащими и некогда дышащими, сильно-сильно болящими, он вскрыл его вены. ⠀Захлёбываясь и задыхаясь. ⠀Но, к сожалению его и своей любви, не умирая. ⠀Не умер. Откачали. ⠀Просто вскрыл его вены.