Воспитательные меры

      Руслана жизнь не жалеет. Бьет хлыстом по бледным щекам, щекочет сердце цыганскими иглами, прожигая раскаленным металлом мышцы до жженной субстанции, облизывает пятки горящим факелом.       Руслан людей не жалеет. Выплескивает свой яд, сочащийся с языка, режет уши близких и любимых кинжалами слов, наслаждаясь чужим замешательством и гневом.       Красноярск отдается в руки любого человека, но не отдает ни части себя никому. Он, словно подвластный своему Енисею, так же горит, не замерзает под чужими холодными взглядами.       Он — искры от только что сверкнувшей спички, ждущие свою лужу бензина. Разводы топлива Руслан нашел еще пару столетий назад в глазах Юры, к несчастью для того.       Юра — комок агрессии, все выпады Енисейского принимает до боли остро. Каждое слово рассматривает под лупой, заключая для себя: личное оскорбление.       Он — темная материя, сжирающая любой признак света своими глазами-черными-дырами за считанные секунды. И красное солнце с зеленой травой сумеет поглотить, даже не поперхнется. Поглотил же. Все те же пресловутые «пару столетий назад».       Татищева игры Руслана до колик заебали. Застряли поперек горла рыбной костью. И чужая наглая ухмылка вызывает в потухшем сердце только холод. Что-то на знакомом языке. Что-то, что их объединяло всегда.       Сколько бы Руслана не били по голове кочергой, он все равно не понимает устройства мирной жизни. Ласковые руки он кусает, а чужую правду из наждачки ест на завтрак, приправляя перцем. Про таких, как он, говорят — тяжелый случай, браться не стоит. Провальная идея, которую следует рубить на корню.       Сибирский округ еще никогда так сильно не жалел, что нельзя сдать этого негодяя в детский дом. Или выписать ему билетик в одну сторону на нары. Пожизненно.       С недавних пор Татищев погряз в собственных проблемах настолько, что видеть и слышать дурацкие шутки и подъебы Енисейского перестал. А потом вошел во вкус, слизывая удовлетворение с губ, когда огонек самодовольства в зеленых глазах угасал.       А потом ему стало интересно: что же варится в этом котелке теперь? Осталось ли что-то знакомое в Руслане? Есть ли смысл лезть в паутину чужих мыслей, если в этой кутерьме запросто можно заблудиться и умереть?       В последнее время судьба натравливала их по рабочим вопросам, заставляя биться лбами друг о друга чаще, чем черное небо затягивало своей безысходностью города.       Каждый раз исход был одинаковым: нападки Руслана, безэмоциональные глаза напротив, немая истерика и честная победа.       Может, Руслан не безнадежен, а остальные рано сдались? Всего-то нужно найти правильный подход к диковинному зверю, запастись железными перчатками и беречь лицо от острых когтей и зубов.       И Юра этот подход помнил. Усовершенствовал в голове, все дожидаясь, когда учение можно перетрансформировать в практическое применение.       Руслан давится разочарованием. Единственное развлечение меркнет в жалких попытках вывести бешеного челябинского пса из себя. Пес становится уравновешенным и покладистым, намордник валяется в углу конуры, а взгляд омрачается только ему известной мудростью. Будто говорит: «что с того идиота возьмешь?».       Он словно что-то задумал.       И голове пульсирует только одно желание — докопаться до истины. Юрка-то парень глупый и ведомый, с чего бы таким замысловатым идеям формироваться в его черепной коробке? Точно с ума сошел. А Руслан — рыцарь доблестный, обязательно его лично перекует смирительной рубашкой и усадит на электрический стул.       И кто бы знал, что их взаимное желание распутать клубок чужих мыслей нугой перетечет во что-то невозможное?       Во что-то, что начинается тремя часами ночи, прокуренным насквозь клубом и разбавленным алкоголем.       Во что-то, что продолжается токсичными выпадками Енисейского, грозным взглядом Татищева, тонной слов, пропитанных ненавистью.       Во что-то, что заканчивается разбитой губой Руслана и босыми ногами по асфальту от клуба-такси-дома. Холодно, октябрь морозит жилы, оставляет ледяной поцелуй на лбу. А где-то возле родного подъезда стоит Юра, издевательски поддев пальцами обувь, которую Руслан скинул в попытках танцевать на барной стойке. И потерял. Ну, так он думал.       — Охладил пыл?       Руслан резво вырывает кеды, промерзлыми стопами заныривая в пристанище.       — Д-да пошел ты.       Стучит зубами то ли от холода, то ли от гнева. Его игры перехватили чужие цепкие пальцы. Никогда нельзя недооценивать врага. Даже если у него в голове вместо мозга пробка от шампанского.       — Я-то, может, и пойду. Вот только ты бы о своих ногах переживал лучше.       В тусклом свете фонарных столбов птичкой мелькнула подожженная сигарета. Руслан с ноткой обиды проследил, как она мазнула по чужим губам. В голове сформировалась мысль, которую Руслан побоялся выпускать наружу.       — А то ненароком за твой дрянной характер их и вырвут.       — Тебе-то что?..       Руслан смотрит вслед чужой спине и чувствует вновь вспыхнувший интерес. Трясется от холода, и видит, что чужая олимпийка лежит на лавочке как дар. Мол, бери, свое испытание на вечер ты вытерпел, вот тебе пряник.       Руслан комкает вещь в руках и отправляет ее в мусорный бак. До боли знакомый запах оседает на пальцах, каждую клеточку жалит током. Руслан это чувство в себе старательно усмиряет.       Юра лаконично и доходчиво при каждой встрече намекает: рожу свою не суй, я ее и отгрызть смогу, и другим жизнь не порть — захлебнешься в своей желчи.       Енисейский не появляется на общих собраниях. Не засирает рабочие чаты новыми тиктоками, издевательствами над Максимом или Московским. И его молчаливое отсутствие громче майской грозы, думает Юра.       Он по себе знает, как тяжело собрать себя по кускам, когда небо перманентно затянуто. Когда дышать становится физически больно, невозможно. Руслан к режиму черного неба был устойчив не так сильно, как он.       Казалось бы, оставь его разлагаться в своей квартире, радуйся, что он — больше не твоя проблема, станцуй потом на его могиле. Ну, метафоричной, конечно, бессмертие все-таки.       А Юрка не может.       Появляется в самый пик его персональной ломки, смотрит своими жадными глазищами. Хозяйничает в чужих апартаментах, кидает куртку на пол гостиной и ставит чайник на кухне.       Волосы Руслана растрепаны, концы словно вымокли в чернилах. Изумрудные глаза на фоне потемневших век казались единственным живым составляющим лица.       Юра крепко держит его голову обеими руками, прожигая чёрными глазами в душе Руслана ещё одну необъятную дыру. Руслан часто дышит, брыкается, глаза наливаются злобой, агрессией, он буквально горит и утягивает за собой сотни жизней.       А Юра спокойно смотрит. И этот взгляд словно вытягивает из нутра Руслана горечь и дым.       Он успокаивается, и только тогда стальная хватка, которая, оказывается, все время держала его в узде, ослабевает. Руслан чувствует, как необъяснимо становится легче дышать.       Приступ сходит на нет, Руслан обмякает в чужих руках. Город медленно начинает дышать вместе с плавными движениями грудной клетки Енисейского.       Татищев укладывает его обессиленное тело на черные простыни, укутывая по самые уши. Руслан молча смотрит в потолок, а взгляд не выражает ни единой эмоции. Юра не привык видеть его таким.       Чайник на кухне давно остыл, квартира погрузилась в темноту и надоевшую ушам Татищева тишину. Пора возвращаться домой.       — Не уходи…       Юра развернулся на тихий шелест чужих губ, затерявшийся в одеяле. Руслан уже погрузился в царство снов, изредка вздымая грудь в коротких вдохах. Показалось ли?..       Татищев грузно вздыхает и садится на противоположный край кровати, наблюдая за расслабленным лицом напротив. Он думает, что Руслан вполне сносный, когда молчит. Но такой…неестественный.       Юра вспоминает то время, когда никого красивее Красноярска не видел.       Вспоминает, как яркий свет горит в алых прядях, разбавляя этот мрачный мир. Мир конкретно одного человека уж точно.       Вспоминает, как воды Енисея ласкают щиколотки, а губы Красноярска — его собственные. Болтливый Красноярск, улыбчивый, такой молодой и наивный. Беззаботное время, когда они проводили так много мгновений вместе, по нелепой случайности встретившись однажды.       Вспоминает, как позже колол Енисейского грубыми словами, мудреными, услышанными из уст Даниса. То была незабываемая лекция о том, кто же такие «пидоры» и чем же они угнетают сущность бытия. Со всей неправильностью положения Юра смирился быстро, почти одномоментно вычеркивая Руслана из привычного потока жизни.       Аккуратно касается потусклевших кончиков волос Руслана, отдергивая руку, как от огня. Но тот мирно спит, не обращая внимания на чужую рефлексию.       Они просыпаются в квартире Руслана в гробовой тишине. Юра думает, что отвратительно проебался, когда затеял всю эту суету по перевоспитанию. И жёстко влип, чувствуя свое сердце больным и снова проснувшимся. Татищев безмолвно бежит из Красноярска, оставляя красное солнце Сибири в одиночестве.       А потом Руслан вымещает накопившуюся боль и отчаяние на любом предмете, который движется. А если тот вдруг не захочет — двигает самостоятельно и срывается пуще прежнего. И плевать, какие угрозы ему говорил какой-то там уральский город.       Больше всего достается бедному Омску, чьи выходки Енисейского стали уже рутиной жизни. Как сказать «доброе утро» и отправиться в путешествие за чашечкой кофе.       Новосибирск думает, что им всем пора немного выдохнуть и успокоиться. Сдать отчеты, как следует повеселиться с остальными субъектами этой прекрасной необъятной страны. Небольшой очередной тимбилдинг.       Юра приглашение принимает не сразу. Думает так неприлично долго, что Екатеринбург отвечает Коле за него: да, уральские в полном составе будут, нет, мы не учиним какую-нибудь хуйню, ох, это вот лучше вы держите своего Енисейского на привязи.       А самого колотит от противоречивости. Лучше бы он и дальше огрызался с Русланом и делал вид, что зеленые едкие глаза ему противнее болотных жаб.       Они пересекаются взглядами, цепляются друг за друга и с треском ломаются.       От количества выпитого, у Руслана напрочь срывает крышу. Максим уходит так далеко, как только может, чтобы не попасть под горячую руку. А знал бы малыш, как глубоко похуй сейчас Руслану на него.       В центре его вселенной сейчас была только смоляная башка с кучей нерешенных проблем прошлого. И, кажется, настоящего.       Руслан до сих пор помнит горечь обиды, когда такой близкий и родной человек ставит щиты, возводит целую крепость против чужого сердца, открытого и вывернутого наизнанку ради него.       — Ну, трус. Что молчишь? Рот от хуев слипся?       Казалось, что даже музыка перестала долбить барабанные перепонки. Коля прикрыл глаза рукой, даже не стараясь скрыть, что стыдится выходок Енисейского. Костя оторвался от беседы с коллегами, оценивая ситуацию. Говорил же, что Руслана надо сажать на цепь — не прогадал.       Юра подошел к Енисейскому, хоть и сохранил между ними достаточную дистанцию.       — Ты отравляешь жизнь не только нам, Руслан. Ты травишь себя изнутри.       Руслан со звоном разбивает рокс об пол, ухмыляясь своей пираньей улыбкой. Подойти ближе к ненавистному уральскому ублюдку мешают руки Ангарского, так некстати оказавшиеся на собственных предплечьях.       — Угадаешь, кто в этом виноват?       Костя встал около Татищева, заключая: идея воссоединения — говно, музыка днище, все перепили и пора бы по койкам. Юра на то лишь мотает головой. Этот вечер должен быть испорчен только для двоих.       И вытягивает последний козырь из рукава. Единственное, что осталось у него, чтобы утихомирить этого зверя в глазах напротив.       — Прости меня.       Руслан открывает рот, чтобы ответить, но задыхается чужими словами. Так больно и одновременно хорошо, до раздирающего непонятно. Он ожидал всего, но только не сожаления в глазах напротив.       Дугар смотрит с восхищением, как Руслан замолкает и размякает. Но уже готовит кулак на случай, если его дорогого товарища хоть пальцем тронут. Но Руслан лишь смотрит в Юркины угольки, понимая, что больше не выдержит так.       Скидывает со своих плеч руки Дугара и удаляется под шепот коллег. Музыка снова долбит, но опять не перекрывает мыслей. Ни своих, ни чужих.       Енисейский находится на улице, продрогшими пальцами зажигая непонятно какую по счету сигарету. Юра прислоняется к шершавой стене спиной, чувствуя дрожь чужого тела своим плечом.       Снова их съедает звенящая тишина и мрачный холод, переместившийся из сердец прямиком на улицы Новосибирска.       — У тебя с Иркутском такие хорошие отношения. Дугар сильно переживает, — первым завлекает Татищев, выискивая по карманам сигареты.       Сдавшись, перехватывает из чужих губ только что подожженную. Руслан на это лишь фыркает, но новую не достает. Голова и так порядком едет.       Руслан хочет съязвить: да, лучше, чем у тебя с Аней.       Их так давно развело по разным дорогам, но почему-то все еще не отпускает это фантомное чувство — а что, если бы?..       Красноярск не понимает, почему из всех городов на него имеет влияние только он? Может, потому что Юра никогда не церемонился с ним? Видел под всей дымкой напыщенности и эгоцентризма только настоящее нутро Руслана?       С Дугаром ему было легче. Он укрывал уютными объятиями своих мыслей, держал на плаву красную голову мягко, подкладывая руки под шею. Кто же знал, что Руслан больше не понимает доброты. С Татищевым как-то…эффективнее.       — Тебя не касается, — лишь выдыхает Руслан, ведь это правда.       Юра ударяет стену рядом, но не Руслана, хотя так хочется съездить костяшками по этой наглой смазливой физиономии. Руслан на эту мгновенную ярость не реагирует никак: только смотрит пустым взглядом куда-то сквозь собеседника.       Бушующий огонь в Юркиных глазах меркнет так же быстро, как и вспыхивает. Он последний раз затягивается и тушит сигарету подошвой.       — Я знаю, что не должен был тогда рвать так резко. Это…моя…       Затерявшиеся «ошибка, оплошность, вина» витают где-то между их лицами. «Я знаю, что проебался» оседает у обоих на глазном дне. Тишина застревает у обоих в перепонках.       От былой нежности осталась только фраза, теперь-то эта граница досады с легким шлейфом мазохизма. Руслан ощущает каждой клеткой, как к берегам его души надвигается пиздец.       Всего становится слишком много: и пепла, и сажи в черных глазах, и шума улицы. Он не выдерживает натиска и уходит, так и оставив что-то важное в недосказанности чужого сердца. А свое сердце топчет грязной подошвой так же, как Юрка сигарету.       Руслан получает нагоняй от Новосибирска. Коля искренне в красках обрисовывает, какая картина ждет Красноярск, если сегодня он не примет Уралова в лучших традициях Сибири. Как наказание за проступок. Не потому, что Коле нужно срочно ехать, совсем не потому.       А Енисейскому глубоко до дна, что там щебечет малыш. Чувствует себя он так, будто выжрал целую тонну транквилизаторов.       Новосибирск встречает Татищева холодным ветром. Он не чувствует себя в безопасности от зеленых глаз, находясь за семьсот километров от Руслана. В промерзшем вечере он отчетливо чувствует тиски пальцев Енисейского на своей шее, хоть считает это бредом и навязчивой галлюцинацией.       На топот, ворвавшийся в офис Коли, Руслан не поднимает глаз. На отъебись раскладывает важные документы, вверх тормашками впихивая их в многострадальную помятую папку.       — Коля тебе тут хуеву тучу документов на подпись передал. Не знаю, что в них такого, что нельзя было просто по почте, да и меня оно не ебет...       — Привет.       Руслан замирает, не в силах повернуться. Медленно сквозь зубы выдыхает воздух, сдерживаясь от агрессивного рыка, клокочущего где-то над диафрагмой. Судьба решила написать в его жизни очередной анекдот?       — Изменился голос у тебя за месяц, конечно, Уралов.       Юрка лишь грустно усмехается.       — У Кости дела в Питере. Неотложные. Я все с собой заберу.       Руслан соскребает документы, которые еще не успел примять папкой, со стола и свое чувство достоинства с пола. Поворачивается, чувствуя, как привычный мир вокруг него останавливается.       Сколько бы времени не прошло, сколько бы обиды не было вложено в его душу, он как верный цепной пес трепещет перед видом Татищева. Как бы сильно ему хотелось убить это чувство глубоко в душе, где он давно похоронил все хорошее и светлое, что было в нем.       Руслан делает несколько шагов вперед, кидая в грудь Юры документы. Закусывает щеку изнутри до боли, когда Юра немигающим взглядом вцепляется в него на пару секунд, будто ждет чего-то. Шумно выдыхает чему-то своему в голове и уходит.       И только у двери его нагоняет тихий голос, разрезанный усмешкой:       — Неужели ты совсем не скучал?       Юра долго молчит, будто его связки свело спазмом. Руслан истолковывает молчание по-своему.       — У меня в отеле есть виски. До обратного рейса успеем выпить.       Номер в отеле, забронированный на имя Руслана, встречает их свежестью кондиционера для белья и мрачной пустотой, вылитой из души Енисейского прямиком на комнату.       Руслан все так же молча вытаскивает что-то приближенное к закускам, виски, стаканы, когда слышит тихий шепот рядом с собой. Оборачивается через плечо, прислушиваясь.       — Скучал. Только старательно это в себе давил.       Стаканы со звоном падают из ослабевших пальцев на пушистый ковер, когда теплые ладони Юры ложатся на чужие плечи, аккуратно притягивая к себе. Руслан впервые за долгое время ощущает, как грудная клетка освобождается от булыжников. Делает первый глубокий вдох и растворяется в чужом запахе.       Он чувствует мягкие волны Енисея под своими ногами, летнее солнце, теряющееся в его волосах, слышит то самое пение сизых чаек вдалеке.       Он чувствует сильные руки на своей талии, еле уловимый запах пшеницы чужих волос, теплые губы на своих.       Он чувствует…       Они непроизвольно тянутся друг к другу, и Руслан оттаивает, как только Юра приоткрывает губы в немом приглашении. Когда их губы соприкасаются, все чувствуется в три раза сильнее. Это как взрыв фейерверков где-то в подсознании Руслана. Сердце невольно проворачивает кульбит, застревая в глотке. Руслан отстраняется лишь для того, чтобы не задохнуться совсем.       — Разрешишь мне разбить Данису морду?       Юрка лишь смеется, зарываясь носом в чужие волосы. Снова целует, видимо, надеясь таким образом выбить из Красноярска всю его природную дурь.       А потом вся злоба словно растворяется за парой душевных разговоров. Руслан больше не ждёт удара плетью, чтобы отхватить лакомый пряник. Он сам рвётся навстречу, ломается, чувствуя, как поводок в чужих руках трещит, не стягивая больше его хрупкую шею.       И снова тянется к нему, не ожидая издевок и препирательств. Как в старые добрые. «Пару столетий назад».       Губы у Татищева все такие же мягкие, хоть уже и не сладкие, пропитанные никотином. Но это не мешает Руслану наслаждаться ими, как в первый раз. Поцелуй тянется нугой, время словно замораживается, преподнося им подарок — нахождение друг с другом в вечности.       Одежда остается где-то за рамками кровати, где-то за рамками недозволенного. Руслан тянется навстречу, выгибается послушным зверем, млея от томной ласки рук, по которым так сильно скучал.       Голова едет, а может, это и вовсе комната кружится. Когда белое тело Енисейского съедает чёрный бархат простыней, Юра думает только о том, какой Руслан красивый. Все такой же, даже лучше…       Руки до боли сжимают чужое тело, переплетающееся с собственным. На подкорке остается только спокойствие, никакой боли и одиночества.       Номер отеля бережно хранит в своей безопасности тихий шепот и шумное дыхание. Руслан тонет в сладостных стонах, хватается за волосы Татищева, как за спасительный круг. Его шея цветет то ли от перепитого алкоголя, то ли от багровых меток Юры.       Мерный ритм сплетенных тел и душ задают новый темп сердцебиению. Руслан теряется в собственном сознании, выходя наружу только тогда, когда ему предоставляют новый поцелуй, не отравленный ядом прошлого.       Юра шепчет что-то глупое ему на ухо, заставляя быть здесь, сейчас, рядом с ним. Руслан царапает нежную бледную кожу спины Татищева, стараясь быть ближе.       По коже бежит целый табун мурашек, руки живут своей жизнью, словно ошалелые. Трогают везде, где могут прикоснуться. Словно компенсируя каждое прикосновение, отобранное из прошлой жизни.       Руслан готов вечно ломаться под натиском чужих слов, только если эти губы будут потом его так нежно и трепетно целовать. Руслана плавит от одного жаркого взгляда, которым Юра его окидывает. Он снова в ловушке чужих глаз.       Комната, кажется, горит так же, как распаленная кожа обоих. Руслан выпускает из груди последний громкий стон и растворяется в неге удовольствия. Татищев тихо шепчет его имя на ухо, держа обоих в этой реальности.       Руслан засыпает на груди Татищева, утомленный и такой спокойный. Юра не спит — не может оторвать взгляда, чувствуя свое сердце тихим и наполненным. Оба рейса до дома он все равно проебал.       Он наблюдает, как ранние лучи солнца теряются в чужих волосах. Таких же огненных и горячих. Словно лесные пожары. Только вот сгорело дотла сердце Руслана, а не облик. Но Юра чувствует, что все можно исправить: высадить новые зеленые деревья, убрать пожухлую листву вместе со старыми воспоминаниями, очистить душу Руслана от копоти.       Ему впервые за долгое время не нужно и не хочется бежать. Ни от Руслана, ни от своих чувств.