Горящее пианино «любви».

И пусть горит это чёртово пианино вместе с тобой, пока я иду с разбитым сердцем домой.

Чан был окрылён любовью. Любовью к Хёнджину. Он словно жил ей. Тонул. Захлёбывался. Если бы нашли его труп, то он был весь бы пропитан Хван Хёнджином. Многих это пугало, но Бан жил этим, ему это совершенно не мешало. Хёнджин же этой любовью пользовался, упивался своей властью и глупым мальчиком на побегушках. Ему совершенно не был интересен некий Кристофер, что души в нём не чаял. Все эти взгляды и вздохи. Он их ловил, только чтобы посмеяться. Хван был известным в узких кругах художником. Он славился своими картинами, в которых многие видели свой смысл. Ему готовы были отвалить целое состояние — лишь бы получить его творения. Парень хвалился этим и знал, что Бан обожает не только его, но и его работы. Поэтому и решил воспользоваться его музыкальными навыками для новой выставки, что должна сопровождаться авторской музыкой. Приглушённый свет, яркие краски на полотнах, музыка, что сменяется от картины к картине, передавая настроение каждой. Должны быть задействованы все органы чувств. Чан был готов на всё, чтобы Хёнджин его заметил, похвалил. Да хоть что-нибудь, лишь бы от Хёнджина получить хоть какое-то внимание. Он днями и ночами напролёт сидел в своей студии, создавая шедевры, что имели свою окраску. Как только всё было закончено, Крис облегчённо вздохнул, ожидая момента, когда сыграет Хвану всё на пианино, где и признается ему в чувствах. Увы, не всё идёт так, как мы планируем. Бан случайно становится свидетелем поцелуев Хёнджина с каким-то парнем и слышит их разговор, где идёт речь о нём. Что же они такого обсуждают, пока жмутся друг к другу? — И сколько ты ещё будешь им вертеть? — интересуется незнакомец, из-за которого у Чана что-то внутри медленно закипает. Он трогает его Хёнджина. — Да этот поехавший музыкантик готов на всё ради меня. Ты хоть слышал, как он зовёт меня? Моя муза. Говорит, что я его вдохновляю. Смешно, — Хёнджин заливается смехом, чуть ли не заваливаясь на парня. Чан тонет в этом голосе, но где-то внутри разбивается последняя колба здравого рассудка. Хёнджин только его, даже если тот так не считает. Он разворачивается и уходит в сторону дому, раздумывая, как бы сделать так, чтобы Хёнджин дал ему то, о чём он так мечтал и остался только для него одного. У Чана есть маленькая студия, о которой мало кто знает и в которую можно притащить пианино. Хван же хочет услышать готовые наработки? Он их услышит. Даже сыграет с Чаном вместе. О, это будет весело. Маленькая студия на окраине города обставлена хорошо, со вкусом. Минимум мебели и цветов. Стол для необходимого оборудования, которое музыкант сегодня вывез на свою квартиру. Оно стоило кучу денег, портить не хочется. На его место он привёз роскошный пианино. Да, уже где-то потёртый, для кого-то старый, но звуки он издаёт шикарные до сих пор. Чан установил его в середине комнаты, а за ним одинокий стул для единственного гостя. Парень уже успел отправить Хёнджину приглашение для ознакомления с музыкой. Тот сразу же согласился, спрашивая адрес и оповещая о том, что уже в пути. Ждать долго его не пришлось. На порог студии ступил красивый длинноногий парень с роскошной шевелюрой. Бан даже залип слегка. Он усадил гостя на тот самый стул, оставляя его в ожидании. Просьба завести руки назад показалась странной, но Хван выполнил её, о чём сразу же пожалел. Верёвка больно коснулась его запястий, отдавала жжением от затягивающегося узла. — Какого хрена ты творишь? — в недоумении спросил Хёнджин, дёргая руками. — Сейчас же отпусти меня! — будто приказывал он. А Чан продолжал плести узлы по всему телу, наслаждаясь прекрасным зрелищем. В глазах художника читался страх. Дикий страх и непонимание всей ситуации. — Сейчас я сыграю тебе пару композиций, моя муза, — спокойно вторил Бан, завязывая последний узел и направляясь к пианино, усаживаясь за него и открывая крышку. Раздалась первая нота, что эхом ударилась о стены. Хёнджин кричал, молил отпустить его, но музыкант играл свою музыку, полностью в ней растворяясь. Ему нравилась симфония из его голоса и звуков клавишного инструмента. Они сливались воедино. Дарили наслаждение и какое-то странное умиротворение. Мелодия закончилась, утихли и крики. — Как тебе, моя муза? Я долго над этим работал, — довольно улыбаясь, уточнил Кристофер, разворачиваясь всем корпусом к Хёнджину. — Ты псих. Ты просто конченый псих! — уже на крик перешёл Хван, всё ещё дёргаясь в попытках освободиться. Чан двигался в сторону своей музы, любовно разглядывая её. Он наслаждался, впитывал в себя каждый момент. Парень достал откуда-то нож, который аккуратно поднёс к лицу Хёнджина, легонько проведя по нему. В чужих глазах читался испуг. Чужое тело дрожало. Он очертил лезвием линию губ, на которую безотрывно смотрел. Глаза скользнули по шеи вниз до мягких бёдер. — Эти губы должен был целовать только я, моя муза, — Чан смотрел в глаза напротив нечитаемым взглядом. — А ты посмел осквернить их каким-то жалким отродьем, — почти выплёвывая, сказал он, касаясь таких желанных губ. Хван сопротивлялся, пока не почувствовал холод металла на шее. Бан улыбнулся в поцелуй, когда перестал чувствовать сопротивление. — Так бы сразу. А теперь пройдём сыграем одну композицию вместе, — парень слегка сменил плетение верёвок, чтобы художник смог подняться и его кисти были спереди. — Ты хочешь, чтобы мы сели за пианино вместе? — голос Хёнджина дрожал. — Да, но не так, как ты думаешь, — ухмыльнулся Бан, стягивая штаны с художника, на что тот сразу же закричал. — Ну-ну, тише, — он избавил его от лишней одежды и повторил то же самое с собой, присаживаясь за пианино. Музыкант хлопнул по своим бёдрам. — Садись, — на подставке для нот красовался нож, что сразу же заставил Хвана подойти ближе и присесть на Кристофера. — Ох, глупая муза, надо сесть иначе, — искажённая улыбка расплылась по лицу Чана, когда он приподнял Хёнджина, а потом усадил на свой член. Чужое тело пронзила адская боль. Из глаз полились слёзы. Художник глотал это всё, кусая губы до крови. Он надеялся, что его потом отпустят, и он забудет об этом, как о страшном сне. По бёдрам спускались капли крови, внутри всё жгло. Чан обхватил чужие руки, укладывая кисти на клавиши, начиная играть что-то из нового репертуара, целуя и кусая Хёнджина за шею. Возле уха раздалось командное «Скачи на мне». Парень не мог сопротивляться, видя перед собой своё возможное орудие убийства. Он начал двигаться, сдерживая крики боли. Удовольствия здесь никакого. Но только для него. Кристофер получает его на полную, потому что раньше его муза даже за руку его не подержала, а сейчас он чувствует его всем телом. Ему хорошо, хоть одна часть мозга весь этот день кричит ему, что это не правильно, что он сумасшедший. Чан признаёт и отдаётся моменту. Лицо Хёнджина всё жжёт от слёз и стягивает от них же. Губы уже все искусаны, а крики и всхлипы больше не сдерживаются. Он послушно играет мелодию, что ему задают, но в какой-то момент ошибается. Движения чужого тела на секунду останавливаются. Парень уже думает, что всё закончилось, но его опрокидывают на пианино, в которое он теперь упирается руками, чтобы не упасть, и начинают вбиваться в его тело, больше его не жалея. — Чан! — Хван захлёбывается. — Прекрати! Мне больно! Чан не прекращает, даже когда чувствует, как чужое тело слабеет под ним и валиться от бессилия. Не прекращает, когда криков больше не слышно. Не прекращает, пока не кончает. Он получил, что хотел. Бан довольный выходит из Хёнджина, усаживает его на стул перед пианино и привязывает, а сам одевается, разминая шею и затёкшие мышцы. Из коморки достаётся какая-то канистра и жидкость из неё льётся прямо на клавишный инструмент. Запах горючего бьёт в нос. Музыкант напоследок целует любимые губы и уходит, бросая спичку на залитые клавиши. Пламя тут же вспыхивает, сердце неприятно колет, а голова раскалывается. Бан покидает помещение, даже не оборачиваясь. Пусть горит его любовь к чёрту.