Розы в тумане всё ещё красные

      В кофейне возле университета Антону особенно нравились булочки-улитки с корицей и сахарной крошкой. Они всегда были очень сладкие и пряные, и одного жадного взгляда на них хватало, чтобы во рту появилось неприлично много слюны.       (Пожалуй, нечто схожее с Антоном случалось только при виде Арсения, но там голод был совсем иного порядка.)       Тренер запрещал есть много сладкого. Он вообще ему сладкое запрещал, но Шастун, каждый раз заходя в кофейню после пар с мыслью, что не возьмёт ни одной плюшечки, срывался в первые же секунды. Запах выпечки в помещении стоял умопомрачительный, так ещё и декор из свежих еловых ветвей при входе и корзинка с чищенными мандаринами на барной стойке возбуждали в груди что-то, трепещущее светлой надеждой.       Антон устало вздохнул, перекатывая банковскую карточку между пальцами и задумчиво уставляясь на стекло витрины. Мария — неизменная кассирша этого заведения, успевшая за три года стать почти родной — только понятливо улыбнулась, когда Шастун заказал в дополнение к двум стаканчикам лавандового рафа пять булочек с корицей и четыре плюшки с творогом.       И мандариновый кекс.       — Молодой человек, а зачем вам эти булочки, если рядом стоим мы? — послышался преувеличенно ласковый голосок за спиной.       Антон тут же нахмурился, в первое мгновение вздрагивая от неожиданности. Но даже не обернулся, демонстративно игнорируя хихикающие разговоры за спиной и напряжённо ожидая, когда пройдёт оплата.       Как только раздался желанный трезвон уведомления о списании на телефоне, Антон сделал широкий шаг в сторону, освобождая очередь и вставая в кучку тех, кто тоже ждал свой заказ. Вперёд вышла небольшая компания девушек. Красивых, стильно и дорого одетых, сверкающих золотом украшений и кокетством взглядов. Они даже во время заказа попытались строить ему глазки, выдавая подкат за подкатом, отвлекаясь от меню и невероятно раздражая этим Машу.       Антон по большей части продолжал их игнорировать. Для него было не в новинку внимание противоположного пола, да и он прекрасно понимал, что был достаточно симпатичным. Обычно он ограничивался скромной улыбкой и вежливым молчанием, но эти дамы своей настойчивостью и бесстыдностью вызвали настолько насыщенное раздражение, что на очередную пошлую в своей тупости реплику Шастун красноречиво уставился на них холодным, безразличным и даже слегка презирающим взглядом.       Девушки пристыжено утихли, наконец закончив с заказом и отходя в сторону, и только одна из них продолжила ухмыляться:       — А что? Ладно тебе дуться, ты довольно симпатичный, — нагло заглянула прямо в глаза, выдерживая испытание чужим равнодушием и совершенно не теряясь. Только взмахнула прядями русых волос, откидывая их за спину красивым жестом, — Я редко кому это говорю, так что лучше прислушайся и подумай. Если угостишь меня кофе, то я, возможно, соглашусь с тобой погулять.       Маша за кассой позабавленно фыркнула, и, пожалуй, это стало единственной причиной, почему Антон не ответил на признание незнакомки грубой нецензурной бранью.       Он же был приличным и взрослым человеком. Самодостаточным, независимым, психически уравновешенным. Арсений давно отучил его выражать себя грубостью и импульсивностью.       Антон пару раз вдохнул и выдохнул, вспоминая все те глупые, но крайне запоминающиеся Поповские аффирмации, а затем уверенно проговорил:       — Я занят.       Русоволосая вздрогнула и замерла, явно не ожидавшая такого ответа, а небольшая толпа подружек за ней загудела и заулюлюкала, говоря что-то про потерянную хватку и утраченную красоту. Девушка нахмурилась, шикнула на них раздражённо, а затем быстро взяла себя в руки. Вздёрнула нос и самодовольно, словно сделав одолжение, произнесла:       — Ты всё равно подумай. Моё предложение всегда будет для тебя актуально.       Но тот уже отвернулся, едва заслышав звон колокольчиков над дверью.       Словно собака Павлова, Антон почувствовал, как во рту собралось больше слюны. И пульс ускорился, и дыхание участилось. А, только его взгляд упал на вошедшего, невероятно тёплая и нежная улыбка растеклась по лицу.       Арсений, как и всегда, был прекрасен.       В огромном розовом свитере с Антонова плеча и его же кожаной дублёнке, высокий, с некоторых пор полюбивший кудрявые укладки. Сверкающий благородством, превосходством и самодовольством. Пахнущий бальзамом для волос и дорогущим одеколоном.       Уши и щёки Попова покраснели от холода, как и пальцы, сжимающие трость. Осторожно простукивая предметы вокруг себя, Арсений без лишней спешки грациозно прошёлся по коридорчику между столиками и сел за свой любимый угловой диванчик. Тут же снял с себя тёмные очки и хитровато улыбнулся, судя по всему, прекрасно понимая, что за ним уже давно наблюдают.       В груди сердце ускорило шаг до предела, и шум крови раздался в ушах — Антон почувствовал острое желание схватить своего парня за плечи, натурально приподнять в воздухе и прижать к себе. Поругать за незастёгнутую дублёнку, поцеловать, спросить, где он потерял шарф и почему не надел шапку, а потом опять поцеловать.       Поцеловать так много раз, чтобы его красные холодные щёки остались такими же красными, но уже далеко не от мороза. Затискать, залюбить. Показать каждому, кто бросил на Попова заинтересованный взгляд, кому именно принадлежала такая красота.       Но поругать всё же хотелось больше. Антона на месте удерживало только то, что Арсений наверняка не примет его горячие приветственные поцелуи без глотка любимого кофе перед этим. Начнёт ругаться, отпираться, скалиться и ворчать, — а он так ярко улыбался, что не хотелось потерять хоть долю градуса наклона его губ.       Вот Антон и продолжал стоять. Ждать заказ и любоваться издалека тем, кем налюбоваться не мог уже пятый год.       Прошло немало времени, прежде чем их отношения стали чем-то стабильным и особенным. После выпуска из школы, они сразу же съехались и за три года совместной жизни, кажется, пережили почти все стандартные бытовые конфликты молодожёнов, которые только могли. Разве что только внезапную беременность пока обошли стороной.       У них появилась куча совместных шуточек, не для всех и не всегда понятных, внутренних приколов, предназначенных только для двоих, и тайн, которые никому не решишься рассказать. У них были общие вкусы в фильмах и сериалах, общие сплетни, общие вещи и общие страхи. Зародились у них и достаточно милые традиции. Одной из них было то, что Арс каждый будний день встречал Антона в этой кофейне возле главного корпуса университета, чтобы вместе пойти домой через парк и обсудить, как у кого прошёл день.       До кофейни было легко добраться: Попов знал дорогу наизусть, да и с тростью неплохо ориентировался даже в незнакомой местности. Но Антон всё равно первое время невероятно волновался: боялся неожиданных появлений своего парня, припоминая, как много дорог и подземных переходов было на пути сюда, и ругался до сорванного голоса каждый раз. Арс долго терпеть такое не смог — очень красноречиво напомнил ему, что не был немощным, и Антон смирился, почёсывая ушибленный лоб.       Конечно, Антон всё ещё волновался, но прекрасно понимал, что не мог запретить Арсению выходить на улицу. Тот успешно прошёл какие-то продвинутые онлайн-курсы по бизнесу и маркетингу и теперь преподавал молодым «особенным» девчушкам инклюзивные курсы по растяжке. Окончательно примирившись со своей слепотой, он научился с ней жить, пользуясь всеми социальными благами развитой столицы, и теперь спокойно и свободно ходил по улицам такой блистательно-прекрасный и такой счастливый, что прятать его дома казалось кощунственным.       — О боже, это же Арс, — послышался не совсем тихий шепоток.       Антон отвлёкся от своих мыслей, снова возвращая внимание к девушкам. Те заозирались, выискивая взглядом названного, а Попов тут же напрягся, кажется, узнавая их по одним только голосам.       — Ух ты, и правда он, — хмыкнула та, что не так давно настойчиво клеилась к Антону. Внимательно осмотрела дрогнувшего Попова и ядовито, достаточно громко протянула: — А он растолстел.       То, как поник Арсений, Антон предпочёл бы никогда в жизни не видеть.       Её гаденький смех пробудил в Шастуне давно припрятанную на дне самосознания подростковую агрессию. Ему тут же захотелось схватить её за русые патлы, намотать их на кулак и хорошенько приложить головой об стойку. Чтобы в кассе монеты зазвенели от силы удара, чтобы крики разнеслись на всю улицу, чтобы кровь из сломанного носа брызнула во все стороны. А потом подтянуть трепыхающееся, рыдающее нечто к ногам Попова и заставить извиняться.       Мутным от накатившей ярости взглядом Антон наткнулся на проникновенный, очень мягкий и смиренный — Арсения. Тот, снова шестым чувством ощутив на себе его внимание, покачал головой и одними губами прошептал просьбу не трогать их. Возможно, Антон и не стал бы всерьёз делать всё то, что воображалось, но Арсений прекрасно знал своего парня и понимал, что, как минимум, громко заскандалить тот вполне способен.       И ему, отчего-то, этого очень не хотелось.       Антон остыл в ту же секунду. Сжав кулаки и скрипнув зубами, он отвернулся от девушек и упёрся невидящим взглядом в хмурящуюся Машу.       Те же, словно почувствовав угрозу, попытались усмирить свою подругу:       — Ань, может, не надо..?       — Да ладно, что он нам сделает? — не сбавляя тона, продолжила та, — Он же слепой и немощный. Даже если захочет, чем он нам сможет навредить? — и, окончательно превращая происходящее в отвратительное представление, повернулась к, кажется, уже даже не дышащему от напряжения Арсению, выплёвывая ядовитое: — Правда, Попов? Как тебе живётся в шкуре инвалида? А без тебя, знаешь, так хорошо стало…       — Ань…       — Ну, правда же? Без этого заносчивого, высокомерного ублюдка мы, наконец, задышали полной грудью, — притворно засмеялась, отпихивая от себя более благоразумных подруг, — Ты ведь даже женские роли играл, помнишь? Настолько гениален был. И где теперь твой гений?! В очереди на собаку-поводыря?!       Посетители кафе в ужасе и непонимании замерли, посматривая на происходящее в полной тишине. Казалось, даже новогодняя музыка на улице затихла, и только мерное гудение кофемашин хоть как-то смягчило градус напряжения. Многие из находящихся здесь уже не первый год знали и Антона, и Арсения, поэтому позволяли себе с видимым презрением кивать в сторону нахалки, причитая о том, что такое грубое обращение к несчастному инвалиду не должно остаться безнаказанным.       Поэтому, когда Антон без лишней осторожности пихнул её плечом, проходя мимо, они торжествующе улыбнулись, в то же мгновение теряя ко всему происходящему всякий интерес.       Все знали — уж Антон-то сможет уберечь своего Арсения.       Девушку сильно повело от столкновения с двухметровым половозрелым парнем. Она покачнулась на месте и пролила на своё белое пальто кофе, в пылу ядовитых высказываний забыв накрыть стаканчик крышкой. Уже было вскинулась, злобно оскаливаясь, чтобы на запале накричать на неаккуратного прохожего, но, едва поняв, кто именно её задел, натянула на лицо сладкую улыбку:       — Аккуратнее, красавчик.       Антон даже не попытался разобрать и понять то, что она ему сказала. Он уверенно и быстро прошёлся к нужному столику, оставил пакет с заказом и подставку со стаканчиками на столешнице, а затем присел перед всё ещё слишком напряжённым Арсением на корточки.       Нервные и беспокойные руки Попова дрожали. Его пустой мутный взгляд был устремлён вниз, на грязные разводы растаявшего снега под ногами, а губы крепко поджаты. И пальцы, его несчастные, окровавленные пальцы, всё продолжали сцарапывать кусочки кожи с валиков вокруг ногтей.       — Опять расцарапал пальцы, Арс, — мягко перехватывая холодные ладони, проговорил Антон. Арсений, наконец, обратил на него внимание, пару мгновений задумчиво пожёвывая губу, чтобы затем неуверенно кивнуть.       — Прости, — прошелестел он, — Забыл.       Отсекая все лишние звуки и настойчивые взгляды, Антон оставил в поле зрения только своего парня. Такого ранимого и прекрасного, что ни о чём другом думать и не хотелось. Антон хмыкнул и умилённо улыбнулся, в который раз сражённый красотой Попова. Привычным движением убрал с его лица непослушные кудри волос, завёл их за ухо и легонько погладил по виску. Быстро, не слишком навязчиво — Арсений ненавидел, когда Антон перебирал его волосы, уничтожая причёску.       Да и людей вокруг было слишком много, и не все из них были знакомыми.       Понимая, что полноценно потискать Попова ему удастся только дома, Антон притворно-устало вздохнул и деловито достал из кармана сумки спиртовые салфетки и пачку пластырей. Покрепче перехватил значительно потеплевшую ладонь Арсения и принялся медленно, бережно и любовно обрабатывать каждый пострадавший палец.       С каждой минутой, с каждым вдохом и каждой отброшенной на стол салфеткой Арсений успокаивался. Оттаивал, превращаясь в пластичную глину, что под знающими руками Антона принимала ту форму, которая была нужна. Когда уже на всех его пальцах красовались пластыри с дурацкими розовыми цветочками, Попов и думать забыл о своих бывших одноклассницах.       Он улыбался.       Снова блистательно и обворожительно, освещая пространство вокруг и притягивая завистливые взгляды. И Антону было сложно придумать более действенного поощрения своим трудам.       — Взял твои любимые плюшки и булочки, — стараясь скрыть внезапно накатившее восхищение, пробормотал Антон.       — Они не мои любимые, а твои.       — Мне нельзя.       — Поэтому ты покупаешь их мне, а потом съедаешь всё сам, — улыбка на лице Арсения превратилась в хитрый оскал, а затем он постучал себя по виску и высокомерным тоном повторил давно заученную Антоном истину:       — Я слепой, но не тупой.       Не выдерживав его притягательно довольного вида, Антон подался вперёд и звонко чмокнул парня прямо в кнопку вздёрнутого носа.       Арс вздрогнул, явно не ожидавший такого, но даже не попытался вывернуться и скрыть своё смущение. Только продолжил смотреть в глаза Антона, сильнее и сильнее заплывая счастливым теплом. Пальцы снова затрепетали, но теперь это была не нервная дрожь, а дрожь желания. На фоне всего произошедшего ему очень хотелось обнять парня, сесть ему на колени и прижаться ответным поцелуем.       Только сразу — к губам.       Забыться в любви, потерять себя и все свои страхи. Как и всегда рядом с Антоном, почувствовать себя живым и настоящим.       В нетерпении Арсений заёрзал на месте. Вокруг всё ещё было слишком много лишних глаз, да и Антон совсем не помогал — бесстыдно целовал прямо на потеху толпы. Попов нахмурился, закусывая губу, примеряясь, насколько быстро они смогут добраться до квартиры и что именно успеют сделать до того, как Шастун уйдёт на тренировку. Ногти с противным свистом поцарапали гладкую поверхность пластырей, и Арсений нахмурился ещё сильнее, вмиг выныривая из омута влюблённого смущения. Возмущённо пихнул Антона в плечо, причитая:       — Ты опять налепил мне те детские пластыри?       — Нет.       Арс с подозрением сощурился, хватая его за уши.       — Повтори.       Антон рассмеялся, сбрасывая с себя его руки и рывком заключая теперь в полноценные и долгожданные объятия. Град коротких поцелуев обрушился на покрытые россыпью родинок щёки, и Попову далеко не сразу удалось осадить собственного парня. Под мягкий смех Маши и отдалённое знакомое завистливое бормотание Арс с трудом, угрозами и тумаками оттащил его от себя. Антон нехотя поднялся на ноги, вручил ему в руки пакет, сам взял кофе и уверенно пошёл на выход.       Крепко показательно сжимая ладонь Арсения в своей руке.       — Издеваться над инвалидами неприлично, — попрощавшись с Машей, буркнул ему на ухо Попов.       — Сейчас я и не издевался, — хмыкнул Антон, опуская голос до томного баса, — А вот придём домой…

***

      Не всё и не всегда у них выходило складно.       У Арсения был очень сложный характер, где разгон от нежного мурлыканья на ухо до громких оскорблений в лицо составлял минуты три. Он резко реагировал на свои уязвимости (и речь не про слепоту, которую он удивительно хорошо переживал), каждый раз взрывался криком, если Антон неосторожно о них напоминал, пытаясь помочь. Далеко не сразу он научился признавать и принимать свои слабости, и во многом это была заслуга настойчивости Шастуна: тот почти никогда не слушал ядовитое шипение своего парня, продолжая раз за разом тыкать его носом в то, какой он и каким никогда не будет. Возможно, это было жестоко, но гораздо позже Арс признал, что только это и помогло.       А ещё Арсений достаточно долгое время жил сам по себе, поэтому не последним пунктом его триггеров были забота и доверие. Он, возможно, и доверял Антону, но совершенно не понимал, почему тот так с ним носился. Все знаки внимания воспринимались не более чем как очередной комплимент его красоте, а любые настойчивые проявления беспокойства сразу отсекались с криками и возгласами недовольства. Арсений слишком привык быть один, поэтому полноценно довериться Антону и позволить ему укутать себя заботой и любовью смог только спустя почти год совместной жизни.       (И то раз на раз не приходился.)       Антон тоже вырос одиноким, но у него проблем с выражением и принятием чувств не было — прошёл все стадии проработки ещё в первые встречи с Арсом у беседки. Что больше пугало, так это неуёмное желание выпустить нереализованную энергию. Он агрессивно и порой даже грубо бросался на Арсения, со всей своей страстью искусывая бедного парня, залюбливая его до дрожи в коленях и с трудом принимая отказы. Любил его, конечно, трепетно и не причинял реальной боли, но порой так сильно напирал, что Арсений, со всей его независимостью и сучливостью, не мог отказать. Даже если хотел.       Потом вопрос с агрессией решился самым лучшим способом — Арсений настоял на том, чтобы Антон занялся своим здоровьем, аргументируя это тем, что если и Шастун ослепнет на старости лет, им придётся непросто. Антон перестал ходить на вписки, бросил пить и (почти) курить, а потом от скуки записался в школьный кружок баскетбола. И тогда возникла новая проблема: он так часто приходил в гости мёртвым от усталости после очередной тренировки, что очень скоро Арсений завыл мартовским котом от недостатка внимания.       Но эта проблема перетекла из школьных счастливых денёчков во взрослую суровую жизнь и в какой-то момент стала настолько житейской и привычной, что с ней Попов даже смирился. Да и в редкие выходные, когда они оба были дома, Шастун весьма активно компенсировал неделю одинокой дрочки. Благо что теперь и физическая сила, и дыхалка позволяли загонять Арсения не то что до трясущихся коленей, так и вообще до полного отсутствия связного мышления.       Когда пришла пора выпускных, Антон достаточно хорошо сдал экзамены, чтобы при выборе института у него было много вариантов. Он не то чтобы горел будущей профессией, но учиться действительно хотел, поэтому сразу отмёл те варианты, где студенты жаловались на плохой уровень преподавания. Потом вступила в дело простая логика: где-то была дополнительная спортивная стипендия, где-то расположение удобное, а где-то вместительная общага для всех желающих.       В итоге с непростым выбором помог Арс. Он посоветовал подать документы в первый, где новое увлечение Антона баскетболом поощряли копейкой и даже пообещали отправлять с командой по соревнованиям. Проблема неудобного расположения решилась тут же: Арс сказал, что им давно пора съехаться, а квартирка его бабки как раз была в районе главного корпуса. И пустовала уже десяток лет.       Квартирка была маленькая, но уютная, и, как бы Антон первое время не смущался того, что фактически жил за чужой счёт, Попов быстро осаждал его, напоминая, что в некотором роде он выполнял роль его сиделки, а зарплата хороших сиделок даже близко не стояла с платами за коммуналку и продукты. Шастун возмущался, ругался и не позволял своему парню так высказываться о самом себе, но в глубине души действительно успокаивал совесть этой мыслью.       Тем не менее, на втором курсе он через ссоры и уступки устроился на работу в итальянский ресторан за углом их дома и начал приносить неплохие деньги. На третьем курсе, когда учёба стала легче, а свободного времени больше, на работе его продвинули до администратора зала, и денег стало даже много. Особенно учитывая то, что Арс со своих наконец раскрутившихся курсов тоже начал приносить домой внушительные суммы. Снова через споры и компромиссы Антон начал ремонт в бабушкиной дореволюционной жилплощади. Окончательно бросил курить, взял абонемент в качалку. Даже Арса начал с собой таскать, привлекая к оздоровительным мероприятиям, чтобы тот не только растягивал тело, но и укреплял его.       В целом, ремонт был скорее косметическим. Старый многоквартирный дом на удивление хорошо сохранился, поэтому даже деревянные окна Антон не решился выбросить. На радость Даши, бдительно чтущей традиции дворянских корней, Шастун вообще интерьер кардинально не менял: где-то освежил цвет стен, где-то подобрал похожие, но новые обои, отреставрировал окна и батареи, почистил люстры и трельяжи. Пожалуй, только мебель почти всю заменил. Ну и в ванной снёс всё, что было, — тут уж пришлось действительно постараться, чтобы попасть в стиль остальной жилплощади.       Зато теперь она была его любимым местом. С огромным состаренным зеркалом во всю стену, керамической плиткой с ручной росписью, огромной ванной на вычурных ножках и с деревянными полочками под самый потолок, заполненными махровыми полотенцами, шёлковыми халатиками и разнообразными баночками с уходовой косметикой. Из вещей Антона там была только пена для бритья, да.       Кстати о ней.       — Арс, ты долго? — тихо постучался Шастун, — Мне выходить скоро. Можно зайду побреюсь?       Вместо ответа щёлкнул замок, и ручка дёрнулась. Дверь с тихим скрипом отворилась, пуская в коридор клубы ароматного пара. Антон скользнул внутрь и, минуя привлекательно голого и тёплого Арсения, не удержался от быстрого щипка за его ещё влажную после душа ляжку.       Арсений вскрикнул, недовольно уставившись на парня, но быстро остыл. Развернулся к своим полочкам и достал один из халатов, набрасывая его на плечи.       — А ты куда? — потянувшись за кремом, поинтересовался он. Завязать халат даже не попытался. Нагота его явно не смущала, да и накинул он его лишь для того, чтобы сквозняком не продуло, — Я думал, мы сегодня дома.       — Даша срочно попросила встретиться, — встряхивая баночку с пеной, ответил Антон, — Думаю, она не оценит мою щетину. Опять скажет, что я грубый мужлан, недостойный такой сказочной феи, как её брат.       Арсений хмыкнул, бросая на Шастуна кокетливый взгляд через плечо.       — Ну и в чём она не права?       Белое, абсолютно совершенное тело, покрытое разве что россыпью родинок, лукавая ухмылка, возбуждённый блеск мутных глаз. И шёлковый халат, не скрывающий ни сочные бёдра, ни уже полутвёрдый член. Ничто из этого не спасло Антона от крепкого стояка в незастёгнутых штанах.       Ах, да, они ещё и не трахались полторы недели.       — Арс, — тяжело втянул воздух через зубы Шастун, силой заставляя себя не смотреть на Арсения, кажется, очень забавляющегося его состоянием, — Если я опоздаю, твоя сестра вырвет мне сердце и сожрёт его вместо десерта.       — Так я тебя и не останавливаю же, — намеренно равнодушно пожал плечами тот. От этого лёгкого движения чёртов халат соскользнул вниз, оголяя резные ключицы, безволосую грудь и трогательное плечико.       Арсений не мог видеть, какая жажда появилась на лице Антона, но он явно что-то почувствовал на интуитивном уровне, потому что его улыбка стала до безобразия довольной и хитрой. Или же просто услышал тихое недовольное бурчание Антона.       — Надеюсь, ты вернёшься не слишком быстро, — деловито покрывая уже подсыхающее лицо пахучим кремом, высокомерно произнёс Арс. Антон непонятливо хмыкнул, уже вовсю орудуя бритвой и с опаской посматривая на Попова. Тот не сдержал смешка: — Не хотелось бы, чтобы ты застал меня с любовником, конечно. Хотя бы часа два погуляешь, а?       Не добравшись до второй щеки, Антон уронил бритву в раковину и резко развернулся, хватая пискнувшего от неожиданности Арсения за бока. Притиснул к себе до боли, выдохнул горячим воздухом в лицо, но больше ничего не сделал. Губ не коснулся и зубами щёку не схватил, специально игнорируя слишком явные желания своего партнёра.       Арсений выглядел даже слегка разочарованным, за что Шастун крепче сжал пальцы на его талии, пощипывая.       — Не бесись, — томно протянул Антон, сдувая мокрые прядки с его лба, — Приду домой и выебу тебя, как следует. Оки?       Арсений поднял руки вверх и покорно кивнул. Антон нехотя его отпустил и вернулся к недобритой морде лица.       Попов всё ещё маячил где-то рядом, слегка отвлекая, но теперь не провоцировал. Просто слегка покачивался на месте, думая о чём-то своём. Трогал себя за бока, на которых ещё ощущались фантомные касания пальцев его парня.       Ладони скользнули к животу, огладили кожу вокруг пупка, размазывая не высохшие капли воды, а затем невзначай опустились ниже, переходя на бритый лобок. Подушечки чутко ощутили покалывание растущих волосков, Арс скривился от неприятного ощущения. Пальцы с нажимом прошлись по тем же областям в обратном порядке и где-то над пупком собрали кожу в складку.       Арсений вздрогнул.       — Я действительно потолстел, — серым голосом проговорил он.       Антону потребовалось несколько долгих секунд для того, чтобы понять, о чём он говорил. Едва ли оторвавшись от бритья, он нахмурился и решительно отрезал:       — Нет.       — Но я же чувствую, что да! — возмутился Попов, не с первого раза хватая его за руку и поворачивая к себе, — Вот! Смотри! Складки раньше не было!       Антон хотел рассмеяться, поцеловать его прямо в эту самую «складку» и перевести всё в шутку, но заметил, какая невероятная боль скользнула по лицу Арсения, и посерьёзнел.       Прошла пара недель с той самой встречи в кофейне, и до этого момента Арс ни разу не продемонстрировал, что гадкие слова его бывшей одноклассницы хоть как-то на него повлияли. Он не был из тех, кто чутко реагировал на критику, особенно — необоснованную. Он был из тех, кто за неаккуратно брошенное слово мог язык вырвать, и Антон искренне верил, что произошедшее его никак не задело. Да он даже не подумал о том, что Арс мог воспринять всё это так близко к сердцу!       И вот сейчас он стоял такой потерянный и несчастный. Сгорбленный, растерянный, сломленный. Будто снова, как при их первой встрече в девятом классе, полностью похоронивший себя под толстым слоем печали и тоски. Будто и не было всех этих лет работы над собой и друг другом.       Антон устало вздохнул, аккуратно убирая бритву на место. Остатки пены быстро смазал полотенцем, а затем, пока Арсений не успел наполниться негативом, перехватил его руку и настойчиво развернул вокруг своей оси. Теперь Попов стоял к нему спиной, плотно прижимаясь к горячей груди и совершенно не понимая, что его парень собирался делать.       — Хочу, чтобы ты увидел всё сам, — прошептал ему на ухо Шастун. Напротив было зеркало, запоздало вспомнил Арс, и отчего-то осознание этого заставило его покрыться мурашками. Антон растёр их своей широкой грубой ладонью, приглаживая вставшие дыбом волоски на предплечье, а затем уже мягче перехватил руку за кисть, целуя искалеченные тревогой пальцы, — Давай я расскажу тебе, что вижу. Хорошо?       Арсений неуверенно кивнул. И Антон начал медленно гладить его по рукам, поднимаясь выше и выше, к скрытым халатом плечам. Нырнул ладонью под цветастый шёлк, а затем снова опустился по руке вниз, останавливаясь на локте, поглаживая светящуюся голубоватыми полосками вен ямку.       — У тебя на вид тонкие, но очень крепкие плечи. Плотные руки, жилистые и упругие. Ни капли лишнего под кожей, чувствуешь? — демонстративно взял кожу в складку, деликатно перекатывая её между пальцами. Арс запоздало кивнул, громко сглатывая, и Антон, довольный, поднял ладонь выше, — А дальше шея. Ключицы очень сильно выделяются на фоне твоей кожи. Здесь даже мышц не так много, только косточки.       Пальцы пробежались быстрыми постукиваниями по названным, и те отозвались вибрацией где-то глубоко в груди. Арсений закатил глаза от тепла и удовольствия, слегка отпуская себя и запрокидывая голову на чужое тело позади. Шастун охотно воспользовался этим, перемещая ладонь на его тонкую шейку.       — Зато какая шея… Длинная, белая, — облизнулся, припадая к местечку под ухом губами и оставляя после себя красное пятно засоса. Усмехнулся: — Уже не такая белая, — и, не позволяя Арсению возмутиться, быстро опустил руки вниз, нагло обхватывая грудь и грубовато сжимая её в пальцах, — А грудь? Красивая, небольшая. Мягкая, нежная, с очаровательными розовыми сосками. Такими чувствительными, — слегка ослабил хватку, чтобы обхватить нагрубившие соски пальцами и слегка помассировать. Арсений в его руках тут же задрожал, давя в груди громкий стон. Антон довольно улыбнулся, снова припадая губами к шее и шепча томно, но настойчиво, — Вот так? Ты чувствуешь?       Арс даже ответить толком не смог. Мозолистые пальцы тёрли его уже тянущие болью от сверхстимуляции соски, а вся остальная ладонь продолжала напористо сжимать грудь. Тяжёлое горячее дыхание на ухо пробирало до дрожи в ногах. Попов пытался вывернуться или хотя бы отвернуться, уйти от яркого, слишком массивного удовольствия, но Антон держал его крепко и стискивал с каждой тщетной попыткой побега только сильнее.       — Теперь живот, — настойчиво продолжил он. Одна рука осталась на груди, сжимая и прижимая к месту, а вторая опустилась вниз, хватая красную от жара смущения кожу в складку, — Вот это ты нащупал? Это? — и натурально встряхнул Арсения, слегка поднимая его в воздух и сжимая особенно сильно. Тот, не выдержав, протяжно простонал, несчастно хныкая под конец, когда хватка ослабла, но Антон, будто бы снова не заметив его нужды, и вовсе отпустил. Развернул лицом к себе, облокотил о тумбу и, бережно зачёсывая непослушные кудри за уши, проговорил:       — Конечно, раньше этого не было. Раньше ты питался раз в день тем дерьмом из доставки и тренировался на износ. Это не жир, Арс, это — мышцы, которые на правильной дозировке нагрузок и хорошем питании подросли и окрепли, — подцепил пальцами полы халата, отбросил их в стороны и снова охватил жадным взглядом его голое, стройное и розовое от возбуждения и недавней ванны тело. Руки опустились на талию, и пальцы проследили красную полосу вниз по животу, — У тебя красивый, подтянутый пресс, неярко выраженные косые мышцы, выпирающие тазовые косточки…       Уже давно стоявший член дёрнулся, когда его обхватили крепко и настойчиво. Пару раз проводя по всей длине, Антон поймал губами сладкий стон парня и прошептал: — Отвлёкся, прости.       Подхватил Арса за ягодицы и скомандовал: — Вверх.       Попов с готовностью скооперировался, позволяя поднять себя на руки и обхватывая ногами крепкий тренированный торс Шастуна. Ладони Антона теперь были до тёмных пятен перед глазами близко к желанной области. Арсений даже слегка поёрзал, чтобы лучше ощутить жадные горячие касания на коже. Ладони сжались, с наслаждением помяв упругую задницу, Антон прорычал в уже исцелованную шею что-то невнятное, а затем хитро поинтересовался:       — По бёдрам пройдёмся?       Арсений кокетливо протянул:       — Если только языком.       — Блин, обидно, — ногой открывая дверь, притворно расстроился Антон, — У меня столько эпитетов на жопу было запланировано.       Быстро преодолев коридор, он оказался в спальне. Сбросил свою ношу на кровать не слишком деликатно, отчего Арсений по инерции перекатился на живот, ойкая от потери ориентации в пространстве. Шастун голодно уставился на его гладкую, с отчётливо очерченными мышцами спину, оголившуюся из-под задравшегося халатика. Достаточно тонкая талия, переходившая в узкие бёдра и крепкие ягодицы, вызывала неподдельный восторг, пусть он и видел всё это каждый день уже пятый год. А милейшие ямочки на бледной пояснице заняли абсолютно всё его внимание, вызывая желание их облизать, укусить и снова облизать.       Во рту появилось слишком много слюны, да и Арсений, понимая, что его разглядывают, порнографично выгнулся, распластываясь на животе в самой развратной позе, совершенно не помогая сохранить разум трезвым. Халат оказался отброшен за пределы кровати, Арс снова вытянулся в дугу, поворачиваясь на бок, чтобы бросить на своего парня завлекающий взгляд. Его рука скользнула к сочащемуся смазкой члену, бесстыдно начиная его ласкать, а голос сорвался на стонущие всхлипы.       — Тебе же ещё на встречу с Дашей идти, да? — не прекращая себе дрочить, поинтересовался Попов. Ухмыльнулся, закусывая губу, — Ты не опаздываешь?       — Чертёнок, — прошипел сквозь зубы Антон. Рывком сбросил с себя так и не до конца надетую одежду и набросился на него, накрывая собой и втискиваясь стояком аккурат между ягодиц. Горячим шёпотом на ухо пообещал: — Я готов отдать ей своё сердце на съедение. Потом, когда приду с опозданием. Но тебя я съем прямо сейчас.       И впился жарким поцелуем в изогнувшиеся в довольной улыбке губы. Дыхание тут же сбилось, живот прострелило невероятно острым желанием. Когда руки Антона нащупали за подушкой тюбик смазки, подтягивая его ближе, Арсений довольно простонал ему в рот, впуская внутрь горячий язык и закатывая глаза от удовольствия.       Шастун быстро окатил пальцы холодноватой тягучей жидкостью и начал перекатывать её по подушечкам, согревая. Спускаясь кусачими поцелуями по шее вниз, поймал губами бешенный пульс, бьющийся где-то под самой кожей, и с непередаваемой нежностью прошёлся по нему языком. Арсений трогательно вздрогнул, когда парень приставил ещё слегка прохладные пальцы к колечку ануса и легонько надавил, но затем на его лице появилась умопомрачительная хитрющая ухмылка, когда внутрь протиснулись сразу три пальца.       Антон замер, поднимаясь с него, чтобы заглянуть в бесстыдные ледяные глаза.       — Ты поэтому в ванной полтора часа просидел? — осипшим от вожделения голосом произнёс он.       — Я же не знал, что ты идёшь на свиданку с моей сестрой, — пожал плечами Арсений, высокомерно вздёргивая нос, — Кстати, опаздываешь. Если уйдёшь прямо сейчас, я даже успею позвать к себе любовника.       — Сука, — прошипел Антон, наспех впихивая внутрь как можно больше смазки, — Ну, потом не жалуйся. Я пытался не жестить.       Ответить Арсению не позволил: рывком перевернул его обратно на живот, утыкая лицом в подушки, и вздёрнул блестящую от растёкшейся смазки задницу кверху. Не удержавшись, размашисто шлёпнул по аппетитному бедру, а затем, не теряя ещё больше времени, двумя толчками втиснулся внутрь, прижимаясь колючим лобком к нежной, распаренной в ванной коже.       Арс взвыл, припадая грудью к постели, схватился за простыню и крепко зажмурился, пережидая тянущую боль в заду. Антон замер в нём, и его руки принялись снова гладить обожаемое гибкое тело. Они сжали уже и без того красные от шлепков и касаний бёдра, надавили на чувствительный живот, растирая вновь прокатившиеся по коже мурашки, и поднялись вверх. Одна ладонь, протискиваясь между грудью и постелью, слегка сдавила шею. Ненадолго, лишь для того, чтобы с первым толчком Арсений выпустил изо рта громкий несдержанный стон.       Ладонь скользнула ещё выше, пальцы сцепились на челюсти, а вторая рука осталась где-то под грудью, перехватывая поперёк и притискивая уже взмокшей спиной к горячему торсу позади. Антон начал двигаться слегка быстрее, наращивая темп. Смазка захлюпала между ними, а громкие шлепки разнеслись по всей квартире.       — Блять, — с дрожью в голосе выдохнул Антон, пряча лицо между лопаток Арсения. Его руки сжали Попова сильнее, вынуждая жалостливо заскулить от ощущения принадлежности, и сам этот звук, сладкий и просящий, окончательно свёл его с ума, — Сука, я же так долго не продержусь.       Антон полностью лёг на Арсения, вдалбливаясь в него со всей силой и мощью. Его губы нашли своё излюбленное место на изгибе тонкой шеи, и вскоре он вцепился в него и зубами, словно пытаясь пригвоздить парня к месту. Словно его огромного роста и внушительной мышечной массы было недостаточно.       Изменившийся угол проникновения заставил Арсения заскулить от волн особого удовольствия, прокатывающихся с каждым движением Антона. Но теперь его стоны и крики были тихим, заглушенные подушкой и ладонью, накрывшей его рот. Арс, полностью обездвиженный и абсолютно беспомощный, закатил глаза, из последних сил приподнимая задницу навстречу безжалостным толчкам. В животе скрутился плотный комок оголённых нервов, что в следующее мгновение лопнул и разлетелся искрами по конечностям, покалывая на кончиках пальцев.       Антон практически сразу заметил, что его парень кончил — тот разом ослаб, покорно повисая в его загребущих ручищах. Не желая доставить ему ещё больше дискомфорта, Шастун вышел и быстро довёл себя до конца отрывочными движениями ладони по члену, спуская на покрасневшие от раздражения бёдра и тут же валясь рядом.       — Быстро мы, — отдышавшись, хмыкнул Антон, — Может быть, я даже успею прийти вовремя.       Арсений в ответ пробубнил что-то невнятное, с трудом переворачиваясь и подбираясь к парню под бок. Его дыхание постепенно выровнялось, а горячая красная кожа вновь стала аристократично бледной. Он устало привалился лбом к крепкому плечу Антона, а руками обнял его за шею, ласково перебирая слегка отросшие волосы на затылке.       Он явно о чём-то размышлял, но Антон не хотел его отвлекать. Пока его лицо оставалось таким же умиротворённым, волноваться было не о чем.       Шастун вздрогнул, когда его бровей коснулись слегка подрагивающие от усталости пальцы. Арсений вдумчиво провёл по ним, приглаживая волоски, перебираясь подушечками на виски и возвращаясь назад. Большие пальцы соскользнули на переносицу, погладили нос и перешли на щёки. Они чутко и медленно провели по слегка потной после секса коже на скулах, словно пытаясь нащупать едва ощутимые пятнышки веснушек на них.       Антон затаил дыхание, с запозданием осознавая, что Арсений пытался так увидеть его лицо. В груди что-то болезненно сжалось от этой трогательной картины, но Шастун не стал поддаваться чувствам и снова нападать на Арса с поцелуями. Хотелось продлить это мгновение, не хотелось его спугнуть.       Попов тем временем перешёл к губам. Погладил самыми подушечками, а потом слегка подцепил, приподнимая верхнюю, пробуя её на упругость и пухлость. Ногти слегка задели нос, когда пальцы прошлись по контуру, пытаясь определить и запомнить форму. Затем они опустились ниже, прощупывая край челюсти, а Арсений медленно наклонился и оставил тягучий поцелуй на раздразнённых и слегка покрасневших губах. Прижимаясь к ним своими, он не поспешил что-либо сделать, даже не целовал особо, а будто просто пытался сравнить ощущения от касания пальцами и губами.       Наконец, его ладони плотно обхватили покрасневшее от смущения лицо Антона, поглаживая большими пальцами горячие щёки. Арсений мило улыбнулся, понимая, какой эффект произвёл на своего парня и нисколько не стесняясь этого.       Мало того — полностью игнорируя чужое состояние и острую нужду в ещё одном поцелуе, он бесстыдно спросил:       — Антон, ты красивый?       — Не знаю? Может быть? — неуверенно просипел тот, — По крайней мере, не урод.       Арсений хмыкнул, с задумчивым видом выводя спирали на любимом лице. Посмотрел своими невозможными светлыми глазами на губы, медленно и с чувством облизнувшись. И, кажется, ничего более делать не собирался: только трогать, гладить и думать о том, как это выглядело в реальности.       Антон, не выдерживая сладкую пытку, бережно перехватил его руки и подтянул к губам всё ещё дрожащие пальцы. Поцеловал, согревая своим дыханием, а затем силой опустил вниз, заставляя Арсения лечь на него. Тот не проявил никакого недовольства, теперь принимаясь ощупывать крепкий торс своего парня. Он всегда был особенно ранимым после секса, но до таких нежностей доходило редко — Антон крепко зажмурился от счастья, надеясь, что Арс просто уснёт в его объятиях и не успеет снова накрутить себя на пустом месте, как буквально пару минут назад перед зеркалом.       — Аня редко проявляла симпатию, — руша все надежды на обнимашки в уютной тишине, проговорил Арсений.       Его проворные пальцы легко и играючи пробежались по груди, спустились к животу и надолго замерли на прессе, оглаживая рельеф совсем невесомо с каким-то расчётливым восхищением на дне белого зрачка. Антону критически не нравилось, что разговор снова вернулся к тем противным девушкам из кафе, но он не смог разозлиться на Попова за сломанный момент — послеоргазменная нега всё ещё будоражила тело, поэтому он просто наслаждался даже минимальной лаской.       Да и, если Арсению нужно было выговориться, Антон не мог не выслушать.       — Мне стало интересно, как ты выглядишь, потому что она никогда не выбирала посредственность. Ей нравились только лучшие, — продолжил тем временем тот. Его пальцы сжались на Антоновом животе, ногти легонько поцарапали кожу, оставляя на ней белые исчезающие полосы, а затем ладонь снова расслабилась, безвольно распластываясь по мерно поднимающемуся и опускающемуся массиву мышц, — Раньше у нас с ней был схожий вкус. Как в парнях, так и в девушках.       — Так вот в чём дело, — хмыкнул Антон, задерживая дыхание, лишь бы снова не возбудиться от такой нехитрой ласки, — Увёл у неё кого-то?       — Не специально, — туманно улыбнулся Арсений, припадая щекой к его горячей грудине, — Я ответственно учился, так что мне было всё некогда. Они сами вились около меня, хотя я достаточно настойчиво их отшивал.       — Думаю, с таким раскладом ты бы даже не заметил меня, — рассмеялся Антон. Вплёл пальцы в кудри тёмных волос и ласково принялся перебирать их у самых корней, ощущая, как Арсений едва не замурлыкал от этого ставшего привычным жеста (благо, причёску сделать он пока не успел, поэтому ругаться и возмущаться не собирался), — Я же ничем не выделяюсь. Представить не могу, чем бы я мог тебя завлечь.       Арсений неожиданно хихикнул. Стреляя хитрыми звёздочками в глазах, настойчиво опустил руку вниз по родному телу и нагло обхватил ещё влажный и слегка твёрдый член Антона.       — Правда? — вздёрнул бровь Попов, с весьма определённой целью проводя по стволу вверх и вниз, разгоняя горячую кровь и заставляя его каменеть прямо на глазах. И такую невинную мордочку состороил, будто это не он сейчас надрачивал Антонов член, — Совсем-совсем не можешь представить?       — Арс, ты, — Антон сбился на половине фразы, сдерживая в груди предательский стон. Смысла в этом не было никакого — Арсений уже и так понял, что добился своего, — Ты что, напрашиваешься на второй раунд?       — А тебя надо просить, красавчик?— и припал к горящему смущением уху, сладким шёпотом выстанывая в него томное: — Пожалуйста, Антон. Умоляю тебя, Антон. Возьми меня! Сделай меня своим ещё раз! Прошу!       Антон не выдержал и тридцати секунд, резко переворачиваясь и подминая парня под себя.       — Просто к слову, твоя сестра точно меня убьёт, — снова потянувшись к тюбику со смазкой, сообщил он.       Арсений закатил глаза.       — Скажешь ей, что мы выбирали мне собаку-поводыря.

***

      — У Арса аллергия на собак. Никакого поводыря!       Даша, ярко жестикулируя и громко возмущаясь, привлекала к себе очень много внимания.       В отличие от брата, она не блистала красотой и даже не старалась компенсировать это, одеваясь так, чтобы подчеркнуть свои природные достоинства. Но это не мешало ей быть заметной. Попова обладала невероятной харизмой, прекрасным голосом и удивительной способностью считывать собеседника за доли секунды. Поразительно проницательная, Даша никогда не старалась угодить кому-то, сказав что-то, что хоть как-то не сходилось с её мировоззрением. Она всегда говорила только то, что хотела, поступала так, как знала, и на критику не реагировала.       Чем бесила, пожалуй, всех, кроме Антона, за пять лет смирившегося с эмоциональными качелями имени Поповых.       — Нет у него аллергии, — устало выдохнул он, уныло ковыряя вилкой салат, — А собака поможет ему лучше ориентироваться на незнакомых улицах.       — Зачем ему какая-то собака, если у него есть такой пёс, как ты? — зубасто улыбнулась Даша.       Антон сильно прикусил язык, давя внутри бурю негодования.       — Ты просто не хочешь, чтобы бабушкину квартиру обслюнявил пёс?       — Ты уже так хорошо меня знаешь, дорогой.       Попова обычно общалась с ним более доброжелательно, редко опускаясь до настолько грязных оскорблений.       Конечно, первое время, пока она считала их отношения с Арсом не серьёзными и глупыми, она вообще отрывалась по полной, подшучивая и прикалываясь на разный лад, раздражая брата и вводя Антона в краску. Но, стоило Дарье понять, что всё это затягивалось на долгие и долгие годы, как она перешла в более точечное наступление, при каждом удобном случае разными способами напоминая, насколько Антону повезло отхватить в свои крестьянские лапищи такое совершенство, как Арсений.       Шастун не мог сказать, что она была неприятной. Как и Арс, она была не в меру высокомерной и склонной к разжиганию скандалов на ровном месте. Её острый язык и особый склад ума требовали словесных схваток, но мало кто решался в них с ней вступить. Антон тоже не стремился. Арсения он хотя бы любил до ужаса, да и то иногда взвыть был готов от напора благоверного, а вот терпеть Дашу никакой мотивации не находил. Хотя, стоило с ней хотя бы немного позубоскалиться, как Попова превращалась в спокойную и ранимую женщину, чем-то невероятно опечаленную и навечно запертую в этом коконе скорби и тоски.       (Слишком похожую на Арсения в эти короткие моменты слабости.)       Вот и сейчас, немного отпустив напряжение, она ссутулилась, переходя на едва слышимый шёпот:       — Как у него дела?       — Почему сама не узнаешь?       — Не хочет он со мной общаться, — потирая переносицу, грустно усмехнулась Даша, — Вон как быстро с тобой съехался, лишь бы я на мозги не капала каждый день. Он сделает всё, чтобы даже не слышать про операцию.       Антон непонятливо нахмурился, замирая с вилкой в руках.       — Он тебе так и не рассказал? — замечая его смятение, удивлённо вскинула брови Дарья, — Он вообще рассказывал тебе о том, как ослеп?       — Нет, — окончательно откладывая вилку в сторону, ответил Шастун. На такой серьёзной теме у него кусок в горло не лез, — Но я как-то ещё в школе списался с его бывшим одноклассником, и тот рассказал, что это был несчастный случай.       Даша невесело ухмыльнулась, качая головой. Ехидным тоном протянула:       — О, ну, конечно. Они и не такое расскажут.       И замолкла, устремляя пугающе пустой взгляд в свою тарелку.       Скорбь и тоска проступили на её лице слишком отчётливо, и Антон даже испугался, подбираясь на месте, думая о том, не нужна ли ей помощь. Она была такой бледной, такой беззвучной и безучастной, что даже редкое моргание не избавляло от чувства, будто Шастун сидел за столом с жутковатой куклой.       Наконец, она сделала громкий вдох и проникновенно заглянула ему в глаза.       — Наша мама была балериной, — начала она всё тем же шёпотом на грани тишины, — Очень хорошей, но недостаточно гениальной. Она грезила балетом всю свою жизнь, но дальше районного театра не прорвалась. Вот и решила реализовать свою мечту через детей. У меня ноги кривые, со мной не вышло. А вот Арс… У него талант,— мечтательно закатила глаза, улыбаясь какой-то загадочной и прекрасной в своей таинственности улыбкой, — Не просто талант. У него — страсть, жизнь, смерть и боль. Всё в балете. Весь он будто создан для сцены, понимаешь? Это было заметно с самого детства. Мама была так счастлива, когда поняла, какого ребёнка породила на свет. Даже уход отца легко перенесла. Ей было срать на всё, кроме Арса.       Улыбка угасла так же быстро, как и появилась. Даша поджала губы и часто заморгала, стараясь скрыть непрошенные слёзы.       — Мама рано умерла, — дрогнувшим голосом продолжила она, — Не успела увидеть его успех. Даже первые представления в саду не увидела. В спецшколу отдала его уже я, но не из лучших побуждений, честно говоря, — сцепила пальцы вместе, уже привычным для Антона движением начиная нервно их исцарапывать, — Там обеспечивали круглосуточное проживание, и меня устраивало видеть брата только на выходных. Иногда даже реже. Он рос один. Мне было слишком плохо, чтобы следить за ним, ухаживать, узнавать, как он себя чувствует. Вот он и… звезданулся, — сглотнула, избегая смотреть Антону в глаза, будто тот действительно мог её за что-то осудить, — Конечно, он был противным и стервозным. Гены всё-таки. Да и не самое сладкое раннее детство играло свою роль. Но Арс никогда не опускался до физической расправы или откровенных оскорблений!       Взмахнула ладонью, роняя на стол свежие капельки крови, и импульсивно повысила голос:       — Сам понимаешь, по большей части его ненавидели за талант! За его гений этот проклятый!       И тут же снова поникла, теперь уже откровенно и не скрывая шмыгая носом.       — Я видела записи с камер. Ну, до того, как их удалили, чтобы скрыть правду и заткнуть нам рот. Эти ублюдки засунули в пневмопушки кнопки вместо конфетти и подстроили всё так, чтобы на репетиции вместо холостого выстрела произошёл настоящий. Наверное, они не собирались ему вредить всерьёз, хотели просто расцарапать лицо, чтобы он не смог выступать. Но Арс не успел зажмуриться, и кнопки попали в глаза, — скривилась от фантомной боли, которую сама никогда не испытывала, но слишком хорошо запомнила крики брата, чтобы иметь о ней представление, — Ему очень повезло, что ничего не пострадало. Кнопки удачно вынули в больнице, и глаза остались целы.       — Как это? — впервые с начала рассказа оживился Антон, — То есть.. он не слепой?       — Доктор тогда сказал, что всё зажило без следа, но из-за проникающего ранения хрусталики помутнели. Это что-то вроде катаракты. Его глаза полностью работают, но «линза» через которую нужно смотреть, испортилась. Максимум, что он способен различить через сплошную пелену, — очертания тёмных фигур и яркий свет.       — Но это же можно исправить?       — Можно, — кивнула Даша, вызывая в груди Антона невероятный восторг, — Уже давно можно. Но он не хочет.       Шастуна будто окатило холодной водой. Он с трудом смог выдавить неуверенное и тихое: — Почему?       — Думаешь, он мне рассказывает? — печально ухмыльнулась Даша, — Он ведь даже тебе не обмолвился об этом, так ведь?       Антон нахмурился, стараясь переварить всю новую информацию, но Попова не позволила ему слишком далеко удалиться в мысли. Взяла за руку и крепко сжала его крупные жилистые пальцы своими, тонкими и нежными. В глаза заглянула с надеждой и доверием, так открыто и ранимо, что Шастун почти задохнулся от неожиданности.       — Я не прошу тебя о многом, Антон. Просто поговори с ним, — вкрадчиво произнесла она, — Я уже не надеюсь, что тебе удастся его уговорить на операцию. Я просто хочу знать, что причина, по которой он отказывается, действительно стоит того.       И, не дожидаясь, когда Антон ответит ей хоть что-то, скомкано попрощалась и встала с места, стремительно покидая ресторан.       Оставляя Антона один на один со своими мыслями.

***

      Антон не сразу смог вернуться домой. Пришлось потратить долгие часы на то, чтобы переварить всё, услышанное от Даши.       Сначала унять бурю ярости и подавить желание найти тех придурков, что решили убрать соперника по сцене настолько подлым и бесчеловечным образом, и хорошенько объяснить им, почему именно так поступать нельзя. (Особенно с его Арсением.) Антон даже почти открыл переписку с тем парнем, которого откопал ещё в школе, но ярость быстро схлынула.       Да и чем могла помочь жестокая расправа? По крайней мере, те демоны, что заставляли Арсения не первый год отказываться от операции, не исчезли бы от факта свершившейся мести.       Поэтому, когда ненависть схлынула, оставляя за собой горечь разочарования и тоски, Антон обнаружил себя с сигаретой меж пальцев. В полной темноте полуночи. Под окнами квартиры. Без единой мысли о том, что следовало делать дальше и как деликатно подобраться к явно болезненной для Попова теме. В пустых, совершенно ни к чему не пришедших размышлениях Шастун обошёл дом раз двадцать, и только когда его ноги оказались насквозь мокрыми, а пальцы окончательно окоченели, он достал из кармана связку ключей и вошёл в подъезд.       Открыв дверь и оставив куртку на вешалке, Антон не поспешил пойти в спальню, где Арсений уже наверняка спал. Он надолго застрял на кухне возле открытой форточки, то ли пытаясь надышаться перед смертью, то ли стараясь успокоить болезненно быстро бьющееся сердце.       — Антон? — спустя считанные минуты появился на пороге Арсений.       Тёплый, сонный, со следом от подушки на розовой щеке, ворохом кудряшек на голове и зябко кутающийся только в один свой тоненький халат.       Прекрасный.       Шастун тяжело выдавил сквозь зубы застоявшийся в лёгких воздух. Ярость снова затопила разум и только силой воли Антон задавил внутри все нецензурные слова, что крутились в голове на повторе который час.       Его молчание заставило Арсения в недовольстве нахмуриться.       — Антон, это ты? — подходя ближе, осторожно поинтересовался он. Сначала действительно испугался, подумав, что в дом вломился кто-то чужой, но с каждым шагом его уверенность в человеке напротив укрепилась, нахмуренные морщинки распрямлялись, а, стоило ему подойти на расстояние вытянутой руки, как лицо и вовсе приобрело удивлённое и слегка обеспокоенное выражение, — Ты курил? Что-то случилось?       Антон только снова тяжело выдохнул, опуская голову вниз.       Отчаянно хотелось просто забыть про сегодняшний разговор. Сделать вид, будто ничего не произошло, и просто жить дальше в счастливом неведении.       Но так нельзя. Он был обязан разобраться с тем, что именно творилось в бедной голове Арсения. Прежде всего — ради него самого.       — Антон, не пугай меня! — видимо, почувствовав на себе не самый нежный взгляд, взволнованно взвился Арсений. Подскочил совсем близко, торопливо ощупывая руки-ноги парня, выискивая причину его зловещего молчания. Не обнаружив ничего необычного, стукнул Антона в плечо и возмутился: — Да что случилось-то?!       Антон мысленно перекрестился, прежде чем тихо и размеренно сильно загрубевшим от холода и напряжения голосом произнести:       — Почему ты не хочешь делать операцию?       Арсений тут же замер, крупно вздрагивая от неожиданности. Хотел было сделать шаг назад, но Шастун крепко схватил его за руку, рывком притягивая обратно. Не слишком деликатно, но не грубо. Просто демонстрируя силу и намерение.       — Нет! — строго гаркнул ему прямо в лицо. А затем, выдержав небольшую паузу, утихомиривая зверя, жаждущего крови, внутри, продолжил значительно мягче: — Нет. Прости, но тебе придётся ответить хоть что-то.       Пальцы второй руки, той, что не держала Арсения на месте, не позволяя уйти от неприятного разговора, привычным движением вплелись в лёгкие кудри на виске. Убрали мешающиеся пряди с лица, ласково уложили их к затылку и остались там, бережно массируя кожу головы. Настойчиво успокаивая, невербально демонстрируя, что бояться ему нечего.       Арсений действительно затих, больше не предпринимая попыток вырваться и уйти. Ладонь на его руке тоже расслабилась, хватка заметно ослабла, а касание превратилось в ласковое и любящее. Антон не хотел вредить, и Арсений это прекрасно знал.       Закусив губу, с нахмуренным прищуром размышляя о чём-то, он покорно опустил голову, принимая правила игры. Только криво ухмыльнулся:       — Даша, наконец, и тебя подговорила?       — Да, — не стал отпираться Антон. Крепко зажмурился на несколько мгновений, пережидая очередную волну ярости, — Правда, она просила поговорить с тобой деликатно, но во мне не осталось никакой осторожности после того, что я услышал. Прости, но я просто не смог держаться долго. Если мы не поговорим об этом сейчас, я буду каждые пару минут вспоминать о том, что с тобой произошло, и крошить зубы в пыль. Себе или тем ублюдкам — как придётся.       Арсений скуксился, разом ссутуливаясь. Ему явно не понравилось то, что он услышал. Он будто совсем не был рад тому, что Антон хотел его защитить и его же честь отстоять, хотя обычно в восторге замирал, стоило Шастуну проявить собственничество в столь агрессивной форме.       — Всё не так, — тихим шёпотом произнёс он, отводя взгляд, — Ты не понимаешь…       У Антона сердце болезненно сжалось от острого чувства дежавю.       — Смотри на меня, — настойчиво и даже слегка грубо он повернул голову Арсения обратно, не позволяя прятаться. Тот вздохнул несчастно, но послушно поднял глаза, блестящие от наливающихся слёз. Шастун с трудом подавил зарождающееся в груди злобное рычание, — Они искалечили тебя, Арс! Они сломали тебе жизнь и продолжают смеяться в лицо, ты понимаешь?! — не получив никакого ответа, слегка встряхнул его хваткой за плечи, но тот упрямо продолжил молчать. Только крепче губы поджал, отчего Антон едва не впал в некое подобие отчаяния:       — Почему ты позволяешь им это?! Почему терпишь?! Я никогда не поверю, что тебе нечего им сказать!       Когда Арсений подал голос, Антон с трудом его узнал. Даже в самом начале их знакомства, ещё когда Шастун смотрел на странного новенького со стороны, пока тот представлялся перед классным руководителем, — даже тогда он не звучал так тихо и несчастно.       — Я.. Я заслужил это.       И посмотрел на Антона так, будто тот не ласково держал его за руки, а один за другим втыкал клинки в грудь. В белых глазах застыла вечной мерзлотой боль, и только сейчас, спустя несколько лет, Шастун понял, откуда она взялась.       — Чего?       Язык не поворачивался сказать что-то более осмысленное. Антон был глубоко шокирован услышанным, но Арсений больше не собирался молчать.       — Я заслужил это, Антон, — уверенно произнёс он, — Я был ужасным человеком. Я плохо обращался со всеми, кто был рядом: с теми, кто меня любил, с теми, кто меня ненавидел, даже с теми, кто мной восхищался, — быстрым движением стёр из-под глаз влажные следы слёз и кривовато улыбнулся, — Слепота — моё искупление, понимаешь? Только ослепнув, я понял, что жил неправильно. Я научился не только слышать, но и слушать мир вокруг себя. Людей: близких и незнакомых. Даже если они говорили обо мне гадости, я был счастлив не просто проходить мимо, не видя ничего, кроме сцены, а слышать их голоса, понимать их слова.       Он выглядел, словно безумный проповедник. Искалеченный, блёклый и несчастный, но отчего-то продолжающий улыбаться. У Антона руки похолодели от этого вида, но он не позволил себе опустить их. Наоборот — сильнее вцепился в Арсения, как будто пытался вытащить его из этого пугающего марева вдохновенной чуши, что с головой поглотила его.       — Слепота сделала из меня человека, — ещё твёрже и увереннее произнёс Арсений. А затем закусил губу и снова отвёл взгляд, — И я боюсь, что, если мне вернут зрение, я снова стану.. чудовищем.       Антон натурально зарычал, хватая его за щёки обеими ладонями и вновь, упрямо и настойчиво, поворачивая к себе. Пальцы дрожали от неизвестного страха, в груди тоже что-то жалобно трепыхалось, но голос отозвался твёрдым и непоколебимым:       — Не станешь.       — А если стану? — не менее упрямо нахмурился Арсений, устало повисая в чужих руках, — Я не хочу потерять то, что у меня сейчас есть. Не хочу потерять тебя.       И настолько жалко и искренне он звучал, что на долю секунды Антон почти поверил в его слова. Почти сам нырнул в пучину горького безумства.       — Не потеряешь, — быстро собрался он. Ласково потёр холодные щёки большими пальцами и зашептал торопливые, не совсем складные обещания: — Я всегда буду рядом, Арс. Ты же… Я же люблю тебя! Таким, какой ты есть. Со всеми этими криками, психами и сучьими замашками. Я никогда не смогу тебя отпустить.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, Антон. Ты не знал того меня…       Антон нахмурился, поняв, что все его слова будто проходили мимо ушей Арсения. Он не хотел злиться, но сказывался тяжёлый день и не самые приятные воспоминания прошлого. Невольно пальцы снова скользнули в кудри на затылке и хватка на них больше не казалась ласковой и бережной. Шастун не пытался причинить боль, он словно отчаянно пытался привести своего парня в чувство.       Встряхнуть, как это делал в школе. Только посильнее, чтобы мозги наконец на место встали.       — Арс, ну что за бред? — повышая голос, уже не стеснялся выражений Антон, — Ты же не кинолента, которую можно отмотать назад! Ты не предмет, не программа, не картина. Ты не откатишься на несколько лет, забыв весь новый опыт, просто потому что какая-то деталь в тебе поменяется. Конечно, ты изменишься! Все меняются! Но это будет шаг вперёд! Ты уже никогда не будешь тем собой, понимаешь?!       — Нет, я не хочу так рисковать, — только продолжил отнекиваться тот.       Закачал головой, хватаясь холодными пальцами за руку, уже достаточно сильно натянувшую волосы у корней. Антон сразу отпустил его, не дожидаясь прямой просьбы, а, когда Арсений поднёс его пальцы к своим губам и ласково поцеловал, чуть не сорвался с места, чтобы зацеловать его с ног до головы от захлестнувшей нежности.       Но это был не конец.       Он не мог всё оставить так. Он не мог позволить Арсению и дальше смотреть на него побитым щенком и плакать от одного только предположения, что сможет снова видеть.       — Ты наказываешь себя, — с кровоточащим сердцем вырывая собственные пальцы из его слабой хватки, жёстко бросил Антон.       — Нет, я просто…       — Ты наказываешь себя, Арс! — прокричал ему в лицо, напирая, — Ты не позволяешь себе даже подумать об операции, потому что считаешь, что сделал слишком много зла, чтобы заслужить быть счастливым! За что ты себя наказываешь? За то, что был настолько одинок, что отталкивал всех, кто хотел перелезть через твой забор из колючей проволоки? За то, что проявлял характер в вашей жестокой театральной закулисной жизни? За то, что выживал в этой опасной среде, как мог?       Арсений явно растерялся, хватая ртом воздух и пытаясь хоть что-то ответить.       — Нет, я..       Но Антон был сильнее и быстрее.       Доведённый до ручки, он прижал его к кухонному гарнитуру, запирая собой и, крепко шарахнув по столешнице кулаком, прокричал:       — А за что ты наказываешь меня?! А?! За что?! Разве я заслужил видеть, как изо дня в день моя любовь страдает? Как ранит себя, ограничивает, ломает и продолжает улыбаться через силу? Думаешь, я этого не замечаю?! А, Арс?!       Самое худшее в этом положении было видеть, как любимые глаза снова наполняются слезами.       Только теперь по его вине.       Антон тут же замер, понимая, что перегнул палку, а Арсений, воспользовавшись заминкой, поднырнул под его рукой и скрылся в коридоре, громко шмыгая носом. Через секунду хлопнула дверь в комнату, и в квартире стало оглушающе тихо.       «Я же не мог поступить иначе.» — было первой мыслью Антона.       Не мог.       Не мог позволить ему и дальше терзать себя самоненавистными мыслями. Не мог хотя бы на секунду смириться с тем, что любимый человек страдает. Годами страдает, вымучивая свою слепоту, превращая её в повод стать лучше.       И, вроде как, всё сделал правильно, все сказанные слова пришлись к месту, но отчего-то на душе было паршиво. Сердце болезненно сжалось, горло продрало, а рука…       — Арс, — спустя час напряжённого молчания, прислонившись к двери лбом, проговорил Антон, — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Я понимаю, что это всё важно для тебя, но мне очень сложно принять такое, — не услышав в ответ ничего, кроме отдалённого шуршания ткани, тяжело вздохнул, но дальше ломиться не стал, — Прости. Я буду здесь, если понадоблюсь, ладно?       В конце концов они достаточно часто ссорились, чтобы Антону было привычно спать на диване. Разве что раньше их ссоры не казались такими серьёзными и болезненными. Сложно сравнивать небольшой спор о том, какие шторы лучше повесить в столовой, и то, что только что произошло. Если раньше Арсений запирался в комнате больше показушно, просто чтобы побесить и добиться извинений, то сейчас…       Сейчас Антон вполне допускал, что он мог быть действительно зол.       Или, что хуже, напуган.       Рука отозвалась нарастающей болью, когда Антон дёрнулся, разбуженный дверным звонком. Он и не заметил, как начал засыпать — настолько сильно утонул в тягостных мыслях. Открывать дверь пришлось левой рукой, потому что правая, опухшая и тяжёлая, двигаться отказывалась. Да и открыть получилось далеко не с первого раза — то пальцы дрожали, то мысли ускользали, — но, когда дверь всё же распахнулась, а на пороге предстала мрачная Даша, в голове стало пугающе пусто.       — А ты чего тут? — осипше прошептал Антон.       — Я попросил, — раздался голос позади. Шастун обернулся и обнаружил на пороге комнаты Арсения. Заплаканного, ссутуленного. С дорожной сумкой в руках, — Мне кажется, нам стоит какое-то время пожить отдельно.       Стараясь даже не смотреть на Шастуна, он медленно прошёлся по знакомому коридору. Даша с готовностью подала ему куртку, ботинки и шарф. Он же тихо и мирно оделся, словно Антона рядом и не было.       Словно тот не задыхался от вины.       — Арс, прости, — когда тот уже был на лестничной клетке, едва слышно проговорил Антон.       Не останавливал, не кричал, не бился в агрессивной истерике, грозясь запереть дома и не выпускать, пока мозги на место не встанут. Хотя очень хотелось.       Обоим хотелось.       — Я правда не пытался тебя обидеть.       — Дело не в тебе, — попытался улыбнуться Арсений. Плохо получилось, криво и неправдоподобно. Когда он это понял, неловко поджал губы и напоследок всё же поднял голову, позволяя в последний раз полюбоваться льдистым мутным океаном глаз, — Всё хорошо. Мне просто нужно время.       Не дожидаясь, пока Антон хоть что-то ответит, он схватился за сестру и пошёл к лестнице. И только когда подъездная дверь хлопнула, оставляя в одиночестве, в лёгких Шастуна появилось достаточно воздуха, чтобы выдавить безжизненное:       — Ладно.

***

      — Булочки?       Маша выглядела взволнованной уже не первую неделю, каждый раз пытаясь ему всучить обожаемую выпечку. Но каждый раз вот уже на протяжении двух месяцев Антон отвечал одно и то же.       — Не хочу.       — Ты совсем бледный, Тох. Ты хоть что-нибудь ешь? — отбрасывая в сторону профессиональные формальности, проговорила девушка. От её беспокойства стало тошно, но Антон не позволил себе разозлиться. Он мог понять её чувства, он и сам признавал, что выглядел херово.       — Это всё рука, — кривовато улыбнулся он, кивая на стянутую ортезом кисть, — Кости, вроде, срослись, но ноет сильно. Не сплю ночами от боли, вот и не хочется ничего. Мне только кофе, ладно?       Она смерила его недоверчивым прищуром, прекрасно понимая, что ныла далеко не рука, но ничего не ответила. Кивнула и передала заказ на стол бариста.       Антон незаметной тенью скользнул в сторону и надолго залип на резных цветочках из бархатной бумаги, что висели под потолком на тонкой леске. Кофейня уже давно была готова к весне, и даже её посетители охотно велись на маркетинг, уже вовсю закупая сезонные позиции и улыбаясь так, будто на дворе действительно была весна. Только погода за окнами не сильно поддерживала всеобщее заблуждение, холодными дождями и мокрым снегом награждая каждого, кто решил, что в середине марта пора убирать зимние куртки в шкаф.       — Ой, а что это наш зайка опять грустит? — снова раздался бесячий голос неподалёку, — Хозяин так и не вернулся за тобой, красавчик?       Антон даже не повернулся на неё. Ни одного взгляда не бросил. Но это, кажется, ещё сильнее развеселило дружную компанию девушек — те залились смехом и в крайне хорошем расположении духа принялись диктовать свой огромный заказ.       Первое время Антон очень злился, из раза в раз натыкаясь на них в своей любимой кофейне. Какое-то время они осторожничали, высматривая поблизости Арса, но, по мере того как с каждым днём фигура Антона мрачнела, а Попов так и не появлялся, их ехидство росло в разы. Они громко и открыто глумились над ним, издевались, рассказывали пошлые и глупые истории из прошлого Арса, стараясь как можно сильнее задеть.       Чего они этим добивались, Антон не понимал. Но злиться перестал почти сразу. На душе было так пусто и темно, что всё это было неважно.       Да и никогда не было важным.       Он не видел Арсения уже второй месяц. Не списывался, не созванивался. Если честно, даже не пытался. Боялся. И в тайне даже от себя начинал искать съёмную квартиру.       — Почему ты до сих пор ходишь с ортезом? Ты плохой мальчик? Не соблюдаешь режим? — привалилась рядом на стойку Аня. Антон привычно проигнорировал её, но в этот раз она оказалась особенно настойчива — взяла его за здоровую руку и восхищённо присвистнула: — Такой большой.       Её ладонь на фоне его действительно казалась очень маленькой. Крошечной, словно детской. У Арса руки были гораздо больше. Крепкие, жилистые. Пальцы тонкие, но вечно искусанные и дрожащие, измазанные засохшей кровью.       Любимые.       Шастун настолько глубоко ушёл в себя, что мог только отстранённо наблюдать за тем, как Анна трогала его ладонь. Гладила запястье, перебирала пальцы. И улыбалась какой-то странной, хищной улыбкой.       — Так случается, когда внедряешься в близкий круг Арсения, — притворно-заботливо вздохнула она. Услышав любимое имя, Антон вздрогнул, поднимая на неё поплывший от тоски взгляд, и Аня воодушевилась, с готовностью хватаясь за него ещё крепче, — Мы видели это десятки раз, Антон. Арсений никогда не ценил тех, кто его любил. Он просто не способен на это, понимаешь?       — Зато ты так их всех любила, что потом весь поток сесть не мог.       Антон с замиранием сердца обернулся и едва не расплакался, увидев на пороге Арсения.       Блистательного, свежего и такого яркого, что захотелось зажмуриться. Он был в его куртке. В его свитере. С тёмными очками на глазах и ворохом кудряшек на макушке. Почти такой же, каким его запомнил Антон, только слегка другой.       Уверенный.       Он быстрым шагом подошёл к напрягшейся девушке и, скрестив руки на груди, буквально навис над ней и ссутулившимся Антоном.       — Скажи, Ань, а ты только пацанов страпонила или девочкам тоже доставалось? — ухмыльнулся Попов.       Не позволяя ей вставить хоть слово, обернулся и нагло встал между ней и Антоном, вальяжно разваливаясь на барной стойке. Одну руку откинул в сторону, будто небрежно положив её на столешницу, но сделал это прямо позади Антона, явно демонстрируя преимущество.       Принадлежность.       — Я к тому, что можешь не стараться, Ань. Антон предпочитает другую позицию.       Тот уставился на него с такой любовью и обожанием, что девушка побагровела от злости.       — И где ты откопал своё достоинство, Попов? — прошипела она, — Думаешь, долго он будет возиться с тобой? Терпеть твои закидоны только ради красивого личика? А как долго его хватит на то, чтобы ухаживать за тобой? — ухмыльнулась, замечая, как на лице Арсения залегла тень, — Немощный, жалкий инвалид. Когда-нибудь ему тоже нужна будет помощь, и такой калека, как ты, не сможет её обеспечить. Понимаешь?       — Понимаю, — тихо кивнул Арсений.       Антон взвился, готовый ответить нахалке всем, что так долго было на языке, но Попов мягко перехватил его за руку, качая головой. Его красивые, нежные пальцы скользнули по бинтам ортеза, и губы поджались. Так много вины появилось на его лице, что дыхание спёрло от боли тоски.       — Я понимаю, — ещё раз повторил он. Взялся за дужку очков и разом их с себя стянул, демонстрируя чистые, чёрные глубины зрачков и красный кровоподтёк в один из белков глаз, — Именно поэтому я сделал всё, чтобы больше не быть для него обузой.       Антон почувствовал, как сердце в мгновение остановилось, чтобы забиться вновь где-то в глотке, а губы сами собой растянулись в улыбке.       — Арс…       — Секунду, родной, — торопливо проговорил ему Арсений, не отводя от всё более красной от злости Ани темнеющий синим взгляд, — А теперь иди нахуй и не смей даже приближаться к моему парню. Иначе, я обещаю, тебе придётся остерегаться каждой пневмопушки.       Девушка фыркнула что-то презрительное и спешно удалилась, не собираясь демонстрировать свой страх.       Но Арсению это и не было нужно.       — А теперь ты, — с роковой улыбкой обернулся он к Антону, — Как будешь оправдывать свою ложь?       — Ложь? — непонимающе нахмурился тот, не в силах прекратить смотреть в его глаза.       Такие чистые, такие глубокие и прекрасно-голубые. Как он мог любить белые, мутные болезненные льды, когда в действительности они были настолько насыщенно-тёмными?       — Арс, я же…       — Нагло мне соврал, — скрещивая руки на груди, фыркнул тот, — «Ты бы меня даже не заметил»? Серьёзно? Такого красавца, как ты?       И импульсивно прижался к нему, обнимая осунувшееся лицо дрожащими ладонями и из последних сил сдерживаясь, чтобы не начать покрывать его поцелуями.       — Ты даже лучше, чем я себе представлял, — прошептал губы в губы, — Веснушки твои, глаза.. ты будто вылез из моих снов. Такой прекрасный… — а затем сжал пальцами его щёки и возмущённо прикрикнул: — Борода только эта! Ты за два месяца все бритвы потерял?!       — Ему же идёт, — хмыкнула сбоку Маша, смеющимися глазами наблюдая за заливающимся смущением Антоном, — Брутальный такой сразу стал. Волк-одиночка. Ауф!       — Мария, давайте я буду сам решать, как моему парню лучше, — притворно-ядовито ответил Арсений, — Теперь я хотя бы вижу, как это выглядит. И Даша была права. Отвратительное зрелище.       — Так уж прям отвратительное, — цокнул Антон.       — Придём домой, я лично тебя побрею, — с хитрым прищуром пообещал Попов, — Ладно?       — Ладно.       «Домой».       Для Антона это было главным словом в его фразе. Они собирались домой.       — Ваш заказ, — снова привлекала к себе внимание Маша. Когда они обернулись, показала на пакет и с несменяемой улыбкой на губах продиктовала: — Два стаканчика лавандового рафа, пять булочек с корицей и четыре плюшки с творогом. Позволила себе дополнить твой заказ, Антон.       — Лучшая, — выдохнул счастливо тот, обвивая Арсения руками и зарываясь носом в пахнущие бальзамом для волос кудри.       — А ты думал, — подмигнула ему девушка, — Всё для моих постоянных посетителей.