про семью и дом

      вульфвуд устал. устал носить тяжеленный крест за спиной, устал таскаться за ураганом, устал перетаскивать ноги в куче песка бесконечной пустыни, устал вдыхать тяжелый металлический воздух, что обжигал лёгкие похлеще сигарет, устал бояться за его и свою жизнь, устал быть все время настороже, устал лишний раз цепляться взглядом за крыши и переулки, ожидая увидеть там бандитов, нацеленных на голову вэша. устал быть священником-террористом, который на самом деле был создан наполовину искусственно, наполовину насильно, против его воли, который на самом деле являлся самой, что ни на есть, машиной для убийств, для которой важно было лишь достижение поставленной цели, неважно, какими способами, в рамки допустимой жестокости никто не загоняет. вульфвуд устал быть вульфвудом.       и когда вульфвуд устает, когда ган-хо-ганс распадается, когда око михаила прекращает свое существование, когда все становится хорошо, вульфвуд уходит. он растворяется, исчезает. вопрос, на долго ли? полностью ли? навсегда ли? однако конкретно сейчас думать об этих вопросах совсем не хочется, потому что когда вульфвуд устает и уходит, то николас идет домой. николас идет домой, в свой детский дом, в свое детство, у которого разбиты коленки, ссадины на щеке, синяки на руках и пыльные штанины на вырост. у которого воспитательные нравоучения о вреде всякой бяки, тихий час, во время которого никто на самом деле не спит, а играет в импровизированного «крокодила» со своей кровати, и визги детей вокруг, когда нашли огромного жука. николас идет домой. и впервые он идет не один.       вэш очень сильно нервничает, когда смуглая и шершавая ладонь, что щекочет его бледную, хватает его и с усмешкой тащит его в сторону приюта. николас идет и впервые улыбается почти всю дорогу. возможно, даже дышит свободнее и чаще, предвкушая. вэш видит перед собой нового человека, точнее, ребенка, который словно после длинного, последнего в году учебного дня возвращается домой, а впереди каникулы в долгие три месяца, что по итогу пронесутся за три дня, но никто об этом сейчас переживать не станет. черные, словно густая смоль, волосы сейчас взъерошены на затылке больше обычного, напоминая шипастые ветви боярышника и его листья с бахромой. тот его никогда не видел, может, даже и не слышал, если только в выживших книжках детской библиотеки упоминания об этом растении не сохранились. ник идет слишком быстро, широкими шагами, все время чуть ли не роняя свой крест за спиной, что таскал уже по привычке. даже заплетался в собственных ногах, из-за чего вэш, пытающийся осторожно идти позади, несколько раз врезался в него, терял равновесие и падал сверху. но вместо ожидаемого ворчания он слышал хриплый, бархатный смешок и видел золотой песок в темных волосах, что оседали блестящей пыльцой. кое-как встав и завидев родной дом, николас срывается, держит чужую руку крепче и бежит, что есть мочи, смеясь все громче. в тот момент вэшу показалось, что николас смеялся так звонко и искренне, что даже темные солнечные очки не смогли не пропустить его искры из глаз.       перед самим зданием они остановились. николас долго рассматривал его, задирая голову кверху и стоя прямо перед воротами во двор, как когда-то давно в детстве. ничего не изменилось. разве только небо стало ярче и синее, а песчаный камень сильнее выцвел и местами осыпался, даруя стенам мандалы из ветвистых трещин. николас дома. он прикрывает глаза и счастливо улыбается, дыша глубоко, полной грудью, не боясь растянуть раны на груди, просто потому что и теперь их нет. и он надеется, что не будет. все-таки, воздух здесь другой, легче и свежее. теплее.       когда они заходят за ворота во двор, дети играли в чехарду, а тетушка мелони развешивала белье неподалеку. удивительно, но ощущение, будто время здесь застыло, ведь как не вернешься сюда, а здесь всегда кипела самая простая, беззаботная жизнь, со своими бытовыми проблемами. здесь не нужно было переживать о вопросах спасения мира, здесь не нужно было читать священные писания, здесь не нужно было изматывать себя до полусмерти тренировками, в погоне за невозможным идеалом. смотря на такую картину, вэш поначалу обрадовался, что хотя бы здесь люди живут чуть спокойнее, чем где-либо. здесь если и знают про вэша урагана, даже если в курсе его «злодеяний», никто к нему не придерется, только если с расспросами о его бесконечном путешествии.       мелони, что стояла с тазом в руках, видит темную, но знакомую фигуру на другом конце двора и с грохотом роняет вышеупомянутый чугунный таз. дети разом остановились, смотря то на тетушку, то на двоих новоприбывших. и в этой тишине был отчётливо слышен женский шёпот, что с придыханием молвил имя — николас.. — та кинулась к нему наперерез всем замершим в непонятках детям на шею и словно повисла на ней, одной рукой обвивая шею, а другой, еле доставая до загривка, сжимала мягко волосы, — вернулся..       николасу пришлось чуток нагнуться ниже, чтобы прижаться к женщине, которую он считал своей матерью. он вдыхал старый запах хлопка ее рубашки, перемешанным с пылью и жареной картошкой, которую она готовила им на ужин. спустя пару мгновений они начали медленно покачиваться, словно через секунды начнут кружиться в ленивом, медленном вальсе.       люди отпрянули друг от друга, когда послышался визг ребенка, что признал в мужчине их старшего братика. и этот крик был как призыв к сплочению. — ну что, здаров, бандиты! — николас в привычной манере чуть присел, раскрывая руки для еще одних, более широких, объятий, когда дети с визгом и клокочущим смехом с разбегу валились прямо на него, сбивая того с ног на пыльную землю. николас широко улыбался и смеялся им в ответ, позабыв о своем ворчании на грязную одежду, измазюканную теперь в песке. тетушка мелони еще пыталась как-то усмирить детский пыл, но сама находилась слезами радости, когда наблюдала воссоединение их семьи. именно семьи, никак иначе.       вэш стоит поодаль и невольно вспоминает слова николаса, что когда тот ему сказал:       «улыбайся. тебе идет эта улыбка»       вэш стоит поодаль и невольно думает, что Николасу тоже стоит почаще искренне улыбаться, да так, чтобы уголки рта доставали до ушей. Николасу идет его хрипловатый, но звонкий смех, что приятно щекочет под кожей. однако страх все же сковывал его тело. может, ему стоило уйти? оставить их наедине? а не будет ли он здесь лишним? вдруг он мешает своим ярким существованием, за счет своих специфичных вкусов и яркого плаща? а как его примут? а примут ли вообще? а что, если дети все же его испугаются? поток вопросов, что заполняли думы блондина прервал чужой голос и щекочущий под кожей смешок — слышь, ёж, долго шваброй в углу стоять будешь? иди разгребай этих чертят, сейчас мяч гонять будем, — перед ним стоял николас. именно николас, никто другой. николас, у которого разбиты коленки, ссадины на щеке, синяки на руках и пыльные штанины на вырост. у которого детство было коротким, если не миг, со шприцами, галлюцинациями и неясной речью про вероисповедание. но в то же время у которого было детство, что запомнилось пусть и небольшим количеством и временем, а лишь моментами и обрывками, но с сопровождением смеха, колокольчиков на завтрак, обед и ужин и самыми красивыми и мелодичными колыбельными. перед ним стоял николас. самый настоящий ребенок, что наконец-то нашел свою семью.       а перед николасом стоял вэш. вэш, что наконец-то нашел свой дом, из которого тому не придётся убегать. потому что если бежать и придется, то «дом» побежит следом за ним не раздумывая. потому что дом вэша — николас.