Родная скрипка

Они где-то. Блэйд давно перестал заботиться о такой мелочи, как место встречи. Ведь их всегда назначает Кафка. Ставит перед фактом даже, мол, в такой-то час, в такой-то вселенной, вот в этом корабле (у неё их много, и Блэйд вряд ли узнает, если был на основном), не опаздывай. И ключ-карта в конверте. Его дом, его судно — крепость с десятками проверенных и обученых людей, буквально неприступная оборона, Но она всё равно каждый раз пробирается внутрь. Проскальзывает, подобно тени, вслед за ним, сливается со стенами, ступает бесшумно и незаметно по его же широким следам своими узкими туфельками. Письмо всегда лежит среди прочих документов в закрытом ящике и обязательно украшено поцелуем. Блэйд хранит каждый лист бумаги с её аккуратно-каллиграфичным и нежным почерком. Содержание? Отнюдь, до него дела нет. Важнее последнее, особенно художественное слово «Блэйд» и расписная, как говорят в отдалённой галактике, «Красная» буква «Б». Всегда разная: с завитушками и витиеватыми узелками или с лепестками и бутонами, или в звёздах и облаках. Но неизменно-совершенная, без клякс и лишних точек. Ему льстит, что такая занятая и загруженная женщина, как Кафка, находит время для сущей мелочи. «Блэйд… ему идёт это имя». И он выпадает на добрые полминуты. Сколько власти у этой женщины? *** Скрипка солирует в абсолютной пустоте зала, тонким переливом затормаживая у стен. Её высокий, местами надрывно-печальный и меланхолично-звучный крик оглушает его уже у входа. Застаёт врасплох — это привычно. Блэйд падок на прекрасное. На дорогое и искусное. Иначе бы не стал охотник за Стеллароном — созданием самих Богов. Останавливается в проёме, окидывая помещение взглядом — всё в духе Кафки: минимум мебели, максимум пространства. — Ты как всегда мрачна, не думала добавить освещения? — он со смешком отталкивается от двери, сбрасывая всё оружие. Безнадёжно-глупо верить, что Кафке есть дело до его зубочистки. Ровно как и ему до пистолетов. Блэйд сразу узнаёт «Ритуал» Куриса Рейнольда. Признаться, это одна из его любимых композиций в арсенале Кафки. Он старательно бесшумно отодвигает стул и откидывается на спинку — представление только для него. Кафка идеальна. В рабочей костюме или домашнем халате, в растерзанном до лоскутов комбинезоне или серой униформе. Она идеально всегда, но сейчас, сейчас!.. Блэйд откровенно любуется. Тёмное, как космос, платье развратно-тесно обнимает её тело: изящные руки, плечи, тонкие шею и запястья; на талии открываются два параллельных разреза, в них массивные, сильные бёдра украшают кружевные чулки, тоже ослепительно-чёрные. Смоляные лакированные носки, высокие каблуки — Блэйд уверен, что ниже на половину головы минимум — и тёмно-фиолетовая бархатная подошва. Волосы, в цвет которых она сделана, свободными волнами сбегают по плечам и спине, одинокими прядями обрамляя лицо. Блэйд не удивится, если ткань платья окажется настоящим ночным полотном, а мелкие кристаллики — звёздными заложниками. Мелодия не стихает, наоборот, набирает обороты, ярость; плавные покачивания сменяются диким переливом, смычок бегает по натянутым струнам загнанным пульсом, Кафка жмурится, сжимает инструмент сильнее, прижимает ближе. Расправляет плечи, острые крылья-лопатки, запрокидывает голову, широко распахивая глаза и улыбаясь просветлённо, отчуждённо-возвышенно и слегка безумно. Блэйд ловит чужой взгляд и замирает: «Бум» Его сердце взрывается. Последний, самый чувственный и живой аккорд ещё долго жалобным стоном гуляет по залу, под куполом у пустоты и ночи. Его человеческая осязаемость насмешливо шипит: «Влюбился. Как подросток влюбился и доволен». Блэйд не отвечает туманному голосу, только хмыкает и почтительно аплодирует, склоняя голову. — Раньше здесь всё было залито светом, — Кафка складывает скрипку и смычок в чехол, деревянный, блестящий, серо-фиолетовый, на вид тяжёлый, но едва ли доставляющий ей неудобства. Кафка садится напротив, и на лицо, до сих пор скрытое мраком, падают рассеянные лучи свечи. Жёлтый и чёрный, жёлтый и фиолетовый — отныне и навсегда его любимые сочетания цветов. — Когда я училась играть, — невзначай бросает женщина, улыбаясь, и отпивает услужливо налитого вина. Блэйд дёргается, как от удара. Значит ли это?.. — Но не будем о прошлом, — прикрывает глаза и облизывает губы, смакуя многогранный, немного терпкий вкус, — лучше скажи, — смотрит из-под опущенных ресниц, томно дыша грудью, — на сколько ты здесь, Блэйди? Кафка переплетает их пальцы незаметно, будто бы так и надо, слегка наклоняясь вперёд и подпирая второй рукой щёку. Тонкий холод её кожи, остаточный после бездушного (хотя кто знает?) инструмента, резко контрастен его бурлящей в жилах лаве. Блэйд охотно отзывается на прикосновение, выныривая из мыслей. Перегибается через стол, наверняка роняя бутылку или бокал, за запястье притягивает ближе и под задушенный «ох!» целует. Целует сразу глубоко и развязно — к чему игры? — раскрытой ладонью скользит вверх по предплечью, по железным мышцам плеча и спины, хрупкой шее, останавливается на скуле. Вплетается в шелковистую копну волос, сжимая, тянет ближе, открывает сильнее. Кафка хватается за идеально ровные лацканы пиджака, безжалостно их сминая. Тянется в ответ, привстаёт, кусает и тут же зализывает нижнюю губу. Они отстраняются на жалкие доли мгновения, ловят тяжёлое и сбитое дыхание друг друга, лихорадочный блеск в глазах и желание на дне расширенных зрачков. — Сколько попросишь, — шепчет Блэйд, и Кафка отвечает тёплой полуулыбкой.