Расстановка акцентов

Изначально Рыжова нацеливалась на Сеченова; руководитель Предприятия 3826 производил довольно приятное впечатление, вел себя обходительно и любезно, и был фигурой важной и значительной, с чьим мнением приходилось считаться даже членам КПСС. С поддержкой Сеченова Валерия могла бы рассчитывать совсем на иное отношение, нежели то, которое сейчас терпела в театре. Любовнице такого человека сам Ласточкин не рискнул бы хамить, а Артемьева, эта кобыла кривоногая, раз и навсегда уяснила бы, кто на самом деле первая балерина театра имени Плисецкой. Рыжова уже успела навоображать, как при поддержке очарованного ею Сеченова распоряжается избавиться от механических танцовщиц и велит уволить Ласточкина; влюбленный мужчина не сможет отказать, а Валерия, чтобы получить желаемое, могла быть очень старательной, но… Сеченов, хоть и был вежлив, однако оставался совершенно равнодушным к балерине, и на ее кокетство реагировал весьма сдержанно, если не сказать сухо. Рыжова умела обращаться с мужчинами; многие за одну ее улыбку могли завалить балерину цветами, а Сеченов, черствый сухарь, смотрел на девушку равнодушно и устало, хотя и старался держаться с танцовщицей благодушно. Разумеется, это вывело Валерию из себя! При всех достижениях Сеченова как он вообще посмел быть таким… безразличным?! Рыжова — не машина, не заведенная кукла и не отлаженный механизм, своего места в театре она добилась исключительно собственным талантом и тяжелым упорным трудом; уже за это Сеченову стоило проявить к ней большую благосклонность, но нет, Валерия была ему совершенно не интересна, и, несмотря на мягкие манеры Дмитрия Сергеевича, балерина все же сорвалась. Вероятно, виной тому было шампанское, выпитое для храбрости, но, тем не менее, девушка безобразно разрыдалась прямо в разгар фуршета. В характере Рыжовой было больше битье посуды, нежели слезы, однако она была не настолько взбалмошной, чтобы устраивать погром на глазах у партийной элиты; а плач… да мало ли из-за чего женщина может плакать? Работа в театре тяжелая, изматывающая, нервы ни к черту, а тут еще и спектакль ставят новый… Естественно, Ласточкин был в ярости, а Артеменкова блаженствовала от позора заклятой подруги; в лицо Валерии никто ничего не высказывал, за исключением Стефана, который, гневно багровея лицом, обещал поставить ее в последний ряд кордебалета, но все шептались, переглядывались, сплетничали и хихикали. Рыжову не слишком любили в театре — из зависти, конечно, и девушка убеждала себя не переживать по этому поводу, ведь у нее настоящий талант, а балет был смыслом жизни товарища Рыжовой, в то время, как другие, не смотря на многочисленные репетиции, оставались всего лишь любителями, однако при всем своем самолюбии Валерия понимала, что ее положение достаточно шаткое. Ласточкин скорее предпочтет избавиться от неуравновешенной, постоянно недовольной танцовщицы, мешавшей творческому процессу; поклонники у нее были, но с появлением на сцене роботов некоторые начали отдавать предпочтение именно механическим балеринам, послушным и безотказным, что отнюдь не улучшало настроения Рыжовой. Роботы должны улучшать качество человеческой жизни, а не вытеснять их из сфер деятельности. Искусство должно принадлежать людям; по крайней мере, Валерия Рыжова должна и дальше оставаться примой театра имени Майи Плисецкой, потому что она это заслужила. Она отдала балету свою жизнь и терпела навязанные Ласточкином свидания в закулисьях театра; и после всего пережитого позволить отпихнуть ее в сторону ради кучки железяк и Артеменковой, которая толковый баллон не сумела наработать за все годы?! Никогда! Не получилось с Сеченовым, значит, выйдет с другим. Например… с Молотовым! Да, немолод и не слишком привлекателен, но наверняка разомлеет от внимания юной, красивой балерины. Женат, ну и что? Валерия не собиралась замуж; для нее главным было выгодно устроиться, а об остальном можно было подумать и позже. Строя планы на члена Совета министров СССР, девушка не учла того, что встретиться с товарищем Молотовым станет непростой задачей. Человеком он был занятым, тратить время на истеричную балерину не стал бы, а заявиться прямо к нему домой Рыжова при всей своей самоуверенности не могла; это было бы слишком компрометирующе. В театре в ближайшее время не планировалось громких премьер и приемов для партийного руководства, и Валерии пришлось вынужденно затаиться, снося резкие замечания Ласточкина и полные злорадства взгляды Артеменковой. И как она могла дружить с этой дрянью во время учебы в Московском училище? Ведь были же неразлучны; а, оказавшись в театре, вся гниль Тамары вышла наружу. Валерия сжимала зубы, стоя у балетного станка, занималась до изнеможения, чтобы не оставить в себе сил прислушиваться к чужим пересудам и обращать внимание на зубоскальство неуклюжих дурех из кордебалета. Она еще всем покажет; плевать на Сеченова, на Молотова, на всю партию и комсомол! Рыжова еще сумеет вернуть себе уважение и авторитет; скоро в театре будут прислушиваться к ней, а не к этому манерному своднику Ласточкину. Валерии нужен только один шанс, крохотная возможность, и уж она сумеет ею воспользоваться. Оплошности, как с Сеченовым, больше не будет, Рыжова твердо нацелена на успех. Который она рассмотрела в лице посетившего театр Михаэля Штокхаузена. Всего лишь заместитель Сеченова, но для начала сойдет; тем более, что и перед немцем Ласточкин подобострастно суетился, стараясь угодить. Немного противно связываться с фрицем, однако… чем он отличается от всех остальных мужчин? Главное, чтобы он помог Рыжовой вернуть прежнее влияние, пока приму не заменили какой-нибудь механической девкой весом с «Москвич»; к тому же Штокхаузен выглядел таким безобидным с этими его кудряшками и кроткой улыбкой; девушка цинично усмехнулась, наблюдая за немцем, который, склонив голову и смешно сведя брови, слушал патетичную болтовню худрука Ласточкина; она не сомневалась, что управлять немцем будет просто. Валерия выдохнула, хищно трепеща крыльями носа; одетая в балетные трико под репетиционный купальник, с накинутой на плечи шерстяной кофтой, она пряталась в тени колонны, в нетерпении постукивая каблуком туфли по полу. Степка Ласточкин ужом вился вокруг немца, подхалим несчастный, и все никак не мог угомониться; Рыжова прикусила нижнюю губу. Когда же хурдук уймется и оставит фрица в одиночестве?! Не могла же балерина подойти к Штокхаузену прямо при Стефане! Тогда им точно не дадут поговорить, а девушке хотелось решить все на месте; за кулисами вообще все ладилось быстро, и после нескольких минут наедине с немцем жизнь Валерии могла измениться к лучшему. Однако для этого Ласточкин должен был скрыться из виду, а он ходил за Штокхаузеном как привязанный! С каждой секундой Валерия свирепела все больше; она не могла бегать за Штокхаузеном по всему театру в надежде, что Стефан все же оставит его, но и откладывать их более близкое знакомство не хотела. Кто знает, когда им еще удастся встретиться, а на территорию Предприятия без пропуска или приглашения не пройти; девушка бессильно царапнула ногтями по колонне, сжимая кулак, и вздрогнула всем телом, шарахнувшись в тень, когда рядом раздался тихий, ехидный смешок. Круто обернувшись, Валерия прищурилась, глядя на отвратительно самодовольную Артеменкову, чье лицо горело после репетиции. — Что, дичь наметила? — свистящим шепотом осведомилась Тамара и приподнялась на носочки, вытягивая шею, в попытке получше рассмотреть собеседника Ласточкина; ее темные глаза озарились злобным огоньком, губы изогнуло в ухмылке. Выражение лица второй солистки театра сделалось таким зловредным, что Рыжова едва удержалась от пощечины. — Решила фрицу в штаны заглянуть? — Артеменкова передернула плечами. — Надеешься впечатлить его своей растяжкой? Дура ты, Лерка. Он же при Сеченове работает, у него таких, как ты, целый комплекс. Лаборантки, секретарши, доктора наук… и все готовы лечь под бывшего фашиста. А все почему? Тамара картинно щелкнула пальцами. — Потому что у нас в стране коммунизм! — А это тут причем?! — прошипела Рыжова, косясь на Штокхаузена в страхе упустить его из виду; вот же принесла Томку нелегкая! О себе бы лучше переживала, корова стоеросовая; наверное, сама заглядывалась на немца, решив таким образом в примы выбиться. Только ни черта у Артеменковой не выйдет. Не сумела с самого начала себя проявить, так нечего теперь изображать недобитого лебедя! — При том, — хмыкнула Тамара, поводя ладонью по гладко зачесанным волосам, — что даже немец до самых верхов доберется, если партии это выгодно. Штокхаузена любят и ценят… в отличие от тебя. Поэтому не позорься лучше, а иди на сцену. И так на репетиции ходишь через раз… — Сама разберусь, — огрызнулась Валерия, зло полыхая щеками. — Буду я еще выслушивать замечания какой-то посредственной танцорки с двумя левыми ногами! Артеменкова сжала губы в тонкую линию. — Мало тебе было конфуза с Сеченовым? Еще захотела? В театр приходят смотреть балет, а не твои припадки. — Мои припадки выглядят в сто раз талантливее твоей партии Одиллии! Какой из тебя Черный лебедь?! Курица ты ощипанная! — А ты — тупица! У механических балерин больше ума, чем у тебя. И грации тоже, — выпалила Тамара, предусмотрительно отступая на шаг от возмущенной Рыжовой; пока Валерия хватала ртом воздух, силясь подобрать слова, Артеменкова метнула быстрый взгляд за колонну, на Штокхаузена, и дернула уголком рта. — Хотя бы на халяву ему не давай, а то повадится к тебе под пачку нырять. И не забеременей, а то разнесет до размеров Наташи. — Пошла ты, — выплюнула Валерия под издевательский смех Тамары и высунула голову из тени, ища взглядом немца; глаза девушки расширились, когда она увидела, что Штокхаузен остался один и задумчиво созерцал робота-балерину, застывшую на постаменте в позе арабеск. Нервно поправив собранные в пучок волосы и одернув кофту, Рыжова выпрямила спину и шагнула из-за колонны на свет. — Иди, возьми фашиста в плен, — глумливо усмехнулась Артеменкова, — выпытай у него все адреса, пароли и явки. — Заткнись! — прорычала Валерия, затылком ощущая насмешливый взгляд второй балерины театра; пусть потешается, пока может. Как бы ей собственным смехом в итоге не подавиться. Встряхнув головой, танцовщица постаралась улыбнуться как можно беззаботнее; мужчинам нравятся веселые и игривые дамы, а Штокхаузен должен думать, будто она от него без ума. Валерия готовилась изображать восхищение и трепет, ведь перед ней был один из самых видных ученых, пользующийся доверием самого Сеченова, однако в ушах еще звучали язвительные насмешки Артеменковой, сбивая с настроя. Рыжова глубоко вздохнула, разворачивая плечи до ломоты в спине; ей не раз доводилось выходить на сцену после ссор и выяснения отношений с худруком, драматургом, постановщиком, костюмером и Тамарой; Валерия справится. Всегда справлялась. К Михаэлю Штокхаузену девушка подходила, сияя ослепительной улыбкой и застенчиво подрагивая ресницами. — Товарищ Штокхаузен… добрый день, — пропела она, приседая почти в сценическом реверансе; немец обернулся, удивленно морща лоб, но при виде Валерии лицо Михаэля разгладилось, и он ответно улыбнулся. — О, фройлян… фройлян Рыжова, верно? Та самая артистка театра Майи Плисецкой, — мужчина протянул балерине ладонь, в которую она жеманно вложила свои пальцы; взгляд немца изучающе скользнул по ее фигуре и блеснул одобрением. — Приятно увидеть вас вне сцены. — Я тоже рада, что вы посещаете нас не только в день спектакля, — льстиво заверила Валерия, становясь перед немцем в третью балетную позицию. Глаза Штокхаузена опустились на ее ноги, тонкие, стройные, изящные, обтянутые эластичной тканью, и для закрепления эффекта девушка позволила кофте соскользнуть с плеч, позволив ей болтаться на локтях, чтобы продемонстрировать Михаэлю линию шеи и ключицы. — Когда такой человек, как вы, интересуется повседневной жизнью театра, мне намного спокойнее. Штокхаузен вопросительно изогнул бровь, не отпуская руки девушки. — Есть причины для беспокойства? Если вы что-то знаете, фройлян, стоит немедленно сообщить. Театр — это сердце советского балета. Нельзя допустить, чтобы что-то бросало тень на моральный облик танцоров и мешало их службе на благо искусства. Рыжова сжала ладонь немца и тут же отняла пальцы, судорожно выдыхая; известно ли Штокхаузену, чем занимались гардеробщицы и балерины с легкой руки Ласточкина? Наверняка, он все знал; о таком не говорят вслух, старательно делают вид, что ничего не происходит, однако девки из кордебалета расхаживают в шубах, а буфет иной раз работает до поздней ночи, подавая высоким гостям коньяк, шампанское и бутерброды с икрой. — Нет, нет, я ничего такого не имела в виду. Просто… в последнее время к услугам роботов прибегают намного чаще, и… это немного пугает. Ведь механические балерины просто выполняют свою рабочую функцию, двигаются по заданной схеме, а не танцуют. Я хотела сказать… ах, неважно. Простите, если мои слова заставили вас волноваться, — Валерия отвернулась, изображая раскаяние; похоже, довольно мастерски, потому что Михаэль подался к ней навстречу, ободряюще коснувшись девичьего плеча. — Ну, что вы, фройлян Рыжова, разве стоит об этом переживать, — его акцент царапал слух, звучал претенциозно и несколько наигранно; Валерии казалось, что он намеренно говорил так, чтобы подчеркнуть свое особенное происхождение, отличие от прочих советских граждан. Девушка прикусила щеку изнутри, борясь с очередной вспышкой раздражения; нашел, чем гордиться, фриц несчастный. Штокхаузен радоваться должен, что ему позволили жить и работать в Советском Союзе, а не нос задирать. — Уверен, такую прелестную девушку, как вы, ни одна механическая танцовщица не сможет затмить, — вдохновленно продолжал немец, — я имел счастье лицезреть вас на сцене и был просто поражен. А меня, знаете ли, непросто впечатлить. Как обладатель тонкого вкуса и большой ценитель прекрасного, я способен с первого взгляда распознать талант, а вы, фройлян, несомненно, щедро одарены. Рыжова смущенно опустила взгляд; комплименты ей говорили далеко не в первый раз, однако слова Штокхаузена подтвердили его расположение к балерине; значит, можно брать немца в оборот, да так, чтобы и не думал вырваться. — Ваше мнение много значит для меня, — призналась Валерия, — оно очень ценно, ведь вы разбираетесь в балете. Штокхаузен скромно склонил голову. — Мне приходится проявлять осведомленность во многих вещах — должность обязывает. — Тогда я, наверное, отнимаю ваше время? Вы ведь такой занятой человек… — балерина захлопала ресницами столь интенсивно, что в глазах зарябило. Михаэль с тенью высокомерия вскинул голову, взмахнув вьющимися волосами, которым так не хватало венка из ромашек. Представив Штокхаузена с цветами в кудрях, Рыжова чуть не рассмеялась в голос и вынужденно прикусила язык, глуша неуместный приступ веселья. А вот немец скалил зубы во всю, глядя на девушку покровительственно, с чувством собственного превосходства; Валерию внутренне передернуло. Ладно, пусть так. Главное — привязать его к себе, а что дальше делать, она позже разберется. — Что вы, фройлян Рыжова, первой балерине театра я всегда смогу уделить несколько минут. Больше, увы, не могу, — немец печально вздохнул, — товарищ Сеченов очень на меня полагается. И я просто не могу его подвести. — Вы правы, товарищ Штокхаузен, — Рыжова будто невзначай поправила лямку купальника, чуть оттягивая, и удовлетворенно улыбнулась, заметив, как изменился взгляд немца, становясь более внимательным и сосредоточенным на ней, — может быть, тогда вы сможете проводить меня в гримерную? Мне бы… хотелось вам кое-что сказать в более приватной обстановке. Немец, скрывая озадаченность, моргнул. — Что-то срочное, фройлян? Не уверен, что смогу уделить вам должного внимания… — О, мне будет достаточно и секунды, — заверила Валерия, уверенная, что, как только Штокхаузен поймет, для чего она привела его в гримерку, сам не захочет уходить; вряд ли это займет много времени: нужно только раздразнить его аппетит, пообещать больше, если мужчина будет к балерине более, чем щедр. Возможности быть великодушным у него имелись, так почему бы этим не воспользоваться Валерии? — А это уместно, фройлян Рыжова? — Михаэль прочистил горло, поправляя галстук. — Мне кажется, ситуация будет довольно неловкой, если нас застанут вдвоем. — Я закрою дверь, чтобы нам никто не помешал, — елейно пообещала балерина, — и, товарищ Штокхаузен… вы можете звать меня по имени. — Фройлян Валери, — произнес он медленно, нараспев, и вдруг иронично усмехнулся, сверкнув острой насмешкой в прищуренных глазах; достав из кармана щебетарь, немец полюбовался игрой света на крышке, после чего его ухмылка стала еще более коварной. — Мне кажется, или вы действительно пытаетесь заманить меня в укромный уголок, чтобы продемонстрировать глубину нашего возможного нравственного падения? Девушка продолжала улыбаться, не сразу уловив смысл его слов; когда она осознала сардонический тон Штокхаузена, то ошарашенно покачнулась, растерявшаяся из-за перемены в мужчине. Только что он был мягким, немного смущенным, а теперь под его колючим взглядом Валерию зазнобило; не только от резкости сказанного, но и от того, что ее ожидания в который раз не оправдались. — Подозреваю, что я не первый, кому вы такое предлагаете, — Штокхаузен говорил, рассматривая свои ногти, — мне докладывали о фривольных нравах, царящих в театре, но я не думал, что эти порядки укоренятся здесь настолько, что подобный нашему с вами разговор будет вестись столь открыто. Однако, должен признать, что я ценю вашу смелость и целеустремленность. Такая тактика в некоторых случаях действительно может сработать, но с Дмитрием Сергеевичем она была ошибочной — он предпочитает более деликатных женщин. — О чем вы?.. Я… ничего такого не имела в виду… — пробормотала Рыжова, заливаясь багровым румянцем, больше гневным, нежели стыдливым; надо же, какой праведник выискался! В Германии святых не осталось, сам, верно, столько успел натворить за время жизни в Берлине, а Валерию поучает. Как будто у нее был выбор! Ласточкин весь театр подмял под себя; можно было бы изображать недотрогу и ледяную неприступность, однако тем, кто обзаводился нужными знакомствами в кулуарах, давали ведущие партии, и Валерия не могла допустить, чтобы ее затмили девицы, раздвигающие ноги перед кем-то влиятельным. Пришлось раздвигать самой; а что такого? Валерия была достаточно осторожна, чтобы не забеременеть и не привязаться к любовникам, а некоторым девочкам из труппы повезло куда меньше. И это отнюдь не позволяло этому фрицу разговаривать с ней в таком тоне! — Кажется, вы меня неправильно поняли, товарищ Штокхаузен, — балерина нервозно затеребила шерстяные рукава; обнаженные плечи внезапно замерзли, и она поспешила закутаться в кофту. — Я… я всего лишь… — Хотели показать вашу гримерную? — подсказал Михаэль, глядя на Рыжову с насмешливой жалостью. — Чтобы я увидел, в каких ужасных условиях содержатся ведущие артисты нашего театра? Что же, если вы так настаиваете, то можем пройти. Но повторюсь: у меня мало времени. Сумеете сделать все быстро? Потом можем продолжить, разумеется, но лишь в том случае, если я останусь доволен. Сразу скажу, что предъявляю крайне высокие требования к своему окружению, и если вы в состоянии им соответствовать, то я согласен ознакомиться с презентацией ваших способностей. Немец криво улыбнулся. — В конце концов, не зря же вы до сих пор занимаете место примы, хотя день за днем продолжаете разочаровывать руководство театра. — Ах ты… фриц поганый! — не сдержавшись, прохрипела Валерия; весь трогательный флер нежности опал, и Рыжова предстала перед ухмыляющимся мужчиной взбешенной, готовой вцепиться ногтями в его наглую немецкую физиономию. Взгляд Михаэля нехорошо потемнел, но Рыжова была слишком зла, слишком взвинчена, чтобы понимать весь уровень опасности. — Напоминаю, фройлян Валери, что вы говорите с одним из величайших ученых СССР. Это чревато последствиями. Но, принимая во внимание вашу импульсивность, я прощаю вас. У творческих людей такой склад характера… — Штокхаузен прищелкнул языком, — к нему стоит проявлять снисхождение. — Еще пожалей меня, — отчеканила девушка, стискивая дрожащие пальцы в кулаки. Это было уже слишком; она достаточно наслушалась выговоров от Ласточкина, чтобы глотать оскорбления еще и от фрица. — А вам нужна жалость? — мягко спросил мужчина, тут же усмехаясь. — Насколько я понял, вы приглашали меня в гримерную совсем для другого. Или вы уже передумали? Печально… но я уже привык к непостоянству женщин, поэтому совсем на вас не обижаюсь. Однако постарайтесь впредь подбирать выражения в разговоре со мной. Оскорблений я не потерплю даже от девушки, вроде вас. В голове шумело, брань и проклятия рвались с языка, распирали горло, мешая дышать, кровь стучала в висках, отдаваясь болезненной пульсацией в затылке; веки обожгло слезами. Рыжова отвернулась, заслоняясь ладонью от Штокхаузена; нельзя, чтобы он увидел, что балерина на грани плача, а то еще вообразит, будто ее всерьез задели его слова. Валерия слишком хорошо знала себе цену, чтобы обращать внимание на каких-то иммигрантов, присосавшихся к исследовательской машине СССР. Пусть городит свою чушь, ей плевать; ганд батман у Рыжовой тоже не с первой попытки удался, однако она все же смогла стать примой, и театр имени Плисецкой — далеко не ее потолок. — Я вас огорчил, фройлян Валери? — голос Штокхаузена раздался совсем рядом; Валерия сначала застыла, ощутив нервную дрожь, а затем отшатнулась от мужчины, протянувшего ей платок, пахнущий цитрусово-пряным одеколоном. — Не нужно так расстраиваться. Жизнь вообще полна печалей, так что же, теперь рыдать из-за каждой? Это не к лицу работнику советской сцены. Девушка посмотрела на чистый, ровно сложенный носовой платок, как на половую тряпку, после чего стремительно развернулась и кинулась прочь, стараясь забыть, выкинуть из головы разговор с Михаэлем Штокхаузеном. К черту его, пусть катится нахер! Валерии он не нужен; никто ей не нужен! Она одна стоит сотни каких-то там немцев! Действительность, жестокая, не совпадающая с ее представлением о мире, ранила больно; не предупредив худрука, Рыжова ушла с репетиции и уехала домой, где проспала остаток дня и всю ночь, и утром проснулась разбитая, подавленная, ничуть не отдохнувшая. Устало отмахиваясь от хмурых причитаний матери, Валерия, не позавтракав, отправилась в театр; не хотела, но оставаться дома было только хуже, да и нужно было держать лицо, иначе Артеменкова догадается, что разговор с немцем прошел не так гладко, как хотелось бы. Направляясь к гримерке, балерина хмурилась и кусала губы; и почему руководящие должности занимали такие мерзкие типы? Даже в театре среди персонала Рыжова не могла назвать ни одного приятного человека; одни завистники, дураки, льстецы и неумехи. Разве можно танцевать в столь вредном окружении?! — С добрым утром, — хмуро поздоровалась Тамара, закалывающая волосы перед зеркалом; Валерия не ответила, и Артеменкова усмехнулась, держа в зубах шпильки, пока ее пальцы ловко собирали темные тяжелые волосы в пучок. — Что, Лерка, совсем зазналась? А я думала, твое самомнение давно потолок пробило. — Слушай, сделай одолжение — отстань, а? — попросила девушка и осеклась, увидев стоящий на ее столике букет темно-красных роз на длинных стеблях, стоящих в вазе из матового стекла. Рыжова несколько раз моргнула, потрясла головой, сначала решив, что ей показалось, однако букет никуда не делся, продолжил занимать место на ее столике среди флаконов и баночек. Валерия осторожно шагнула к букету, словно он мог на нее наброситься; Тамара следила за примой через отражения в зеркале, продолжая приводить в порядок свои волосы. — Похоже, с фрицем все прошло хорошо, да? Миленькие цветочки, — отметила Артеменкова почти без издевки, — но я думала, ты побольше постараешься. Не ради букетов же ты все затевала. Не удостоив Тамару взглядом, Валерия подошла к своему столику, спустив с локтя ремешок сумки. Устроив замшевый ридикюль с вышитыми ласточками на стуле, Валерия мнительно осмотрела букет, на котором не оказалось ни записки, ни открытки; значит, его мог прислать кто угодно, не только Штокхаузен. Да и зачем ему отправлять балерине цветы? Чтобы лишний раз поиздеваться? Вчера он вел себя как самая настоящая фашистская свинья, и Рыжова очень сомневалась, что немцу стало стыдно. Скорее, Штокхаузен хотел унизить ее в очередной раз, указать на ее положение искательницы покровителя; как будто это что-то дурное! Сам бы он без протекции Сеченова многого бы добился?! Розы не вызывали у Валерии ни радости, ни трепета; первым порывом было выбросить букет, растоптать эти несчастные цветы, а вазу — расколотить об стену, но Артеменкова смотрела на приму выжидающе, явно надеясь на подробности об ее отношениях со Штокхаузеном, и Рыжова, протяжно выдохнув, надменно улыбнулась, кончиками пальцев касаясь нежных лепестков. — А по-моему, цветы — это очень романтично, — промурлыкала она и уткнулась носом в бутон, вдыхая сладковатый аромат, — сейчас немногие мужчины способны даже на такой шаг. — Как будто тебе мало цветов после спектакля дарят, — фыркнула Артеменкова, на что Валерия только отмахнулась, принимая мечтательный вид. — Эти цветы — особенные. Тебе не понять, — девушка чуть подвинула вазу, поправила букет, стараясь расположить розы как можно более живописно; на стеблях не было шипов, и Валерия не боялась пораниться, пусть и сладко воображала, как хлестала бы колючими стеблями немца прямо по щекам. Даже если цветы не от него, Артеменковой об этом знать не обязательно; не станет же Томка напрямую звонить в приемную Предприятия, чтобы уточнить, что букет отправили именно оттуда. И в целом в розах не было ничего особенного; балеринам действительно часто дарили цветы, а Штокхаузен покровительствовал театру. Только вот к чему все это? Зачем было присылать букет балерине, которую Штокхаузен вчера откровенно высмеял? Рыжова не могла понять; но одно ей было ясно: угрюмой завистью Артеменковой она наслаждалась не меньше, чем овациями после спектакля.