Cпасение станет твоим наказанием

      — Ты начинаешь испытывать моё терпение, — Вознёсшаяся наклонила голову к плечу и окинула гостя холодным взглядом. — Снова передумал?       — Нет! — резко отозвался тот. Опустил голову повинно, вдохнул и выдохнул, будто неуверенный, имеет ли право вновь чего-то просить после того, как один раз уже отказался от помощи в последний момент. Но в глазах его полыхала непокорная решимость. — Прошу простить мою наглость, но я пришёл просить о другом.       — Многим не выпадает возможности высказать даже одну просьбу. Ты же надеешься, что я тебя выслушаю и помогу второй раз? — недоверчиво уточнила женщина. В глазах собеседника она легко различила отчаяние и страх отказа. А с ними и готовность пойти до конца. Заинтригованная, она махнула рукой и благосклонно кивнула. В улыбке, лёгшей на её губы, мелькнуло нечто хищное. — Я выслушаю твою просьбу.       — Тот человек, о котором я говорил в прошлый раз… он при смерти. По моей вине, — гость сжал руки в кулаки, потерянный, отчаянный.        В нём не осталось и следа от того, каким он был в прошлый визит: ни недоверчивого спокойствия, ни уверенности в себе. Всё в нём перевернулось с ног на голову: теперь он пришёл с беспокойным отчаянным доверием, совсем в себе разочарованный, но убеждённый в правильности своего желания. Ха.       — Если так хочешь жить, пилюли всё ещё могут помочь. Он умрёт, и тебя это не коснётся, — Вознёсшаяся поморщилась недовольно, досадливо. Она ведь успела поверить, что этот человек удивит её.       — Нет! — вновь крикнул мужчина, вскинув горящий взгляд. — Я не хочу этого, не хочу разрушать нашу связь! Я хочу, чтобы он жил. Не ради меня, но сам для себя. Он должен прожить долгую жизнь.       — Вот как? Кому же он должен? Судьба распорядилась так, но ты имеешь смелость думать, будто можешь в неё вмешаться? — тень интереса вернулась в холодный взгляд женщины, но она пока не позволила себе понадеяться на интересную историю. — И на что ты готов для этого пойти, герой? Жизнь свою отдашь? А золотое ядро — решишься его уничтожить?       — Я… отдам всё, что нужно, — гость решительно шагнул вперёд, открытый, дозволяющий. Если бы Вознёсшаяся только захотела, она могла бы вырвать сердце из его груди, вместе с золотым ядром. Забрать его вместе с жизнью.       — И как же зовут человека, удостоившегося таких метаний и таких жертв? — полюбопытствовала женщина, окинув его взглядом куда более заинтересованным, чем прежде. Редко ей встречались люди, готовые жертвовать собою ради других. И никогда — те, кто смел отказываться от её помощи, и потом прийти и просить помощи вновь.       — Шен. Его зовут Шен.       Вознёсшаяся коротко кивнула. Обладай её собеседник чуть большей проницательностью, он бы заметил холодную ярость в её взгляде, увидел бы сжатые до белизны пальцы, не обманулся бы доброжелательной улыбкой и лживо-тёплым голосом, пообещавшим помочь.       Но он был ослеплён надеждой. Он ничего не видел.

***

      Дверь зала с грохотом распахивается. Бессмертный нехотя отрывает взгляд от книги и смотрит на нарушителя его спокойствия. Мальчишка, юнец, даже не сформировавший ядро — и поди ж ты, дошёл! Значит, духом закалён, и желание его сильно.       Он высок и широкоплеч. Волосы тёмные в небрежный хвост собраны. Чёрные брови вразлёт, а глаза глубокие, синие, будто небо в солнечный день. Такой молодой и такой живой, с ямочками на щеках и лучиками морщинок в уголках глаз от самодовольной улыбки, такой заразительной и согревающей даже несмотря на задранный нос.       Мальчишка замирает посреди зала, а у Бессмертного в груди что-то просыпается, тянущей болью о себе напоминает. Тонкая нить вспыхивает ярко, возрождаясь будто из пепла, тянет ближе, будит воспоминания яркими вспышками.       Лицо его всегда другое. Черты, цвет волос, голос, походка и жесты — каждый раз новые. И лишь глаза — зеркало души — остаются неизменными. Всё такие же синие, чистые, прекрасные.       — Зачем пожаловал юный господин? — весело спрашивает Бессмертный, и глаза его вспыхивают золотыми искрами.       Мальчишка смотрит, как заворожённый, и так хочется прямо сейчас сгрести его в охапку, но нет, пока нельзя. Они уже проходили это, и правила давно выучены. Ошибки недопустимы, потому что чреваты новым витком десятилетий ожидания. Приходится оставаться на месте, улыбаться сдержанно и следить за словами и взглядом.       — Ты тот самый Бессмертный, что исполняет желания? — недоверчиво тянет юнец, окидывая собеседника оценивающим взглядом.       Не верит, должно быть: ещё бы, такой молодой мужчина, такой жизнерадостный, совсем не похож на умудрённого опытом старца, как говорят, замершего в шаге от вознесения. Бессмертному не важно, какие слухи разносит людская молва: просители, как и сотни лет назад, приходят к нему, и смотрят так же недоверчиво, а потом вываливают свои проблемы и глазеют недоверчиво, когда половина их бед решается простым разговором. Магия и чужое вмешательство переоценены, шутит он иногда, проводив очередного гостя, поражённого простотой решения.       — Мои силы весьма скромны, — Бессмертный разводит руками и наконец-то поднимается со своего кресла.       Багряные одежды струятся по фигуре, не пряча её статности. Подол лишь за малым не подметает пол, но выглядит опрятно. Вот такой — спокойный, уверенный в себе, с распущенными вопреки всем правилам волосами, он напоминает не почти вознёсшегося заклинателя, а скорее заблудившегося в человеческом мире духа, поражённого простыми человеческими горестями и решившего остаться помогать.       Мальчишка следит за ним взглядом недоверчиво, но позволяет приблизиться почти на расстояние вытянутой руки. Они одного роста, и его явно успокаивает, что не приходится задирать голову. Бессмертный осматривает его с, пожалуй, излишним вниманием, цепляясь взглядом то за сильные руки, спрятанные под широкими рукавами ханьфу, то за по-мальчишески тонкую талию. С особым тщанием разглядывает кисти рук с длинными мозолистыми пальцами, привыкшими к мечу. И улыбается солнечно, почти по-детски, вновь разрушая образ столетнего мудреца.       — Но я готов выслушать твою просьбу, — позволяет Бессмертный и смотрит с искренним интересом, так что юнец даже тушуется, отводя взгляд и переступая с ноги на ногу. — Постараюсь помочь.       — Я… потерял кое-что, — неуверенно бормочет, опустив голову. — Но я не знаю, что. Душа не на месте, сколько себя помню! А шаманка из соседней деревни наговорила всякого, что душа моя расколота, и части её разбросаны по миру, и чтобы обрести покой, я должен её собрать! Но как это так — душа расколота? И почему куски разбросаны, кто их раскидал? И если даже её и раскололи, то как же куски искать?       Он говорит так невинно, непосредственно, так по-детски, и Бессмертный не пытается сдержать широкой улыбки. Юнец на вид не так уж молод, лет двадцать ему, но говорит он так открыто, что кажется, будто ему не больше шестнадцати.       — Твоя душа цела, её нельзя разбить, — заверяет Бессмертный с улыбкой широкой, счастливой. Просьба почти всегда одна и та же, а вот про расколотую душу он слышит впервые. Глупость какая. Мальчишка щурится недовольно, но вместе с тем и без удивления. — Но ты и впрямь кое-что потерял. Я помогу найти, но ты должен дать мне кое-что взамен.       — Что? — насупившись, юнец смотрит исподлобья, цепляется рукой за свой простенький меч. Больше у него ничего, кажется, нет. Бессмертный только смотрит тепло, наклоняет голову к плечу и улыбается чуть смущённо.       — Поцелуй.       Гамма чувств на лице мальчишки стоит того, чтобы запечатлеть её на картине. Недоверие и смущение, возмущение и недовольство, страх и смятение. В конце концов, смущение ожидаемо побеждает, и он краснеет так сильно, что ещё чуть-чуть, и рухнет без чувств.       — Ты!.. Что за шутки?! Как можно так издеваться? — кричит он запальчиво, отступая, но лишь на шаг. Смотрит исподлобья, всё ещё не веря, что не ослышался, а Бессмертный только руками разводит.       Кто же виноват, что единственный способ вернуть всё на свои места — это поцелуй, да ещё и добровольный.       — Я не шучу. Только так я смогу тебе помочь. Лишь поцелуй — и больше я ничего с тебя не спрошу.       Красный до самой шеи, мальчишка топчется на месте и смотрит затравленно. Он не отказывается сразу, сомневается. Смотрит чуть иначе, оценивает совсем с других сторон, и всё раздумывает, позволят ли ему принципы. Они, как и глаза, остаются неизменными. Нелюбимого человека целовать нельзя.       — Я не могу тебя заставить, — Бессмертный разводит руками и улыбается неловко, печально. — Если твои убеждения не позволяют тебе, то так тому и быть. Но в таком случае…       — В щёку подойдёт? — бурчит мальчишка, перебивая. Смелости ему не занимать: даже если Бессмертный и ведёт себя так по-доброму, неужели совсем не боится разозлить? И это тоже так на него похоже, что даже если бы захотелось разозлиться, не вышло бы.       — Ох, нет. Такой поцелуй не считается, — теперь черёд Бессмертного смущаться. Они уже не раз проверяли. — Поцелуй должен быть в губы.       Он ждёт новой волны возмущения, споров и попыток предложить альтернативу. Но мальчишка удивляет его: вдруг срывается с места, подходит слишком близко, хватает за плечи почти грубо и впивается губами в губы. Резко и порывисто, будто боясь передумать. Видимо, чувство пустоты угнетало слишком сильно и долго, чтобы размениваться на упёртость.       Бессмертный замирает в его руках, а после — сдаётся, льнёт ближе, послушно открывает рот, позволяя чужому языку скользнуть внутрь. «Так далеко заходить было не обязательно», — мысленно хмыкает он, не сопротивляясь.       Поцелуй, напористый и чужеродный, длится несколько мгновений. А потом всё меняется. Стальная хватка на плечах смягчается, сильные натруженные тренировками руки скользят дальше, обнимают за спину, прижимают тело к телу — бережно, нежно, но крепко, по-собственнически. Напряжённые губы смягчаются, и не терзают больше чужие, но касаются мягко и осторожно. Языки сплетаются в танце, и поцелуй-обязательство превращается в поцелуй-воссоединение, голодный и жаждущий.       И вот уже посреди зала стоят не Бессмертный и путник, ищущий помощи, — но два любящих человека, и сердца их бьются в едином ритме.       Мальчишка, ещё недавно краснеющий и спешащий, лениво прикусывает чужую губу, отрывается на мгновение, чтобы вдохнуть немного воздуха, и снова припасть к податливым губам. Руки его скользят по чужой спине, одна поднимается вверх, чтобы запутаться пальцами в длинных чёрных волосах. И нет больше юношеских сомнений, есть лишь безумная, зрелая нежность, граничащая с жадностью, мешающая оторваться, выпустить из рук. А тонкая нить, соединяющая души, крепчает, становится толще и прочнее.       — С возвращением, братец Гай. Ты снова нашёл меня, — улыбается Бессмертный, когда юноша, некогда старейшина Муан, всё-таки отстраняется от его губ, чтобы осыпать поцелуями любимое, такое знакомое лицо. Подставляется под прикосновения, льнёт всё ближе, будто изголодавшийся по ласке кот.       — Всегда, Шен, — отрывисто шепчет Муан, заглядывая тому в глаза. — Я всегда найду тебя.       Он сильнее прижимает Шена к себе, путаясь в складках алого одеяния. Утыкается носом в шею, задевает губами белую кожу, и боится прикрыть глаза. Бессмертный обнимает его крепче, так что телу, обычному, человеческому, становится больно, но Муан не жалуется. Он знает, как долго его ждали, и знает, как тяжело насытиться после долгой разлуки. Ему-то проще, он почти всё время до новой встречи не помнит, кого именно потерял, а вот его Шен проживает каждый день, каждое мгновение в ожидании встречи, точно зная и помня, по ком тоскует сердце.       — В этот раз ты справился быстрее, — радостно делится Шен, плавясь под ласковыми прикосновениями. Гладит по стремительно выцветающим волосам: это не та сияющая белизна, которой так гордился Муан в своей далёкой первой жизни. Это седина всех прожитых душой лет. Но если не думать об этом, если забыть, что лицо и тело его снова поменялись, можно поверить, что всё стало как раньше. — Всего двадцать лет прошло.       «Всего». Два десятилетия ожидания кажутся не столь уж долгим сроком, когда живёшь сотни лет. Но Муан живёт иначе. Он провёл столько жизней бок о бок с Шеном, столько раз был вынужден оставлять его, увядая и умирая, неспособный сформировать золотое ядро, несмотря на все старания, и он знает, знает, как долго порой приходится ждать его любимому человеку. Как долго он остаётся в одиночестве, развлекая себя помощью путникам, прося взамен лишь разносить новость о нём, чтобы упростить Муану поиски… Ведь даже с этой помощью иногда он задерживается, являясь в это место на излёте своей человеческой жизни, и времени у них остаётся так мало…       — О чём ты опять задумался? — Шен ласково улыбается, обнимает ладонями его лицо и целует нежно, трётся носом о нос, смеётся звонко и счастливо.       Он научился ценить эти моменты. Он такой сильный, такой стойкий. Он своими глазами видел смерть любимого человека: от старости, от болезней, от проклятий, от чужого оружия. Он раз за разом проходил через невыносимую боль, но всё ещё улыбается так солнечно… Муан до безумия любит его за это. И до безумия ненавидит проклятую Ми Лу, обрёкшую их на такую жизнь.       Не в силах лгать, он хватает Шена за руку, целует его ладонь и прижимает её к своей щеке.       — Я думаю о том, что в этот раз у меня есть шанс… у этого тела есть потенциал! Я смогу сформировать золотое ядро, и больше не оставлю тебя. И эта бесконечная игра в прятки закончится.       Солнечная улыбка ломается, и в глазах Шена стынет тоска. Они пробовали, много раз пробовали в самом начале, раз за разом терпя неудачу. Надежда столько раз обращалась прахом, что поверить сейчас, понадеяться, очень страшно. Но он видит в синих глазах такую уверенность, что не решается спорить.       — Давай обсудим это позже. Сейчас мы, наконец, встретились, и я не хочу думать ни о чём другом.       Взяв Муана за руку, Шен разворачивается и ведёт его в любимую комнатку с жаровней и чайником, так сильно похожую на его гостиную в давно сгинувшем Чёрном замке. Он сжимает ладонь любимого человека — возможно, слишком сильно, но это простительно. Он слишком сильно скучал, и совсем не хочет сейчас отпускать его.       Они решат ещё много вопросов — потом. Прямо сейчас они будут наслаждаться компанией друг друга.       «Твоё спасение станет твоим наказанием», — обещала Вознёсшаяся, взваливая на него свою ношу. Но даже она не знала, что наказание можно обратить на пользу, а связанные души будут тянуться друг к другу так сильно, что смогут воссоединяться раз за разом.