Душевное равновесие

***

Одна фраза может вывести из равновесия. И сломать тоже может лишь один неприятный взгляд. Чуя знал это не по личному опыту, сугубо наитию книг, фильмов или других людей. Но при этом понимал это так же ясно, как то ощущение на кончиках пальцев и жжение в висках, проявлявшееся, стоило только активировать способность. Его самого вывести из состояния покоя было нелегко. Практически каждую секунду своего существования он был подобен металлическому шару между двумя магнитами. Захочешь – не выдернешь. Прям как в физике. А физику Накахара знал отлично, на все двести из ста. И точно так же знал, как обычно развивается сценарий после того момента, когда кто-то всё таки вытаскивает шар его душевного равновесия из состояния покоя. Сначала причина, зачастую материальный обидчик, получает кулаком под подбородок. Затем коленом в бок или живот, куда-нибудь под условную печень. Добить можно усилием гравитации по спине, а в довесок плюнуть в рожу поверженного противника. И это не он, Чуя Накахара, такой жестокий, бесчеловечный и не знающий пощады. Это жизнь такая. Доставалось зачастую только людям. К вещам Накахара относился бережливо, в конце концов, посуда не виновата в твоих проблемах, так нахуй ее бить тогда? Да и денег жалко. Однако, при условии, что вывести его из равновесия было тяжело, находился умелец, который мог делать это практически ежечасно. –Чу-уя, тут шоколад лежал, он ведь был ничей? –Чу-уя, знаешь, твою шляпу совершенно случайно занесло на помойку –Чу-уя, а на сколько ты вырос за этот год? Дай угадаю, на миллиметр. Само по себе это обращение, с тянущимся серединным звуком, произнесенное в концентрированно раздражающей манере, с первых секунд выводило его на конфликт. Гордость слегка страдала, несмотря на то, что он всегда находился с ответом, зачастую в устной форме, ведь на самом деле, марать руки Чуя не любил. Добивало то, что метился Осаму всегда на больное. Паршивая гнида. Самолюбие Накахары могло бы пошатываться от его выходок каждый день, ведь они же чёртов дуэт. Но он обрел к такому некую устойчивость. Во-первых, потому что растрачивать силы на такого ублюдка не хотелось. Во-вторых, его самооценка была гораздо более высокого уровня, чем тот, по которому регулярно бил Дазай. Отвечал колко по привычке. Чтоб не расслаблялся и не думал, что ему любая гадость с рук и языка сойдёт. Да и иногда увидеть тень задетого достоинства суицидника было приятным. Считайте, у них такой новый язык выстроенный на оскорблениях. Взаимопонимание, хули. И в этом не было ничего странного. Чуя не нравится Дазаю, Дазай не нравится Чуе, так зачем играть в это ослиное упорство и свинячью вежливость? Я работаю с тобой только из-за необходимости – фраза, которую понимали они оба в равной степени. Единственное, что нравилось Накахаре в их общении, было отсутствие обязательств. Не, ответить грубостью на грубость – это святое и неприкосновенное. Но вот от всех остальных формальностей и вежливостей они друг друга, спасибо Боже, освободили. Если тебя что-то не устраивает, скажи, но учитывай, что ради одного тебя меняться я не буду. И даже наоборот сделаю. В итоге, даже при наличии факта присутствия Дазая Осаму в его жизни, Чуя может сказать, что вывести его из себя почти нереально. Это и было бы априори невозможно, если бы не одна маленькая плешивая деталь, даже не деталь – ситуация, благодаря которой всё шло крахом. И весь ужас заключался в том, что в последнее время она повторялась всё чаще. Причиной тому была работа. Не, в мафии было нормально, даже неплохо, Накахара не жалуется. Прибыльно, да и деться особо некуда. Большое разнообразие деятельности: от перевозки наркоты до убийств и подстрекательств. Условно понимающее и принимающее начальство. А главное – малое количество любых ограничений. Вот только после некоторых заданий, например, особо тяжелых, кропотливых зачисток или просто активации Порчи, они с Дазаем выматывались настолько, что их взаимодействие становилось, гм... странным даже для них двоих.

***

–Эй, ты что, умер? Переваливаясь на другой бок, ведь самому тоже нехило прилетело, Осаму несколько раз тыкает пальцем в чужую щеку, оттененную землей и струйкой крови. На удивление, мягко. –Э-эй, слизняк Дело начинает принимать скверный оборот. Мори не будет на него с объятиями бросаться, если выяснится, что напарник помер. Дазай усилием воли перемещает руку на чужое плечо, принимаясь встряхивать рыжего, распластавшегося на земле вниз лицом. –Ты хоть представляешь, насколько дорого мне обойдутся твои похороны? –Отъебись... Судя по страдальческому стону-выдоху, очнулся. Осаму выдыхает не без доли успокоения и устремляет взгляд вперед. От них тянется след их разрыхленной земли: когда он решил дезактивировать Порчу, схватившись за рыжего в прыжке, их с Накахарой по инерции утащило вперед. Он пропахал землю ногами, а напарник носом. Откинув голову, Дазай практически умиротворенно вздыхает. Едкий горелый запах, эти идиоты пытались в них стрелять, оседающая после побоища пыль, щекочущая ноздри и амбре свежей крови. Отлично, он умудрился разбить губу. А еще приторный, тянущийся откуда то из-за границы города, цветочный запах. Неужели, уже зацвела вишня? –Ненавижу тебя Чуя приподнимает голову, и Сатана готов перекрестится, когда понимает, каких усилий ему это стоит. Отлично, тело отказывается функционировать, просто волшебно. Прежде чем он сможет поднять руку или ногу пройдет еще пара часов. И это при условии, что из-за непредусмотрительности Дазая он не сломал себе какое-нибудь условное предплечье, как это было в прошлый раз. Земля на вкус омерзительна, особенно, когда смешивается с собственной кровью хуй пойми откуда льющейся. Кажется, из носа. В таком случае, зубы наверняка целы, и ради одного этого факта стоит помолится. Чуя смеряет расплывающийся силуэт Осаму взглядом, полным ненависти. Он бы уебал, только сил нет совсем. Кто в здравом уме будет хвататься за тело в состоянии полета, так еще и тормозить. Костям в его переносице можно было бы сказать "прости-прощай", если бы не регенерационная составляющая способности. Левый глаз либо залеплен землей, либо заплыл из-за гематомы. Правый видит расплывчато. Сюрпризы в виде прекращения функционирования каких еще конечностей и органов ждут его в ближайшем будущем? –О, хоть в чем то мы сходимся Осаму с радостным выражением лица приподнимается, будто бы озаряясь каким-то благоговением. Но тут же падает назад, до кучи кидая руку на спину Накахары. Тот извивается, в попытках скинуть лишний груз и осыпает напарника взглядом, в котором вся его бурная матная речь превосходно читается. –До дома отсюда поближе, чем до метафорического эротического органа, куда ты телепатически предлагаешь мне отправится У него еще есть силы выудить откуда-то из закромов блядский сотовый и открыть навигатор. Чуя готов зубами скрести от подобной несправедливости. Почему подонкам всегда меньше достается? Наконец при помощи чудовищного усилия воли, ему удается скинуть чужую руку с себя и до кучи попытаться вмазать по солнечному сплетению кулаком. Однако, поднятая конечности просто обессиленно падает на чужое тело. –Это даже... малясь мило Осаму непонимающе смотрит вниз, на упавшую на тело ладонь. Рыжий издает нечто, напоминающее раздраженный стон. Маленькая копия в его голове хочет придушить, а лучше как следует вломить этому придурку, который абсолютно наглым образом сейчас выводит его из душевного равновесия, ведь признавать некие положительные черты друг друга в понятие нормального в их взаимоотношениях не входит. –Надеюсь ты нарочно, ведь тащить до комнаты я тебя не собираюсь Чуя со всей дури сжимает ткань, надеясь зацепить кожу и поворачивает пальцы скручивающим движением. Ранки на лице начинает щипать от грязи. Блядь, если они будут так лежать еще хотя бы пару секунд, он уволится нахер. –Ладно-ладно, понял, отпусти Дазай верещит, пиная воздух, и отталкивает от себя чужую ладонь. Симулянт хренов. Ну и срать, зато действенно. Его размытые очертания в зоне видимости вскоре пропадают, а сверху что-то обхватывает посреди пояса и тянет на себя. –Я не пойму: ты вот вроде мелкий, а тяжелый, как слон Дазай без особых усилий закидывает его на плечо, придерживая одной рукой. Сам кое-как поднимается, но от подобной нелегкой ноши не отнекивается. То ли вину свою понимает, то ли еще чего. Накахару сейчас вообще не ебет. Главное, что чужая шея и затылок оказываются в опасно-безопасной близости от его лица. И он роняет голову в них, расслабляя шею, и даже не хочет забивать сознание тем, что подобное поведение в их нормы, опять же, входить не должно. От бинтов слегка пахнет потом, и Накахара бы обязательно сморщился и выдал какую-нибудь из своих фирменных гадостей, вот только сил нет. А еще шея пахнет чем-то вроде кофе и дешевых цитрусов, шампунь у него что ли такой. Совершенно дурацкий запах. А самое дурацкое в нем: ощущение безопасности. Чуя его такое не выбирал, и уж точно не хотел. Но оно есть. Внезапный приступ расслабления накатывает каждый раз, стоив его почувствовать, втянуть носом, оставить где-то там, на подкорке. И Накахара даже знает ему, такому неправильному, обоснование. Он не любит рамки и ограничения, а вот контроль уважает. Особенно, контроль над собой и своей жизнью. А он, будем честны, теряется, стоит только выпустить Порчу на полную катушку. И на него накатывает паника, ведь сука, контроль при этом не просто теряется, он всецело растворяется в потоке хаоса, и Чуя и малейшего сведения о том, где у этого всего пиздеца истоки находятся, не имеет. А еще страшнее то, что его существование и дальнейшая судьба при этом полностью ложится на плечи Осаму, от которого можно буквально чего угодно ожидать. Чуя не стал бы с той же степенью доверять самому себе, с какой вверяется Дазаю каждый раз, когда снимает перчатки ради активации способности. И что самое ужасное – его доверие ещё не было подорвано. Оттуда и резко ухающее сердце при каждом его касании, оттуда и лишний повод для раздражения: хули ты, сука, таким правильным сразу становишься. Оттуда и чувство спокойствия и безопасности, потому что Накахара по-другому не может и не умеет. Когда Осаму возвращает ему контроль над телом после очередного приступа хаоса, чувствовать себя в его руках первые несколько минут как-то по-другому просто нереально. Чуя откровенно не признает Дазая, но вот открытия, совершенные вместе с ним – вполне. И первое из них: для того, чтобы понимать друг друга, чтобы доверять хоть немного друг другу, им не нужно разговаривать, не нужно просить или прикривать. Простой взгляд в зрачки, и ничего больше. И так поймешь, придурок, много чести. А еще Чуя понимает, что подобное не про всех. Понимание без слов, серьезно? Что за дешевая романтическая хуйня? Но признать, что в подобные моменты это о них, – вот непосильная задача. И Чуя по привычке сквозь зубы протягивает: "Только попробуй урони меня", а на деле знает, что нет, не уронит. Будучи измотанным и усталым настолько, что ноги еле шелестят, и за это спасибо, до куда-нибудь уж дотащит. Если они и падали после подобного среди улицы, то всегда вдвоем. Второе открытие: усталость сближает. Она – вполне доступный момент для других открытий. Только уставшие и измотанные, они могут переползать от стенки к стенке в обнимку: Накахара слезает с чужих плеч, когда к ногам возвращается мало-мальская чувствительность и когда чувствует, что еще немного, и они поцелуются с асфальтом. Мозг отключается и конечности еле двигаются, еще бы. В таком состоянии доползти до какой-нибудь комнаты уже победа. Какая разница, чьей. Они не удосуживаются даже побурчать каких-нибудь гадостей друг про друга на пороге. Комната достаточно просторная: есть диван и кровать. Комната, кажется, Осаму. Чуя не смотрит, Чуе абсолютно поебать. Кровать шире, а диван ближе к двери. Выбор очевиден. Они оба падают на диван, с идеальной, практически, синхронностью. Где чья рука, под чьей ногой чье бедро, чьи волосы кому лезут в лицо – кристаллическое безразличие. На диване полнейший хаос и бардак двух тел. Осаму в порыве отчаяния тянется к пледу, Чуя подталкивает его со спины и отвечает громкой молчаливой благодарностью. Они засыпают так, умудряясь не двигаться, не мешая друг другу, не в первый раз. Сохраняя хрупкий баланс, но позволяя конечностям неметь и расплавляться по дивану. Чуе все предельно понятно про себя: туловище просто не хочет двигаться. Осаму, зачастую беспокойный и ерзающий, явно прилагает немало усилий, чтоб это хрупкое и теплое между ними не нарушать. На диван они едва помещаются, голова Накахары каким-то образом оказывается на чужом плече, а руки Осаму у него поперек туловища. И ноги в согнутом положении, максимально прижатом, ведь он лежит у края и вот-вот свалится. Превратится во что-то четырехрукое, двухголовое, теплое и безопасное на удивление легко. Настолько, что ему иногда страшно. Потому что Осаму греет не хуже печки. И неравномерный стук его сердца успокаивает лучше медитаций и легкой, сыгранной на пианино музыки. И лицо у него не отягощено не мыслями, не идиотскими масками, с достаточно узкими глазами и вытянутым носом, его даже можно обозвать красивым. Волосы жесткие, непонятно как свалявшиеся, щекочут лицо, но Накахара не может сказать, что ему от этого противно. Они могут позволить себе смотреть друг на друга, разглядывать лица или глаза, или чего похуже, губы, прежде чем отрубятся. Чую успокаивает темнота в его зрачках и теплая ладонь на спине, да и не только это. Он вырубается зачастую первым, зарываясь носом либо в чужие волосы, либо утыкаясь в подушку. Всё возвращается назад спустя пару часов, когда кто-то просыпается. Первое время они лежат неподвижно, вновь бурав друг друга взглядами. Затем Осаму осмеливается шевельнуться, Чуя начинает бурчать на то, что чужие волосы противно лезут в рожу, руки мешают, чужая нога давит на свою и та затекла. В конце концов, обычно все заканчивается визгами на подобие: "Это вообще моя комната, так что съебался быстро". Обычно. Но сегодня всё слегка по-другому. Накахара уже минут двадцать слушает чужое сопение, изучая узор венок на чужих веках и строя паутину волос взглядом, а этот придурок всё никак не проснется. У него самого начинает противно ныть каждый миллиметр тела, особенно колени и локти, а еще переносица и ладони. На спине покоится чужая нога и рука, и будить его первые пару секунд кажется не такой уж хорошей затеей и Чуя не хочет думать, согласно какой конкретно причине он делает подобный вывод. Он с осторожностью кошки выпутывается из капкана чужих рук, валится на пол. Поднимается, в последний, как ему кажется, раз, оглядывает силуэт Осаму. Тот сонно разлепляет глаза, моргает, щурится и хмурится. Поднимает руку, обхватывает поперек бедер и обнимающим движением тянет к себе. –Пялишься уже полчаса Пока Чуя только приподнимает брови, никак не реагируя на подобный жест. Сам еще не до конца очухался, да и солнце лишь недавно перекатилось за видимый предел горизонта и теперь греет линолеум сквозь занавески. Осаму пока не включил мыслительный процесс и не поставил котелок на огонь, поэтому просто тянется за теплом, жмется, льнет макушкой и закрывает глаза. –Куда поперся то? Ложись-спи. Рано еще –В душ Желание язвить и обзываться пока не осело в душе. Дазай пока не обернулся своей полноразмерной копией со всеми страхами, ужасами и минусами. Пока он просто сонный шестнадцатилетний угловатый подросток, котолотый-резатый, прям как раны от ножа, хотя сам больше похож на выстрел пистолета. Пока Чуя рядом с ним побитый рыжий парнишка, которому еще предстоит вырасти и чего-то там понять, но позднее. –Я с тобой –В душ со мной? Чуя на всякий случай переспрашивает. Осаму откидывает плед, пару секунд лежит просто так, пытаясь заставить тело функционировать. Затем сбрасывает по одной ноги на пол, поднимается, утягивая покрывало за собой и набрасывая на плечи. Падает на Накахару, цепляясь руками за плечи, и, посапывающие, утыкается в стык плеча и шеи. –Ты не охуел часом? У Чуи голова потихоньку начинает функционировать, и в рамки разумного совместное мытье не входит. Осаму мотает головой из стороны в сторону, не желая отлипать. Накахара стукнул бы его по рукам, или по башке дурной, но, вот незадача, силы по прежнему не вернулись. –Свари лучше кофе, если заняться нечем –Да ну-у Осаму строит щенячьи глазки. Чуя наступает ему на ногу, со всей силы надавив пяткой на носок. Он начинает идти к ванной, но Дазай все не отлипает. И бить его не хочется. Завязывается словесная перепалка, не без этого. К счастью для Накахары, ближней комнатой оказалась та, что принадлежит ему, и это дает некоторые свои преимущества. –И почему это ты первый пойдешь? Дазай выпрямляется, выставляет одну ногу вперед, носком вверх, и упирает руки в бока. Плед покоится на шее и плечах, как пиджак. Хитро и слегка по блядски щурится, будто чувствует свое непонятно откуда взявшееся превосходство. –Потому что это моя квартира, и потому что по твоей вине я земли наелся Накахара свое уступать не станет. Сцена до больного комичная: крохотная ванная, душевая кабина напротив, полуприкрытая, и они, друг напротив друга. Чуя всего в одних трусах: спать в одежде отстойно, даже когда с ног валишься. Дазай умудрился остаться в рубашке и в носках, помимо бинтов. –Я нес тебя почти всю дорогу. Моя старушка-поясница этого не выдержала Парирует Осаму, для показательности хватаясь за ручку двери душевой. –Да ты меня как дрова тащил. И вообще, ты в одежде ещё Рыжий дергает вторую ручку на себя и поднимает глаза, с вызовом пялясь в чужое лицо. –Я твой гость, а гостю надо уступа-ать Дазай опять в идиотской манере растягивает гласные в словах, и заходит в душевую, открывая вторую створку двери. –И вообще, я уже внутри –Ах ты гнида, а ну съебался быстро! Чуя взрывается, запрыгивая внутрь и хватая Осаму за руки. Тот, гаденько хихикая, нажимает на кран, отстраняясь к задней стенке. Накахара с шипением жмурится, попадая под неожиданный душ. Через пару секунд бросает злобный взгляд в сторону напарника, снимает лейку душа и направляет тому в лицо. Душевая кабинка заполняется криками и пищанием. Где-то в стороне остаются рубашка, носки и прочие принадлежности гардероба. Никто не хочет уступать, и в итоге оба остаются. Стоят бок о бок отмывая раны. Чуя громко фыркает, подставляя лицо под напор воды. Дазай вновь начинает шипеть и матюкаться: места ему, видите ли, мало. Получает от Накахары подзатыльник и выползает, волоча за собой слегка ущемленное чувство собственного достоинства. –Кофе не получишь! –А вот и больно надо! Завтракать вдвоем – тоже обыденность. Готовкой и уборкой заниматься не нравится никому, поэтому первым к посуде приползает более голодный, ну а уж если взялся, готовь на двоих. Убирает хозяин квартиры, ведь второму кристаллически на состояние чужого жилища наплевать. Накахара приходит на кухню на запах тостов спустя минут десять-пятнадцать, с обработанными болячками и в домашних растянутых вещах. Осаму практически съедает его сэндвич, но чувство "жалости к слизнякам", как он это называет, одерживает вверх. Спустя несколько минут они уже сидят по разные стороны стола и спорят насчет нового обновления на консоли, поедая каждый свою долю завтрака. И солнце уже полноправно выбивается сквозь занавески, рассеиваясь по чужому лицу. И Чуя думает, что пожалуй, то, как Осаму выводит его из душевного равновесия приводит скорее к спокойствию и определенному порядку, нежели чем к хаосу. Просто порядок этот у них особый, свой. Но это вовсе не означает, что его стоит менять.