say that again i did't quite hear ya

Говорят, нас заведомо влечет опасность. Тянет к тому, что может нас попросту убить. Нас будоражит ощущение адреналина. Нам нравится находиться на волоске от «еще немного и ты труп». Нам нравится брать на слабо судьбу, играя с огнем. Ведь нет ничего острее и лучше чувства, когда ты все же поддался своим внезапным желаниям и шагнул в клетку к тигру, прыгнул с того обрыва в дикий океан, разогнался до двух сотен на спидометре на ночной трассе, впервые выкурил косяк, пока родителей нет дома. Чувствуешь себя живым в моменты, когда можешь погибнуть за секунду. Хосоку никогда не было интересно, каково это. Он старался всегда быть в относительной безопасности. Он пил так, чтобы помнить весь вечер. Курил только дорогие сигареты. Не ввязывался в сомнительные авантюры. Не спал с теми, кого знает меньше недели. Чон Хосок предпочитал ходить привычными маршрутами и не вляпываться в приключения. А потом он увидел его. В первый день в университете в курилке — пересеклись взглядами, пока тот сидел на перевернутом ящике, прикладывая к разбитым острым коленкам носовой платок. Раны свежие, чуть пыльные, сетка ссадин на коже с запекшейся кровью. Резинка белых носков перепачкана в пыли, там же пара бордовых разводов, у тяжелых черных берцев сбиты носы. Хосок пялиться не любил. Но чувствовал, как внутри от одного взгляда на него все горит. Потому что на нем блядская клетчатая юбка, дай бог прикрывающая середину бедра, на нем свитшот растянутый и огромный, такой старый и потертый, а еще кожаная куртка с парой прожженных сигаретами дыр. У него волосы черные длинные и спутанные, вьющиеся на концах, брови широкие. Он хмурился и что-то бубнил себе под нос, зажав сигарету зубами, размазывая кровавые подтеки по худым ногам. — Эй, — Чон дернулся, когда он обратился к нему, вперив взгляд раскосых глаз в растерянные хосоковы, — есть платок, детка? И зажигалка. Свою просрал где-то. От этого голоса хотелось скрыться. Чтобы позорно не заскулить от очевидной чужой властности. Незнакомый парень с разбитыми в хлам острыми коленками мог насмешливо кинуть «Место» и, о, поверьте, Чон Хосок бы тут же сел у его ног, как чертов послушный пес. — Д-да. Да, конечно, — Хосок протянул пачку бумажных платков и отцовскую «Зиппо», сглатывая, неловко зарываясь пальцами в белоснежные волосы. — Спасибо, детка, — сам Дьявол в чертовой теннисной юбке усмехнулся так, что Хосоку стало жарко. Захотелось снять с себя дурацкую толстовку и пару раз глотнуть свежего воздуха полной грудью, лишь бы этот давящий жар ушел. Жгло до самых кончиков пальцев, когда он прикуривал, спешно затягиваясь, стараясь не смотреть на парня, сидящего уже более расслабленно, откинувшегося на кирпичную стену, выдыхающего дым через приоткрытые покусанные губы. Хосок не особо задумывался, что делает, когда вытаскивал из рюкзака пачку пластырей, открывая один за другим под чужим заинтересованным взглядом. — Это… Я подумал тебе понадобится. — Как мило с твоей стороны. Острые коленки в разноцветных пластырях, перепачканные в крови новой навязчивой фантазией въелись в уставший мозг. Мин Юнги с того момента, в принципе, хосоковы мысли не покидал. Его образ всегда маячил где-то на периферии сознания ярким пятном. О Юнги невозможно было не думать. Юнги невозможно было забыть. Он учился на два курса старше, на свободных искусствах, свободно говорил на английском, курил классические терпкие «Мальборо», а еще ему было категорически насрать на мнение окружавших его людей. Мин Юнги одевался как хотел, говорил, что хотел и делал тоже, что ему вздумается. Он не был наглым ублюдком, не начинал конфликты первым, но бросался на обидчиков словно бешеный пес, рыча и разрывая глотки, ты только дай повод. У Хосока в памяти отпечатался момент с вечеринки в конце осени — ночь, все та же курилка, пробирающий до костей холодный ветер, и Юнги, сплевывающий на асфальт, широко улыбающийся кровавыми деснами. Ему тогда разбили нос. Отделался малым, зато Юсан с экономического потащился в больницу со сломанным ребром. Если бы не Намджун, эти двое убили бы друг друга. После первой встречи в курилке, где Юнги, к дальнейшему удивлению Чона, был совсем один, Мин появлялся в университете почти всегда в компании Намджуна, Тэхена и Чонгука. С этими тремя Хосок познакомился случайно. Чон первую встречу забыть не мог. Но пытался. Помнил досконально, как искал туалет на той чертовой вечеринке. Нашел. Распахнул дверь смежной ванной, даже не постучав. Хосок там так и замер, глядя на характерно спущенные по заднице джинсы Ким Тэхена и черные широко распахнутые нечитаемые глаза, выглядывающие из-за кимова плеча. Хосок спешно покинул ванную, плотно закрыв за собой дверь, когда до ушей донеслось хриплое «Блять, котенок, ты так сжимаешься, я сейчас кончу». Сложно было поверить, что мрачная машина для убийств, обвешанная пирсингом и вечно маячавшая где-то на периферии, сверля злобным взглядом всех и каждого, называемая Чон Чонгуком, и была этим чертовым котенком. Ким тоже особого доверия не внушал. Хосоку он казался скользким типом — по кимовой широкой улыбке и лениво прикрытым глазам никогда нельзя было понять, о чем он думает. Зато он сам — прекрасно отличал каждое твое действие, хищно следя с наглой сытой усмешкой, ненавязчиво флиртуя, пока в голове продумывал, как свернет тебе шею голыми руками, если ты ему наскучишь. Кима все безоговорочно любили. И так же безоговорочно очевидно боялись, как боятся неизвестного хищника — никогда не знаешь, что он решит выкинуть. А Намджун… Среди них всех казался самым адекватным. Он всегда оказывался там, где нужно и когда нужно. Вечно следовал за Юнги мрачной тенью, молчаливо отгоняя от Мина потенциальных зачинщиков. Он был не особо разговорчивым, но довольно славным — они с Хосоком иногда могли перекинуться парочкой слов на общих парах, но на этом соприкосновения Чона с узким кругом доверенных лиц Мин Юнги заканчивались. Хосок сплетни не любил, но столько раз невольно слышал в коридорах и аудиториях едкие перешептывания со звучным «Мин Юнги» в начале. О Юнги всегда ходило много слухов. «Мин Юнги в старшей школе воткнул однокласснику в глаз палочки для еды» «Мин Юнги поджег дом своего бывшего» «Мин Юнги из богатой семьи, поэтому ублюдку все сходит с рук» «Мин Юнги ебется со своими дружками, давая пускать себя по кругу» «Если подкинуть Мин Юнги пару тысяч вон, он даст трахнуть свой рот в курилке за кампусом» Хосок во все это дерьмо, предсказуемо, не верил. Особенно после того, как увидел, как Юнги, присев на корточки перед рыдающей первокурсницей, по привычке зажав сигарету между зубов, мягко разговаривал с ней в курилке, говоря, что профессор Кан тупой обмудок, и, если ей нужно, они вместе могут сходить в деканат и разобраться с оскорблениями старого хрыча в ее адрес. Хосок так сильно, блять, был поражен. И, кажется, влюблен. А еще верил только своим глазам. Мин Юнги был все еще самым отбитым, но самым добрым парнем на свете. Он был противоречивым настолько, насколько возможно. Но не то чтобы, это не привлекало. Юнги был потертой кожанкой, хрустом подошвы по разбитому стеклу, улыбкой через боль, едким дымом от сигарет, утробным рыком до хрипа, сбитыми коленями и стертыми ладонями. Юнги был невообразимо прекрасен и настолько же пиздецки опасен для одного Чон Хосока — мальчика-хорошиста с менеджмента, мечтающего о мире во всем мире и счастливо проживающего свою славную маленькую жизнь. Хосок отчетливо понимал, что Юнги просто не для него. Юнги клал на мнение большинства, мог прийти в университет в юбке, мог в рваных джинсах, глаза свои лисьи подводил темным карандашом исправно, а на его пальцах всегда было по несколько тонких колец, выгодно подчеркивающих сбитые к черту костяшки. Юнги знали все, но при этом его не знал никто — для всех перед «Мин Юнги» всегда шло емкое «сука». Без этого никак. Юнги часто язык за щеку толкал задумчиво, оглядывал забитые коридоры скучающим и пресным взглядом. Но когда замечал знакомую белую макушку у какой-нибудь аудитории, всегда чуть щурился, незаметно улыбаясь уголком рта, кивая. Хосок часто себя ловил на том, что переглядывается с Юнги через весь коридор, как в чертовых фильмах — толпа движется, и только для них двоих время замерло. Взгляд глаза в глаза и насмешливое миново «Привет, детка». Хосок не сразу осознал, что Юнги на него смотрит тоже. Что в лисьих глазах эмоции те же, просто под огромным слоем льда. Что Мину тоже хочется до сорванного голоса и отпечатков чужих рук на крупно дрожащих от разрядки бедрах. Юнги был пантерой — выжидал, затаившись в тени, глаз не спуская со своей жертвы. В такие моменты, когда Юнги все же подходил к нему, у Хосока предательски спирало дыхание. От одного взгляда на Мин Юнги становилось дурно. Чон природу своих чувств не понимал, не знал, что с этим делать. Мин Юнги — навязчивая сладкая фантазия, которой не суждено попасть в его руки. А так хочется. Хочется перед Мином на колени и преданным псом снизу вверх смотреть, ожидая команды. Чтобы Юнги снисходительно руку протянул, потрепав по волосам, а потом пальцами впился и потянул так сильно, чтобы до болезненного скулежа. Чтобы приправил это ласковым «Хороший мальчик» и врезал по лицу за любое мелкое неповиновение. Вместе с помешательством на Мин Юнги пришли и неожиданно открытые для себя кинки. Хосоку, вообще-то, не нравилось ничего сверх — обычные позы, простые поцелуи. Да, он был довольно тактильным, ему было важно касаться партнера, но… Но он впервые кончил в душе, обхватив собственный член и думая о том, как было бы славно, придуши Мин Юнги его своими охуенными жилистыми руками. Хосоку думалось, что он, на самом деле, был бы совсем не против подчиниться. Побыть послушным для одного конкретного человека. Только для него. От себя становилось немного страшно. Но так жутко любопытно, куда еще его заведет неожиданный краш на парня, о котором ему стоит забыть. Его интерес к миновой персоне, видимо, был довольно очевидным для тех, кто проводил с Чоном больше пяти минут. Сокджин и Чимин, с которыми Чон подружился в первую неделю, жадные взгляды Юнги на новом друге заметили сразу. Ответные просяще преданные — спустя пару дней. — Он мутный тип, Хоби-я. Я бы… не советовал думать о том, о чем ты думаешь, — Чимин неопределенно ведет рукой в воздухе, поджимая губы. «О, поверь, Чимин, если бы я мог, я бы прекратил думать о нем.» Чимина здесь тоже знали все — председатель совета обучающихся был самым радушным человеком во всем чертовом универе. И ровно настолько же по-своему мутным. Хосока, видимо, к таким тянуло. — Я вообще не советовал бы тебе приближаться к этой своре, — Джин хмыкает, кивая, поднимая тяжелый взгляд на столик в углу столовой, откуда Тэхен, положив руку на крепкие чонгуковы плечи, неотрывно следил за Кимом, с какой-то дрожащей ухмылкой, что-то говоря сидящему рядом Намджуну. Хосок показательно пышущую ядом неприязнь Сокджина понял не сразу — только позже, наедине с Чимином узнал, что Намджун и Сокджин встречались на первом курсе. Расстались громко и отвратительно — Сокджин узнал, что его, кажется, первая любовь, вообще-то была проигрышем в ебнутом пьяном споре. На том и разошлись — Сокджин остался с разбитым сердцем, а Намджун навечно вписался в список ублюдков в глазах Джина. Хосок делает глоток колы и поднимает осторожный взгляд, тут же сталкиваясь с другим — прямым, любопытным, прожигающим. Юнги ничего не ест, крутит в пальцах зеленое яблоко, молчит, пока его друзья что-то громко обсуждают. На Мине сегодня джинсы — рваные и широкие. Прорези достаточно велики, чтобы, боже, чтобы просунуть под ткань руку. Хосок весь день цеплялся взглядом за самый верхний разрез ткани — прямо на бедре, довольно высоко, но не доходя до края боксеров. Ему становилось плохо и хорошо одновременно от мысли, что сиди он перед Юнги на коленях, рукой можно было бы пробраться в разрез, коснуться бледного горячего бедра, огладить, царапнуть… Юнги усмехается. Будто мысли читает, черт его возьми. Чон слегка напрягается, моргает пару раз, торопливо облизывается, толкаясь языком в уголок рта. Юнги лениво прослеживает за движением, вновь поднимает глаза. Хмыкает. Улыбается так ласково, будто его маленький несмышленый щенок научился очередной простецкой команде. Давай, Хосок-и. Сидеть. Кувырок. Притворись мертвым. Хороший мальчик. Хороших мальчиков нужно награждать? Юнги раскрывает искусанные губы, поднося яблоко ко рту и кусает, тут же широко проходясь языком по фрукту, слизывая выступивший сок. Облизывается, жует медленно. Хосок завороженно следит за движением чужого кадыка при глотке. Хосок помешался. Потому что когда Юнги с пальцев ловит языком каплю потекшего сока, шум университетской столовой резко пропадает, превращаясь в вакуум. У Чона достаточно богатая фантазия. Ему не так уж и сложно представить, как Юнги бы опустил руку, подзывая и позволяя слизать чертов сок с пальцев. Наблюдал бы, как Хосок старается для него, только для него. А потом, быть может, он бы позволил поцеловать себя? Открыто, тягуче и с привкусом кислого сока от зеленого яблока, зажатого в тонких пальцах. От мыслей о чужом горячем языке, скользящем в собственный рот кровь в теле густела, превращаясь в патоку. Превращая Хосока в мучительно тлеющий от жара уголь. Сколько он уже смотрит? Минуту? Пять? Чертову вечность? Это финиш. Это было финишем с самого, блять, начала, когда он впервые увидел Мин Юнги. Когда застыл, глядя на голые ноги и чертову юбку, когда открывал ему разноцветные пластыри, не спасшие ободранные в кровь колени, когда давал прикурить, когда позволил называть себя никак иначе кроме хриплого «детка». Для Чон Хосока это был финиш с первой секунды. Фанфары, свисток, крики толпы — вот, посмотрите, лидирует со своей идиотской необоснованной влюбленностью в человека, который по слухам, самая конченная тварь из всех присутствующих. Все присутствующие могут засунуть свои слухи себе в задницы, потому что в жизни Юнги тот, в кого, вообще-то, стоит влюбляться. Ни раз и не два. — … в эту пятницу. Идем? — голос Чимина доносится откуда-то со стороны и Хосок вздрагивает, переводя взгляд в выжидающе распахнутые зеленые прямо напротив. — Хосок? — Конечно. Да. Отличная мысль, — Чон прочищает горло, улыбаясь. Чимин закатывает глаза. — Вечеринка, Хосок. В пятницу. Мы идем? Ты, полагаю, был слишком занят, чтобы вникать, — Джин усмехается, подбородок подпирает рукой и точно не смотрит в сторону того стола, со стороны которого его сверлят, нет, не тэхеновым, но другим — таким несчастным и разбитым взглядом, что выть хочется. — Идем. Я слушал, вообще-то. — Ага. И у кого вечеринка? Хосок тушуется. Теряется на секунду, затем хмурясь и зарываясь пальцами в осветленные пряди. Чимин смотрит неотрывно, поджав губы. — Минги? — Хм. Ладно. Прощен, Чон, — Чимин жмет плечами отвлеченно, удовлетворенный ответом, открывая баночку спрайта. — Надеюсь, Минги купит побольше выпивки. Планирую нажраться. — Главное не наделайте глупостей, господин председатель, — Джин тихо смеется. — Разумеется. Вы тоже. — Ага. Конечно. А Хосок снова смотрит на него. Он — в ответ неотрывно. Не натворить глупостей? Кажется, поздно.

***

Шумно. Музыка ощутимо гремит, бьет по ушам, будто усилители подключили прямо к мозгу. Вокруг разгоряченные тела, голоса и крики, запах пота, сигарет и сладких коктейлей. Огромный дом Минги — оазис для изможденных учебой студентов. Здесь можно все. Сегодня в меню пять видов алкоголя, ломящийся от закусок широкий стол в гостиной и сомнительные косяки, щедро раскуренные хозяином дома. Возможно на десерт секс с незнакомцем в гостевой спальне, если тебе, конечно, повезет больше остальных. Кто знает. Хосок пьян. Очевидно, он выпил недостаточно, чтобы кружилась голова, но вполне ощутимо, чтобы на губах расплылась довольная расслабленная улыбка, а взгляд лениво продолжал скользить по всему пространству полутемной гостиной. Хосок в два глотка допивает бутылку соджу, тут же отправляя ее в угол к остальным. Тянется за новой. С вкусным щелчком ловко избавляется от крышки. Еще глоток. Его мучает гребаная жажда который час, но он не пьянеет так, как ему бы этого хотелось. Мысль вклиниться на диван, где мило воркуют Минги и Чимин, раскурив на двоих что-то пахнущее клубникой, становится все заманчивее. Наблюдать из своего угла уже привычно, Хосока ведь совсем не беспокоит, почему взгляд постоянно мечется по толпе, выискивая знакомые лица. Лицо. Одно единственное, если быть точным. Но он не видит. Запоздало понимает, что на весь дом раздаются первые басы пресловутой «Unholy» Сэма Смита, слышит возбужденные выкрики и свист. Следит за танцполом, совершенно упустив для себя тот факт, что Джин оставил его у стола с напитками на пять минут. Его нет уже полчаса. Хосок, вообще-то, должен волноваться. Будь он внимательнее, он бы понял, что Намджуна тоже нигде не видно. Но, по правде говоря, Хосок и не пытался вникать. Он снова поднимает взгляд на толпу. В центре, вытянув вверх руку с красным стаканчиком, наполовину полным янтарной жидкости, танцует Тэхен. Даже при том количестве алкоголя, которое он выпил, его движения плавные и горячие. Он, разумеется, не один: Чонгук перед ним, двигается в ритме, улыбается, жмется так близко, будто места катастрофически мало. Тэхен обхватывает его талию одной рукой, сминает футболку пальцами и залпом допивает содержимое своего стаканчика. Пару капель текут по подбородку — их слизывают под хриплый смех. В свете танцпола мимолетным мягким бликом переливается шарик пирсинга в чонгуковом языке. Хосок отворачивается, когда Тэхен, сжав чужую ягодицу в широкой ладони, своим языком скользит в податливый рот, ловя губами несдержанный хриплый стон. Соджу в бутылке на два глотка меньше. Хосок моргает пару раз, взглядом скользит по лестнице, когда чувствует. На него смотрят. Не был бы увлечен разглядыванием чужих пьяных поцелуев, понял бы это куда раньше. Взгляд мечется по толпе. Откуда? Где ты? Юнги. Поднимает взгляд наверх. Замирает. Балкон второго этажа слабо освещен, но просматривается куда лучше, нежели гостиная. Он там. Стоит, упершись локтями в перила, облокотившись на них. Улыбается. Его заметили. Хосок сглатывает. Глаз оторвать не может. И снова все для них — чертова сцена из романтического фильма. Музыка глохнет, разговоры стихают. Есть только Мин Юнги и его черные глаза, в которых черти пляшут. Юнги облизывается. Медленно ведет языком по нижней губе, затем толкается в щеку. У Хосока сердце сбивается с ритма. На Юнги свободная футболка, волосы в легком беспорядке. На руках, боже, несколько тонких браслетов и все те же кольца на пальцах. Переплетение цепочек на шее чуть покачивается, когда Мин отталкивается от перил, едва заметно кивая в сторону коридора за своей спиной. Проходит вечность, прежде чем Хосок медленно моргает, отставляя недопитую бутылку на край стола. Плевать, что с ней будет дальше. Он пробирается к лестнице, не замечая, когда сталкивается с пьяными студентами плечами, когда кто-то врезается в него. Насрать. Это сейчас настолько неважно. Будь сейчас хоть катастрофа глобального масштаба — Хосок бы все равно следовал за Юнги в неизвестность, слепо и пьяно доверившись. На втором этаже уже не так многолюдно, но все еще относительно темно. Мимо проходит парочка, они, взявшись за руки, целенаправленно идут в сторону дальней спальни. Чон хмурится. Не то чтобы он вообще надеялся, что Юнги подождет его, и ему не придется с легким колющим ощущением стыда отыскивать комнату, в которую ушел Мин. Хосок сглатывает. Оглядывается снова. Голова так кружится… Дверь смежной ванной приоткрыта, позволяя тонкой полоске бледного света проникнуть в коридор. У Хосока дежавю. Боже, он ведь эту же ванную искал на той вечеринке. Это место точно проклято. Может, Юнги там даже нет. Он, наверно, ждет его в одной из спален — сидит на краю кровати, разведя свои невероятные ноги, постукивает пальцами по покрывалу в ожидании… С этой мыслью Чон распахивает дверь. — Ты долго, детка. Хосок замирает. Его судорожный вздох ощущается таким оглушающе громким даже с бьющими по ушам басами вечеринки внизу. Юнги стоит, опираясь бедрами о столешницу раковины, чуть заведя руки назад, расположив ладони на прохладном мраморе. Чуть прищуренными глазами следит неотрывно за Хосоком, скользя языком по своим клыкам. Чон все еще не дышит. Кажется, задержал дыхание, когда увидел Мина. Там, внизу, было не видно полной картины, но сейчас, вперив горящий взгляд распахнутых в неверии глаз в голые бедра, клетчатую юбку и, свисающие из шлевок грубого ремня, цепи и бандану, Хосок думает, что ему стоило выпить еще. Его едва пьяный мозг не справляется со всем этим. — Закроешь дверь? — Юнги склоняет голову к плечу, выжидающе смотря. Хосок вздрагивает, подбираясь, торопливо кивая и делая шаг вперед, закрывая дверь ванной. Отрезая себе любые шансы на побег. — Хен, я… Искал тебя, — горло пережимает спазмом от волнения. Он, кажется, не должен был говорить этого? Потому что на лице Юнги секундное недоумение, которое тут же плавно перетекает в хищную довольную улыбку. — О, неужели? Зачем, детка? — Мин усмехается, подходя ближе. Крадется так неспешно, гипнотизирует взглядом. — Я-я… — слова путаются. Зачем? Господи, он понятия не имеет. Увидеться? Но они общались за этот семестр от силы пару раз — Хосок не берет в счет общие перерывы в курилке, прошедшие в абсолютном молчании. Поговорить? О чем? О них? Хосок хлопает глазами, скользя взглядом по чужому лицу, неумолимо приближающемуся, не зная, куда деть себя от внезапного смущения. Он рядом с Юнги теряет хватку. — Ты такой очаровательный, когда смущаешься меня, Хосок. Юнги улыбается. А у Хосока сердце сбивается с ритма в какой по счету чертов раз. Мин впервые называет его по имени, и от этого по спине проходит приятная дрожь, заставляя прикрыть глаза на пару секунд и судорожно выдохнуть. — Я не смущен, я просто… Я пьян и все твои слова действуют на меня иначе. — Брось. Я же не слепой. Ты и трезвым на меня смотришь так, — Юнги пожимает плечами, так обыденно, будто это не они с Чоном сейчас стоят в полутемной ванной, пьяные и слегка напряженные, будто это не на нем юбка, которую Хосок хочет с него сорвать. — Как? — Хосоку кажется, что мир останавливается вокруг, когда Юнги зарывается пальцами в его волосы. Чон с трудом сдерживает довольный скулеж. — Так, будто хочешь меня поцеловать. Снова улыбка, уже больше похожая на оскал. Юнги следит внимательно, брови очаровательно чуть надломлены, он кивает выжидающе, будто говоря «Ну, давай, скажи, что это не так, маленький». — Я… Хен, я… — прикрывает глаза. Рвано выдыхает. Он никогда не был к Юнги так близко, черт побери. Настолько, чтобы ощутить запах сигарет и его парфюма — тяжелого, мускусного, но чуть сладковатого. Сердце гулко бьется. Пальцы Юнги невесомо массируют затылок. За дверью грохочет музыка. — Я хочу поцеловать тебя, — Хосок замирает. — Разве так просят, детка? Попробуй еще раз, — хватка на волосах чуть крепче и Хосок натурально хнычет. Он пьян, боже, он был не прав, он так чертовски пьян рядом с ним. — Хен, — дрожащее, прямо в чужие искусанные губы. — могу я поцеловать тебя? Пожалуйста, хен. — Хороший мальчик. Хосок больше не чувствует жажды, когда чужие губы накрывают его, и язык Мин Юнги так голодно толкается в его рот. Юнги целуется нетерпеливо, напористо и жадно. Подхватывает чужие губы своими, сжимая в кулак светлые волосы на чужом затылке. Хосок медлит первые несколько секунд, лишь распахнув от неожиданности рот и пытаясь справиться с головокружением. Губы Юнги ощущаются такими правильными, чуть горькими от сигарет, слегка влажными от общей слюны. Они именно то, от чего невозможно оторваться. Юнги жмется к нему, и, Хосок, преодолев чертов ступор, хватается пальцами за чужую талию, вжимая крепкое тело в себя еще больше, получая в награду тихий хриплый стон. Этот звук — самое лучшее, что Хосок слышал за всю свою чертову жизнь. Чона срывает с цепи за секунду — он дергается вперед, сталкиваясь с чужими зубами, языком скользя по губам Юнги, кусая. Мин снова стонет, так довольно и поощряюще, свободной рукой скользя по хосокову плечу, бедрами толкаясь в чужие. Они целуются с таким небывалым голодом, наконец дорвавшись, что весь мир вокруг может подождать. Хосок отстраняется первым, судорожно вдыхая, будто после погружения на пару километров вглубь океана. Взгляд Юнги расфокусирован, на бледной коже пятнами проступил румянец, окрасив скулы. Юнги прижимается своим лбом к его, тяжело дышит, опаляя дыханием влажные припухшие губы. — Долго же ты решался, кроха, — Мин хрипит, обвивая руками чонову шею. Хосок крепче сжимает пальцы, слыша рваный выдох. Нравится. Позволяет пока. Взгляд опускается вниз — на свою многозначительно вздыбившуюся ширинку и точно так же топорщащуюся ткань юбки. Блять. Блять. Хосок просто надеется, что это не очередной его реалистичный сон, где ему наконец удалось подойти к предмету своего тайного вожделения ближе, чем на два метра. — Кажется, нам нужно что-то решить с этой небольшой проблемой, да? — Хосок снова поднимает взгляд на Юнги. На чужих губах снова довольная ухмылка. Юнги поглаживает заднюю часть шеи, ласково путает пальцы в светлых хосоковых волосах. У Чона мурашки. От этих незатейливых действий, от этого голоса, от этого Юнги. В ванной душно, жарко, очень тесно, хотя она, черт возьми, королевских размеров. Хочется к Юнги еще ближе, чтобы насовсем и под кожу. В него. — Да, — Хосок вскидывает голову, носом скользя по чужой щеке, помедлив, добавляя. — Хен. — Умничка, — Юнги чуть отстраняет его от себя, заглядывая в глаза. И Хосок не готов к следующей фразе, мгновенно вздрагивая и снова тихо простанывая, когда: — ты ведь будешь хорошим мальчиком и сделаешь хену приятно? — Боже, да, — на выдохе в губы. Хосок целует, целует, целует. Приоткрывает рот, впуская горячий ловкий язык, сплетаясь с ним своим, стонет низко и прерывисто, позволяя вести себя. Следует за Юнги вглубь комнаты, прикрыв глаза и доверившись. Голова совершенно пуста, в ней лишь эхом отдаются невероятные чужие стоны, каждый из которых Хосок жадно ловит губами, в памяти запоминая каждый потрясающий в своем звучании. Юнги слегка отталкивает его, смотрит несколько секунд, а затем с нажимом давит на хосоково плечо, заставляя упасть коленями на мягкий ковер перед ванной. Мин опускается на широкий лакированный бортик, разводит свои невозможные ноги в стороны, цепляет пальцами подол юбки. — Приятного аппетита, детка. Чон не сразу понимает, что это стонет он сам от открывшейся перед ним картины. Под клетчатым подолом короткие черные боксеры, через ткань которых отчетливо видно потяжелевший возбужденный член, бледные бедра, настолько блять, идеальные, крепкие, напряженные. На коленях сетка ссадин, синяки на голенях, все те же белые носки и грубые берцы. Господи, блять, боже. Он поднимает влажные глаза на Юнги, облизывается. Одним взглядом спрашивает. Чужие глаза в полутемной ванной под скудным источником света возбужденно блестят. Можно. Хосок подползает ближе, горячими ладонями несдержанно ведет по бледным бедрам, давит на кожу, в глаза заглядывает, прося немого разрешения продолжить. Юнги все разрешает. Упирается ладонями в бортик, шумно выдыхает — Хосок видит, как под огромной футболкой часто вздымается чужая грудная клетка. Чон наклоняется, на пробу касается губами горячей кожи бедра — тонкие пальцы снова зарываются в его волосы, направляют, притягивают ближе. Юнги тихо стонет, когда чувствует мокрый язык прямо у края белья. Хосок слегка прикусывает, оставляя след от зубов, обжигая рваным вздохом влажную кожу на внутренней стороне бедра. Все тело горит, Хосок снова поднимает взгляд. Оторваться от Юнги невозможно. Невозможно не смотреть на то, как тот кусает нижнюю губу, чуть приподнимая бедра и напрягаясь от ласки, толкаясь навстречу несдержанно. У Чона полный карт-бланш, ему дали свободу на некоторое время, поощрив делать все, что ему только вздумается сейчас, сидя между разведенных чужих бедер. И Хосок делает, наклоняется, ныряя головой под едва приподнятую клетчатую ткань, ртом накрывая член через белье. — Блять, детка, — Юнги сильнее сжимает волосы, надавливая, вжимая Хосока в свой пах, ощущая скользящий по члену язык через раздражающую плоть ткань. Чон дышит через раз, губами обхватывая член, ногтями царапая бедра. — Сними… Сними их. Хосок хороший мальчик. Хосок слушается. Торопливо цепляет пальцами белье, сглатывая густую слюну, спуская ткань вниз, когда Юнги чуть приподнимается, помогая. Хосок выдыхает пораженно, потому что… — Твою мать, — Хосок прикрывает глаза на секунду. Снова открывает. Дышит загнанно и так голодно, смотря на чужой вставший член. На чертовски, блять, идеальный, как и сам Юнги, член. Ровный, в меру толстый, увитый венами, средней длины и с ебаным пирсингом, сверкающим на головке. Хосок жадно разглядывает представшую перед ним картину, облизываясь, уже фантомно ощущая, как металлический шарик будет скользить по его горлу, пока член Юнги будет в нем. В штанах становится так тяжело и тесно от мыслей об этом. — Нет, так дело не пойдет, детка, — Чон вздрагивает от хриплого голоса спустя несколько долгих секунд, вскидывая растерянный взгляд, когда его глаз касается плотная ткань, пахнущая сигаретным дымом и едва различимо самим Юнги. Бандана. Та самая, которую он заметил вначале. Чон хнычет, непонимающе приоткрыв губы. — Не могу смотреть в твои голодные до члена глаза, Хосок-и. Я не хочу кончить раньше времени от одного взгляда в них, понимаешь? — Юнги ласково шепчет, завязывая бандану на чужом затылке на два узла, затем поправляя спереди. Тонкие пальцы хватаются за затылок снова, беспрепятственно заставляя Хосока опустить голову ниже, щекой прижавшись к твердому члену. — Приступай. Хосоку не нужно повторять дважды. Он чуть поворачивает голову, губами натыкаясь на влажную головку. Раскрывает рот, опускается, щедро ведя мягким влажным языком по стволу вверх. Юнги на вкус терпкий и сладкий, пахнет миндалем. Его гель для душа, наверняка, чертовски нежный и ароматный. Сверху слышится низкий стон. Хосок обхватывает напряженные бедра, поглаживая, пропуская в рот побагровевшую головку, тут же потакая своим желаниям и толкаясь языком, утыкаясь кончиком в прохладный металлический шарик. Язык скользит чуть ниже, обводя накрутку, смачивая слюной штангу, наконец достигая уретры. Юнги ногтями царапает кожу головы, едва ощутимо вздрагивая. Его хен такой чувствительный, такой невероятный. Такой вкусный. Хосок смыкает губы, посасывая, спустя мгновение выпуская член изо рта, слизывая излишки собственной слюны, вновь заглатывая. Он не слишком хорош в минете, у него было не так много парней, которым он действительно хотел доставить удовольствие, но, черт возьми, он постарается ради Мин Юнги. Он сделает все, что хен захочет. — Такой хороший мальчик, так стараешься для меня, Хосок-и, — Хосок стонет с членом во рту, едва заметно коротко кивая, чувствуя, как холодная ладонь приглаживает его растрепанные волосы. Хороший мальчик, хороший, боже, назови меня так снова. — Тебе это так сильно нравится, я прав? Когда я хвалю тебя, пока ты так старательно сосешь, делаешь все, что хен скажет, — Юнги тихо усмехается, а Хосоку кажется, что он кончит просто от того, как хен с ним разговаривает. Он не видит Юнги, только слышит его голос и собственные влажные причмокивающие звуки, с которыми он заглатывает чужой член. — Ты так восхищенно смотрел на меня все это время, клянусь, мне хотелось зажать тебя прямо в курилке, знаешь, я бы сделал это даже при своих друзьях, если бы ты только разрешил. И пускай они бы смотрели, как я прижимаю тебя к стене, трахая твой рот своим языком, пока ты бы так же очаровательно стонал от этого. Мне кажется, ты бы только больше завелся от такого, я прав, детка? Прав. Блять, так чертовски прав, черт тебя дери, Мин Юнги. Хосок снова стонет, сводя собственные бедра вместе. Член в джинсах дергается, горячо пульсируя и отдавая тяжестью внизу живота. Голова кружится так сильно, он хватается за чужие бедра крепче, ища опоры. Чон опускается головой ниже, чуть поворачивая голову, упирая головку в мягкость щеки, языком лаская длину, затем шумно выдыхая через нос, стараясь пропустить член глубже в горло, когда неожиданно музыка, доносящаяся снизу, вмиг становится громче, а хватка на его волосах сильнее. Хосок не сразу понимает, в чем дело, замирая, затем торопливо дергаясь назад, отстраняясь, когда понимание острой волной скручивает внутренности. К ним кто-то зашел. Хосок шумно дышит, замерев, держа тяжелую головку на языке, впившись ногтями в бледное бедро. К горлу медленно подступает паника, он ни черта не видит, даже обернуться не может. — У нас зрители. Не отвлекайся, детка, — Юнги ласково шепчет, поглаживая его макушку и от этого голоса у Хосока мурашки. Чон коротко касается языком пирсинга, с влажным чмоком выпуская головку, перемещая руку на основание и придерживая член. Его трясет от понимания, что за ними, блять, кто-то наблюдает. — Ты что-то хотел, Тэ? Тэхен. Ким, мать его, Тэхен. Хосок не видит его, но уверен, что парень сейчас, наверняка, замер в проходе, во все глаза уставившись на открывшуюся ему сцену, вмиг протрезвев, приоткрыв зацелованные Чонгуком губы. Судя по затянувшемуся молчанию со стороны дверей, и, все так же бьющей по ушам музыке, — Хосок прав. — Съебись, — Юнги коротко бросает, в противовес этому мягко поглаживая хосоков затылок. Дверь спешно закрывается, заглушая низкий голос Тэхена, звучащий в коридоре спустя несколько секунд, и пресловутую музыку. — Я же сказал не отвлекаться. Хриплый шепот сверху заставляет Хосока судорожно сглотнуть и снова послушно опуститься ртом на член. Он жмурится под тканью, дышит носом, первый раз пробует пропустить член дальше в расслабленную глотку. Чудесный слишком слабый рвотный рефлекс срабатывает на руку, позволяя Хосоку насадиться чуть глубже, ощутить скользящий по стенке горла пирсинг. — Блять, детка… Мг, вот так, да, умничка, бери глубже, — Юнги неожиданно громко стонет и рвано толкается, вскидывая бедра. Хосок давится, шумно выдыхая, сбиваясь и издавая булькающий звук, выпуская член изо рта слишком поспешно, чувствуя, как по подбородку вниз скатываются капли слюны вперемешку со смазкой. Чон тяжело дышит, опуская голову на несколько секунд, прочищая горло. Проступившие на глазах слезы тут же впитываются в бандану. Он крепче обхватывает основание члена, всхлипывая, вновь направляя головку в рот и расслабляясь, вцепляясь в обнаженные бедра и опускаясь еще ниже. Юнги шипит, будто в извинении массируя затылок пальцами, помогая опуститься дальше и взять полностью. У Хосока от возбуждения шумит в ушах кровь, он слышит только голос Юнги, и, кажется, постепенно сходит от этого с ума. Он бы так хотел видеть его лицо, черт. Эти искусанные алые губы, прикрытые глаза с поволокой, румянец на щеках. Блять, он уже не помнит, где они находятся, слепо ориентируясь только на чужой голос и ощущение тяжелого члена, распирающего глотку. Сумасшествие. Чон окончательно расслабляется, опускаясь до конца, утыкаясь носом в гладко выбритый лобок, обжигая частым дыханием нежную кожу. Юнги снова дергается и снова, черт возьми, шипит, когда его член полностью входит в податливое горло. Мин стонет громко, когда Хосок сглатывает. — Хороший мальчик, хороший… Такой славный, послушный. Мой, — Юнги заполошно шепчет, тяжело дыша и снова вскидывая бедра, толкаясь в чужой жар. Хосоку от чертовой похвалы так плохо и хорошо одновременно. Он скулит, рвано дергаясь, то сжимая, то разжимая собственные бедра, пытаясь дать хоть немного трения уже болезненному возбуждению. — Хорошие мальчики заслуживают награду. После этих слов следует сдавленный чонов стон, потому что Юнги сдвигает одну ногу, упираясь грубой подошвой прямо в чужой член через ткань джинсов, позволяя сбитыми движениями тереться о свою ногу. Хосок двигает бедрами рвано, усерднее двигая головой, расслабив глотку, давая Юнги возможность с каждым толчком дрожащих бледных бедер трахать себя так глубоко, как ему только захочется. Мышцы под ладонями напрягаются, когда Юнги в очередной раз сбивается с ритма толчков, что-то шепча, дергая Чона на себя. Мин толкается бедрами быстро и рвано, под чужие стоны путая пальцы в светлых выкрашенных прядях. — Блять, Хосок! Чужой оргазм оглушает настолько, что у Чона звезды перед глазами. По телу проходит дрожь от ощущения конвульсивно сжавшихся под пальцами мышц, громкого хриплого стона с его именем на губах, крупной дрожи в крепком теле и по инерции сдавивших его плечи коленей. Юнги кончает громко и надрывно, сипло загнанно дыша и всхлипывая, толкаясь обмякающим членом в горячий влажный рот. Хосок сглатывает, ощущая стекающую по стенке горла сперму, слыша сверху приглушенный стон. Чон медленно отстраняется, сыто облизываясь, выпуская член изо рта. Он все еще придерживает его у основания, наклоняясь и лениво слизывая подтеки солоноватой спермы, послушно глотая все без остатка, напоследок, коротко лизнув головку, касается губами пирсинга. А потом в глаза бьет слабый свет. У Хосока перед глазами все кружится, когда Юнги срывает бандану, откидывая в сторону. Мозг пытается сопоставить картинку, напоминая, что они все еще в ванной в чужом доме, Юнги все еще перед ним. Все еще восхитительно красивый. И если Хосок жалел, что не увидел лицо Юнги во время оргазма, то, что он видел сейчас, было в сотни раз лучше. Юнги сидит перед ним, тяжело шумно дыша, приоткрыв покрасневшие чуть припухшие губы, смотря на Чона совершенно безумными почерневшими глазами, с таким обожанием и вожделением, с каким никто и никогда не смотрел. Затраханный, вымотанный и такой, черт возьми, довольный. — Иди сюда, детка, ты так хорошо постарался для меня, умница, — Юнги шепчет, притягивая Чона ближе к себе, наклоняясь. Шершавый язык тут же раскрывает припухшие и заалевшие после минета губы, скользя внутрь. Они целуются мокро и несдержанно, деля на двоих солоноватый вкус, оставшийся после Юнги, сталкиваясь языками. Хосок не сразу понимает, что происходит, когда Юнги тянется к его джинсам, быстро расстегивая пуговицу, принимаясь за молнию, а затем беспрепятственно запуская руку в чужое белье. — Блять! — Хосок надрывно стонет, жмурясь и дергаясь. У Юнги теплая, немного шершавая ладонь, пальцы обхватывают возбужденный член крепко, тут же принимаясь скользить вверх и вниз, сдвигая крайнюю плоть и размазывая обильно текущую смазку. — Черт… Юнги. — Кончи для меня, Хосок-а, — Юнги шепчет в самое ухо, задевая клыками мочку, поддевая зубами колечко сережки в тот момент, когда Хосок напрягается всем телом, сжимая колени Юнги пальцами, глухо простанывая и бурно кончая в минову сжатую ладонь. — Хороший мальчик. Такой молодец. От хриплого шепота собственный стон кажется чужим. На пару секунд звуки исчезают в принципе, оставляя Чона один на один с ощущением слишком стремительно исчезающей тяжести внизу живота и вмиг навалившейся усталости. Хосок кивает растерянно, дышит так надрывно, поднимая на Юнги потерянный расфокусированный взгляд. Мин поднимает руку, неотрывно следит за Хосоком, когда широко проводит языком по собственной ладони, слизывая белесые подтеки с таким аппетитом, будто это чертова карамель. — Ты… невозможный, — Хосок хрипит, сглатывая воспаленным горлом, оседая на пол перед Юнги, моргая измотанно. — Тебе нравится, — Юнги сыто облизывается, наклоняясь. И снова целует.

***

Хосок думал, что до понедельника сможет взять себя в руки и не нервничать так сильно, но, черт, он ошибся. Прошло два дня и, ни он сам, ни Юнги, не сказали ни слова и не пересеклись ни разу за выходные. Хосок думал, что Юнги ему напишет, лелеял эту крохотную мысль, но слишком поздно понял, что и для Мина это может быть так же неловко, как и для него самого. Потому что, если Хосок правильно распознал чужие невербальные сигналы, то Юнги в него тоже. И именно поэтому Хосок собирался сделать этот огромный первый шаг сам, наконец сдвинув их странные отношения с мертвой точки. Он зашел в здание университета, как обычно, заранее. Перед первой парой в холлах полно народу, но Хосок выискивает в толпе одного конкретного человека, сверившись с расписанием с сотый, наверное, раз, поднимаясь на второй этаж по широкой мраморной лестнице, направляясь к аудитории B-6, где у третьего курса должна была идти сдвоенная пара по высшей математике с профессором Ли. На него никто не обращает внимания. В том смысле, что, да, он, вообще-то, идет с цветами в руках. Букет полевых ромашек, заботливо упакованный в крафт и перевязанный льняной бечевкой, покоится сейчас в слегка вспотевших от волнения ладонях. Никто не смотрит на букет по той причине, что у заведующей кафедрой экономики, госпожи Чхве, сегодня юбилей. С букетом тут каждый второй, неудивительно, что ромашки не вызвали ни у кого заинтересованных взглядов. Хосок нервничает. Он уговаривал и подбадривал себя все утро перед зеркалом, доказывая себе, что все делает верно, что он молодец. Что он, блять, так влюблен в Юнги, что подарить цветы и пригласить на свидание — это, вообще-то, самое малое, что он сделает. Но вот сейчас, когда он видит в конце коридора нужную аудиторию, он теряет весь свой запал. Идея кажется еще более хреновой, когда он видит Юнги. Мин стоит у дверей в своих рваных джинсах и накинутой на футболку гавайке, громко смеется с очередной шутки Тэхена, пальцами зарывается в темные волосы и совсем Хосока не замечает. У Хосока внутри все трепещет от мысли, что нужно подойти ближе. Что вот он, Юнги. Тот самый Юнги. Который, по скромному мнению Чон Хосока, самый идеальный человек из всех существующих. Лучше от этой мысли не становится. У него натурально дрожат руки. Юнги заставляет его нервничать одним своим взглядом, это просто невыносимо и несправедливо. Но он Хосоку так сильно нравится и ему так хочется стать действительно его, что все сомнения и страхи хочется приходится давить с удвоенной силой. Хосок шумно выдыхает, замирая на месте, делает глубокий вдох и решительно движется вперед по коридору, когда его замечает Чонгук. Чон чуть хмурится, пихает локтем Тэхена. Тот оборачивается тоже, недоуменно приподнимает брови и совершенно ненамеренно игнорирует взгляд глаза в глаза с Хосоком. С чего бы это. Намджун смотрит поверх миновой макушки на приближающегося к ним Чона и тоже хмурится, что-то говоря Киму. Последним оборачивается Юнги. Взгляд его темных глаз тут же заметно смягчается, а затем становится донельзя игривым, когда Хосок оказывается в метре от них. — Привет, детка, — Юнги улыбается широко и довольно, зная, какой эффект производит на Хосока и явно этим наслаждаясь. — Привет, хен, — Хосок, к своему же удивлению, улыбается в ответ широко и тепло, на секунду вгоняя Юнги в смущение такой открытой нежностью. Хосок слышит шепот. Вообще-то, он еще на пути к Юнги его услышал, когда его конечная цель перестала быть секретом для толпы студентов в коридоре. Ему не так важно, что Намджун, Чонгук и Тэхен стоят рядом, внимательно слушая каждое слово, глядя то на одного, то на другого, заведомо напрягшись. На всякий случай. Пожалуй, Хосоку глубоко плевать и на глазеющих на них студентов. Все-таки, они ни черта не знают, а слухи — это просто слухи. Какая разница, что о них с Юнги будут говорить? — Милые цветы. Уверен, госпоже Чхве понравятся, — Юнги говорит совершенно без издевки, разглядывая аккуратные дикие ромашки, сунув руки в карманы широких джинс. Хосок делает вдох. Выдыхает. — Вообще-то… Я купил их тебе, хен. Юнги замирает. Хмурится, смотря на букет, а затем поднимает взгляд. Хосок впервые видит Мина настолько растерянным. Тот неверяще смотрит на цветы, неуверенно вынимая руки из карманов, не решаясь протянуть их к ромашкам. Откуда-то со стороны слышится многозначительное кимово «Охуеть». — Прости, я не знал, какие ты любишь, поэтому основывался на значении. Ну, знаешь, цветы иногда громче слов и все такое, так что я… Я взял ромашки, да… Ам… Я просто… — Хосок нервничает все больше с каждой секундой молчания Юнги. Потому что Мин все еще хмурится и Чон не может прочитать ни одной чертовой эмоции на чужом лице. Боже, он облажался. Он так облажался. Может, он все не так понял? Конечно не так, боже. Это был просто пьяный секс на вечеринке, Юнги его просто хотел, получил и забыл, а Хосок здесь, со своими тупыми чувствами, никому к черту не сдавшийся. Это была идиотская идея. — Прости, я наверно… — Блять, детка, мне… еще никто не дарил цветы. Ты просто чудо, знаешь? Хосок вскидывает голову и натыкается взглядом на широкую улыбку Юнги. Он выглядит таким, черт возьми, счастливым. Растягивает губы широко, обнажая ряд белых зубов и десны, щурясь до морщинок у глаз, принимая букет из чужих рук и, да, прижимая к груди и вдыхая аромат диких цветов, прямо как в романтических фильмах. У Хосока сердце бьется так громко-громко. Он сам не осознает, что тоже улыбается широко, смотря на Юнги. Мира вокруг не существует, голосов нет. Есть только огромное тепло, разливающееся в груди, греющее сердце так сильно, что хочется глупо смеяться. Есть только они двое, когда Юнги поднимает на него взгляд, задумчиво закусив губу. — Какие планы после пар, детка? Может, мы поужинаем вместе? Что скажешь? Хосок снова улыбается. Конечно он скажет, что это отличная идея. И все последующие идеи тоже. Потому что, в конце концов, это все идеи Юнги. А его Юнги — тот, в кого определенно стоило влюбиться. И Хосок точно не прогадал, когда сделал это. Юнги был потертой кожанкой, хрустом подошвы по разбитому стеклу, улыбкой через боль, едким дымом от сигарет, утробным рыком до хрипа, сбитыми коленями и стертыми ладонями. Юнги был невообразимо прекрасен и настолько же пиздецки опасен для одного Чон Хосока — мальчика-хорошиста с менеджмента, мечтающего о мире во всем мире и счастливо проживающего свою славную маленькую жизнь. Просто теперь один Чон Хосок мечтал только об одном — всегда быть причиной такой широкой счастливой улыбки у одного Мин Юнги. И кто он такой, чтобы не сделать ради своей мечты все возможное?