Годен до

— Вы старший брат Бай Хэ? От Укуна пахнет мускусным одеколоном и терпким, маслянистым — чайным. Макак впервые его видит, хотя Бай Хэ уже давно ходит в школу. Ему не дашь больше двадцати пяти, хотя Макак знает, как никто другой, что внешность обманчива. — Да, мистер Сунь Укун. — Выглядите молодо, — усмешка. — Я уже студент. Мне девятнадцать в этом году. Укун кажется удивлённым и Макак искренне старается не искать в этом двойного смысла. Он слишком дорогой, слишком недоступный и слишком. Слишком. — Мне двадцать семь. Ох, он ещё старше. Они идут к ресторану. Макак впервые в дорогих заведениях, но Укун даже не смотрит на меню, делая заказ на двоих. — Получается вам ещё нельзя алкоголь? — Я рассчитывал, что мы просто поговорим насчёт Бай Хэ. Это же не свидание в конце концов, — Макак улыбается, надеясь, что это в ресторане так душно. И его щёки не сливаются с карминным отливом дорогих светильников. И снова та усмешка. В горле пересыхает — Макак почти инстинктивно берёт протянутый бокал вина. — Никто не узнает. Макак не уверен, чему посвящена фраза. Как не был уверен, почему они не могли встретиться в школе, чтобы поговорить о Бай Хэ. Он топит все вопросы в горько-сладком вине. Макак не может вспомнить, что они обсуждали после третьего бокала и цены. Даже то, что ели не сохранилось в голове, ведь когда принесли счёт, Укун оплатил сам. — Бай Хэ очень милая девочка. Я удивлён, что вы растите её саму. Вам не сложно? Они стоят на улице. Ветер почти вынес запах Укуна с дорогих одежд. И всё-таки он слишком богат для обычного учителя начальных классов. — Сложно. Отвечает Макак, видя как щёлкает золотая зажигалка с узором женщины и Укун ртом втягивает дым сигарет. — Тогда не забывайте хоть иногда отдыхать. Вы выглядите устало. Он протягивает пачку, вытянув ловкостью одну. Макак смотрит на длинные пальцы сжатой руки и золотое кольцо на одном. Ох. Разведён. Макак прикрывает рот рукой, высказывая жестом, что не курит. В горле и без того болезненно встал ком. — Хотя бы попробуйте. Хорошее сочетание вкуса. Макак поднимает взгляд. Золотые глаза так близко и рука дрожит, когда наглые пальцы другого отрывают её от губ. Жар дыма касается их. Персик и манго. Макак втягивает носом воздух и прикрывает глаза. Губы Укуна слаще сигарет. Его горький язык скользит в рот. Салон машины душно пропах смешанными ароматами. Укун лежит под Макаком. Вечерний кремовый костюм смялся — Макак пальцами изучает каждую дорогую складку и лезет под него, цепляя рубашку. Кожа Укуна горячая, почти обжигающая. — Можно? — Шепчет Макак. Укун улыбается в поцелуй — томный, терпкий. Его губы шершавые, грубые и рыжая бородка щекочет лицо. — Да, — Макак задыхается в жаре его рта. Пуговицы не поддаются пальцам. Макак медленно снимает одну за другой, оголяя тело в веснушках — неизящное, взрослое и ребристое — неидеальное. — В… вау, — он срывает последнюю пуговицу. У Макака ещё молодые изгибы и рельеф мышц. У него лицо распарено желанием и краснеет в тёмном свете тонированных окон. У Укуна — только мягкая улыбка и пьяное желание в зрачках янтарных глаз. — Вы прекрасны, — Макак давится приглушенными всхлипами дрожащего голоса — своего. — И это неправильно. Всё, что сейчас происходит неправильно. И то, как тянется Укун, языком слизывая с обнаженных ключиц дрожь. А затем мечет шею клыками. — Всё хорошо, — его руки ложатся на щёки и губы трутся об висок. Укун целует веко, опускаясь до носа. — Вы строги, мистер Сунь Укун. — Я всё-таки учитель. Смешок давится в изгибе губ. Макак теряется в запретном и жарком происходящего. Стонет, когда руки другого ниже и Укун седлает колени. Между его бёдер блядски горячо. Вся совесть Макака сгорает — он трётся до ломких всхлипов. И первого нескладного стона с губ напротив. Укун не звучит мягко — в нём нет подросткового изящества. Но сдерживаемые, едва слышны хриплые вдохи — сладкие, трепещущие юное сердце Макака. — Я не могу больше терпеть. Макак входит неторопливо. Внутри влажно от смазки и туго от прижатых ног. Укун специально не разводит — другой с трудом держится. Макак проникает глубже. Укун хрипит в шею — толчок за толчком, очерчивает шею руками. — Мистер Сунь Укун… вы великолепны. Макак замирает глазами — размытым взглядом на приоткрытых губах, на редких морщинах под голубой подводкой глаз и на небрежном румянце. Волосы Укуна взъерошены, шея искусана — он выглядит невообразимо. Слишком доступно, слишком желанно. — Медленно. Вот так. Укун знает, как надо. Его тело не содрогается от лёгких ласк, но дрожит в объятиях, когда он движется сам. Руки Макака обводят тонкую талию. И он прикрывает глаза — перед глазами нега и в нос ударяет дорогой запах их тел — смешанный, нескладный — кружит голову. Укун закуривает сигарету, когда всё закончено. Сидит на сиденье в помятой рубашке и брюках, выдыхая дым из открытой двери. — Бай Хэ писала в сочинении, что хочет на море, — вспоминает он. У Макака слипшиеся волосы, и он глотает воду от душного жара. На теле небрежно накинутая наспех одежда, но он всё равно поднимается и следует за Укуном по пустынной дороге. Он — в кроссовках, Укун — босиком. И на улице ещё день, что морщит лицо и спадает на фигуру напротив именно так, как должно быть. Укун выдыхает дым. — Давайте съездим туда когда-нибудь? — Спрашивает Макак и молодой голос дрожит, щёки краснеют. Укун не раздумывает над ответом. И снова — усмешка. — Да, конечно. Давайте.