Не Бах, а бабах!

На дворе стоял очередной теплый майский день. Наступила та самая пора, любимая многими школьниками, когда сдаются последние экзамены, и до желанного летнего отдыха остается совсем ничего. Но для студентов же это время совсем не кажется таким радужным. Андрей Князев ныне прочувствовал это на собственной шкуре. Ведь теперь он уже не школьник, а студент первого курса консерватории, и не где-нибудь, а в самом Петербурге! Для парня поступление в такой престижный вуз на бюджет и самостоятельный переезд из глубинки в культурную столицу были огромным достижением, ведь наконец-то он смог доказать себе, своей семье и педагогам, что, кажется, действительно чего-то стоит. У него наконец появился шанс пробиться, чего-то достичь и стать кем-то значимым, кем можно было бы гордиться, и Андрей всячески цеплялся за эту возможность. Склонность к творчеству у Князева проснулась еще в глубоком детстве, хоть и по большей части к рисованию: он разукрашивал яркими красками и фломастерами все, что видел (и до чего мог дотянуться). Но за неимением приличного художественного кружка в небольшом городке, где проживала его семья, мальчика определили в музыкальную школу, ведь дома без дела пылилось весьма неплохое, хоть и видавшее виды, пианино. С тех пор и начался тернистый, но безумно увлекательный путь Андрея в мир классической музыки. Стоит отметить, что Князева привлекали и другие жанры: он был не прочь послушать и джаз, и классику рока, и даже оторваться на каком-нибудь драйвовом концерте. Но, естественно, подобное увлечение не поощрялось ни родителями, ни консерваторской профессурой, поэтому Андрей особо никогда не отсвечивал и старался не выделяться из «стерильной» студенческой массы. Князев производил впечатление достаточно замкнутого, но умного молодого человека, сконцентрированного на учебе, поэтому друзей у него толком за целый год обучения и проживания в Питере так и не объявилось. В основном про него вспоминали однокурсники, когда им что-то было нужно. Но Андрей от этого не слишком уж страдал, так как у него была настоящая страсть, его отдушина — рисование и писательство, которым он посвящал все свободное время, погружаясь в собственный мир фантазий и волшебства с головой. Профессия классического музыканта невероятно сложна, она требует огромного терпения и усидчивости, что так упорно и культивировал в себе Андрей. Занятия в среднем по 4-5 часов в день сопровождали его уже многие годы. Он с детства усвоил, что если хочешь чего-то добиться — надо пахать в хвост и в гриву и не ждать ни от кого помощи. Возможно, именно из-за этих установок Андрею было достаточно тяжело выстроить с кем-то доверительные и дружеские отношения, а уж про романтические и говорить нечего. За прошедший год парень безумно устал. Нагрузка в вузе была колоссальной, времени катастрофически не хватало, и иногда идея остаться заночевать прямо в консерватории не казалась такой уж безумной. Новый город, незнакомые люди, завышенные требования к себе и ожидания семьи и преподавателей только подливали масла в огонь. Андрей правда старался изо всех сил (часто — уже из последних), он стремился быть во всем, что касалось учебы, лучшим, или хотя бы не хуже остальных. И по специальности, ансамблю и другим предметам, связанным с исполнительством, Князев в скором времени действительно был на высоте. Он отлично чувствовал музыку и мог передать это в своем исполнении, а также оттачивал часами все технические моменты. Но хотел ли он стать всемирно известным пианистом? Нет. Если честно, он и пианистом-то быть никогда особо не хотел. Музыку он любил с детства, но ему куда больше нравилось петь, сочинять стихи, а лучше все и сразу… Просто он действительно видел единственным способом чего-то добиться в жизни — делать то, что получается лучше всего, и идти по проторенной с детства дорожке. Конечно, все это имело свои последствия, и иногда психика и нервная система парня просто не выдерживали. А еще была одна вещь, которая ну никак не давалась музыканту. И имя его ночному кошмару — гармония. Вот и сейчас, сидя в классе за роялем, Андрей корпел над очередной гармонической задачей, пытаясь разобраться в тонкостях голосоведения и сочетания созвучий. Как вдруг раздался стук. Вернее, даже не стук, а как будто кто-то особо одаренный ломился в дверь с ноги. Князеву не оставалось ничего, как встать из-за инструмента и пойти открывать. С раздражением повернув ключ, он уже был готов спустить всех собак на того, кто нарушил его и так нелегкий рабочий процесс, но, увидев виновника шума, растерял весь свой запал. Перед ним стоял довольно высокий широкоплечий парень с торчащими во все стороны темными волосами и глубокими, почти черными глазами. На нем был нелепый рабочий комбинезон, заляпанный краской, а в руках красовалось ведро с малярной кистью. Странный парень окинул озорным прищуренным взглядом Князева и расплылся в улыбке во все тридцать два зуба. Точнее, зубов у него было как минимум на два меньше — два передних были выбиты — но это явно никак не смущало их обладателя. Молодые люди таращились друг на друга, но никто не начинал говорить. — Ты что, ударник, так барабанить по двери? — решив прервать как-то сильно затянувшуюся немую сцену, раздраженно проговорил Андрей, с вызовом взглянув на нарушителя спокойствия. — Я? — отмер тот, — Ударник? Не, я скорее этот… — идейный вдохновитель, во, и лидер, понимаешь, да? — хохотнув, выдал лохматый. Андрей явно не ожидал такого выпада, и даже немного завис, не понимая, как ему реагировать. — Так а тут ты что забыл, лидер, явно ведь не отсюда, по крайней мере, я тебя ни разу на парах не видел, — присмотревшись, не сдавал позиций пианист. — А даже если и не отсюда, то че? Или че, мордой не вышел для высокого искусства? — оскалился беззубым ртом парень. Князев многозначительно промолчал на эту реплику, закатив глаза. — Из реставрационки я, — объяснил лохматый, поняв, что подобным поведением собеседника явно не впечатлить, — отправили сюда на практику. У меня на сегодня по плану последний класс и — свобода, на репу к пацанам сваливаю, вот там будет реальное музло, панк-рок, понимаешь, да? — Панк-рок… — задумчиво повторил Князев, как будто пробуя на вкус это словосочетание. — Так, слушай сюда, рокер, — уже начал закипать Андрей, — в этом классе не надо ничего трогать, мне тут сидеть до ночи, а на краску у меня аллергия, понимаешь, да? — передразнивая нового знакомого, закончил блондин. На эту гневную тираду рокер только усмехнулся: — Чел, ты не понял, — ставя на пол ведро с краской и кистями, продолжал наступать тот, — меня куда отправили — я туда и пошел, е-мое, и из-за тебя план менять не собираюсь. Панк достал из кармана сигарету и зажигалку, и уже собрался было закурить прямо в классе. — Ты что, совсем придурок? — зашипел Андрей, пытаясь выхватить у того сигарету, — здесь не курят! Ты сейчас свалишь, а всех собак потом на меня спустят, и классов до конца вуза мне не видать! — Эй-эй, чувак, полегче, — откровенно веселился парень, никак не реагируя на тщетные попытки Андрея. Брюнет был явно шире в плечах и выше. И не смотря на внешнюю худобу, ему ничего не стоило одной левой отодвинуть от себя студента. — Да ладно, не буду я курить тут, не ори только, — в конце концов снизошел тот, — но красить все равно придется, уж извиняй, Моцарт. — Ну иди другим классом займись, — выдохнув, попытался зайти с другой стороны Андрей, — у нас консерватория огромная, один актовый зал чего стоит… — Да был я уже в зале, меня там эти ваши, бля, как их… народники! Чуть на меха не порвали, бешеные, е-мое. Андрей громко раздраженно выдохнул — этот наглец еще возмущается тут! Понимая, что договориться словами через рот с ним, скорее всего, не получится, пианист решил на свой страх и риск задействовать силу. — Чувак, — Андрей начал наступать на незваного гостя, пытаясь вытолкать его за дверь, — по хорошему тебе говорю, свали уже отсюда, мне надо к экзамену подготовиться… — А что, если не свалю? — особо не двигаясь с места, откровенно стебался над пианистом лохматый. — Мамочке пожалуешься? — ухмыльнулся брюнет, отталкивая от себя студента. Силы, очевидно, у недоделанного рокера, было предостаточно, а рассчитывать ее он не особо-то умел. Поэтому тощий Андрей отлетел назад, и, не удержав равновесие, приземлился прямиком на пол, кое-как успев подставить руки, чтобы не затормозить носом. Брюнет, видимо, сам не ожидал такого поворота событий, и тут же кинулся к парню, дабы убедиться, что тот ничего себе не повредил, пианист все-таки. Но для Андрея это стало последней каплей. За последнее время на него столько всего навалилось по учебе и в целом по жизни, что и так расшатанная нервная система просто не выдерживала. Казалось, достаточно всего одной искры, чтобы разгорелся страшный пожар, сжигающий все на своем пути. Так и произошло: хоть у парня чуть ли не звездочки перед глазами залетали от боли после падения, он вдруг начал тихо смеяться, но это был отнюдь не смех радости. Очень быстро он стал больше походить на всхлипы, а потом и вовсе перерастать в настоящую истерику. Андрей уже не отдавал отчет своим действиям: он, несмотря на разодранные в кровь руки, вдруг начал сминать нотные листы, раскидывая их по полу, и вырывать страницы из книги, над которой сидел несколько минут назад. По его лицу текли дорожки злых слез, которые он уже даже не пытался утереть или остановить. Андрей просто взял и сорвался в присутствии какого-то незнакомого ему фрика, черт бы того побрал, за что, конечно же, потом будет винить и стыдить себя. А что касается фрика, тот на несколько мгновений просто впал в ступор. Не каждый день перед ним разворачивалась такая картина, даже можно сказать, впервые. Нет, конечно, в своих панковских-рокерских кругах он видал всякое, и сам не раз находился в состоянии нестояния или пьяном угаре. Но видеть, как абсолютно адекватный, спокойный, даже интеллигентный человек за несколько мгновений превращается в клубок чистой наэлектризованной энергии, готовой разгромить всех и вся на своем пути, ему было в новинку. Да и такой бурной реакции на глупую шутку и случайную потасовку он ну никак не ожидал. Очевидно, ситуацию нужно было как-то исправлять. Парень отмер, захлопнул дверь класса от греха подальше, и стал подходить к беснующемуся музыканту. Тот уже занес и так поврежденные руки над инструментом, дабы, видимо, хорошенько долбануть по нему. Только вот до затуманенного сознания было не донести, что хуже тем самым он сделает только себе — переломы долго и мучительно срастаются. Но нанести себе еще одно увечье Андрею не дали — запястья уверенно перехватили и с силой потянули парня на себя. Тот, естественно, сопротивлялся, отбивался, но панк, очевидно, был сильнее. — Да че ты творишь, е-мое, угомонись уже, бешеный! — прикрикнул на Андрея парень, когда тот в попытке отбиться и высвободиться из цепкой хватки уже чуть ли не начал кусаться и царапаться. — Блять, да отъебись ты от меня! — зарычал блондин, продолжая отбиваться. Слышать великий и могучий русский-матерный из уст интеллигенции для панка было в новинку, и он, расплываясь в беззубой улыбке, спросил: — Ого, а может еще и нахуй пошлешь? — Иди… НАХУЙ! — заорал, чуть ли не срывая голос, музыкант и забился в сильных руках пуще прежнего. Рокеру, очевидно, эти выпады надоели, и он просто сгреб в охапку нерадивого студента, ожидая, пока тот успокоится, поняв, что сопротивление бесполезно. Он потянул парня вниз, и они уселись на пол почти под рояль. Спустя считанные секунды Андрей затих в его руках, и брюнет почувствовал, как его рубашка стала стремительно намокать в месте, куда уткнулся блондин. — Эй… ну ты чего? Из-за класса этого что ли так взбесился? — непонимающе, но взволнованно спросил панк, осторожно гладя того по плечу. Успокаивать кого-то, особенно парня, брюнету было очень непривычно, и что делать, он не особо понимал, поэтому доверился интуиции. — Это… ну, хочешь, не буду я сегодня тут красить, сиди тут хоть всю ночь, е-мое, я раньше к пацанам слиняю. — Не хочу… всю ночь, — тихим срывающимся после истерики голосом пробормотал Андрей. — Вот эт правильно, ночью спать надо, ну, или того-самого, по бабам шляться, — хохотнул брюнет, тихонько перебирая волосы жавшегося к нему паренька, поняв, что тот вроде как не против, — а звать-то тебя как, Моцарт? — Адрей… Андрей Князев, — немного успокоившись, ответил тот, все еще полулежа в объятиях рокера. Ему на удивление становилось спокойнее в руках этого фактически незнакомого человека, хотя к числу тактильных людей Андрей себя никогда не причислял. — Князев… ну, Князем будешь, значит, — задумчиво проговорил брюнет. — А я Горшок. Горшенев, то есть, Миха — представился брюнет, поймав недоуменный взгляд голубых глаз. «Красивых глаз», — подумалось Михе. Спустя несколько мгновений залипаний друг другу в глаза, Андрей первым отвел взгляд и тихо начал: — Прости… что тебе пришлось все это увидеть, и спасибо… что не дал расквасить руки… еще больше — со вздохом пробормотал парень. — Мне завтра экзамен сдавать. По гармонии — на этих словах Андрей вновь всхлипнул и уже чуть ли не начал было возвращаться в свое прежнее состояние. — Э-э-э, погоди, Андрюха, я не понял, ты че, так из-за экзамена своего паришься что ли? Ну даешь, е-мое, — второй уже, не стесняясь, начал открыто посмеиваться над студентом. — Да что ты понимаешь! — вновь закипая, вывернулся из медвежьих объятий Андрей, — я играю Баха с шести лет! — Нихера крутой ты, конечно, — иронично ответил Горшок. — А я панк-рок играю, понимаешь, да? — широко улыбнувшись, парировал тот. Андрей, не зная, что на это ответить, угрюмо отвернулся и начал подбирать нотные листы с пола — вернее, то, что от них осталось. — И что твой панк-рок, поможет мне сдать этот гребаный предмет и не вылететь из вуза? — тихо зашипев от неприятных ощущений в руках, Андрей скомкал лист с очередной попыткой решения задачи, и кинул им в Горшка. Тот, поймав, развернул его и стал придирчиво изучать написанное. — Ха, ну панк-рок тут вряд ли поможет, а вот я кой-что может и шарю, не зря музыку столько лет сочиняю, понимаешь, да? Горшенев вдруг подошел к роялю и начал, сбиваясь, наигрывать записанную мелодию, по слуху подбирая к ней аккомпанемент. Сначала получалось откровенно не очень, и Андрей уже было подошел забрать листок и высказать все, что думает о понтах этого рокера-недоучки. Но спустя несколько мгновений Князев буквально застыл на месте, прислушиваясь, что делает за инструментом этот невозможный парень с торчащими во все стороны волосами. Казалось, он совершенно не задумывался о том, по каким правилам и законам связываются те или иные аккорды. Он просто играл музыку настолько естественно и легко, как будто ему это ничего не стоило, будто бы он родился с перманентным пониманием всего того, что Андрей никак не мог освоить, обучаясь столько лет. Это одновременно и выбешивало, и вызвало неподдельный интерес у Князева. Так что он примостился рядом с Горшком за роялем и стал вслушиваться, пытаясь вникнуть во все то, что проделывал этот странный тип за инструментом. — Ну вот, как-то так, — сыграв последний аккорд, задумчиво пробормотал Горшенев. — Афигеть… Где ты этому научился? — наступив на горло собственной гордости, спросил Андрей, заглядывая в глаза Мише. Ему во что бы то ни стало важно было узнать, как же достричь такого результата — а уж работать и заниматься Андрей умеет как никто другой. В карих глазах вновь заплясали озорные бесенята. — Ты, говоришь, играешь Баха с шести лет, Андро? — лукаво спросил тот. — А вот если бы ты научился его… слушать! Мммм, понимаешь, да? — Погоди, — Андрей даже не придал значения такому сокращению собственного имени, чего он в принципе никому и никогда не позволял, — что значит «слушать»? Естественно, я его слушаю… — Нет, ты не догоняешь, Дюх. — резко захлопнув крышку, прервал блондина Миха. — Давай-ка, хватит тут чахнуть, пошли ко мне — я тут поблизости ошиваюсь — я тебе такую кассету поставлю, просто сдохнешь! Это тебе не Бах, это… ба-бах! — воодушевленно произнес Горшенев, поднимаясь из-за инструмента. — Погоди, у меня завтра экзамен, я должен… — начал Андрей, но договорить ему не дали. — Сколько тебе тут осталось? — Горшенев критически осмотрел смятые листы. — У меня дома старенькое пианино пылится, расстроенное, конечно, но я на нем столько песен сочинил! Оно заряжено на удачу, точно говорю, Дюх. — хлопнул по плечу того Миха. — Напишем мы твои песни эти за пару часов, е-мое. — Задачи… — поправил Андрей. — Ну задачи, один хрен, — улыбнулся брюнет. — Ну так что, идешь или продолжишь тут заниматься самобичеванием? — Откуда слова-то такие знает… — себе под нос пробормотал Андрей, закидывая в портфель покоцанный учебник и оставшиеся более-менее целыми нотные страницы. — Че сказал? — собеседник, очевидно, все услышал и отвесил шутливый пинок парню. — Думаешь, раз панк, значит быдло? Не, Андро, панк — это прежде всего свобода, свобода творчества, свобода выбора, понимаешь, да? — Да понимаю я, понимаю, — вздохнул «Андро», — пошли уже слушать твоего… ба-баха… — Во-о-от, это по нашему, погнали! — Миха дружески приобнял парня и тихонько ударил тому кулаком по плечу. — А с краской что делать будем? И кисти тут оставлять… — Да не ссы, кому они нужны, завтра все равно здесь же работать буду. Ну и тебя проведаю заодно, чтоб ты еще тут в припадке чувств не разнес чего, — улыбчиво проговорил Миха, но тут же перевел взволнованный взгляд на руки. — Кстати, обработать надо, а то заразу какую подцепишь, и лишится мир такого выдающегося таланта в твоем лице! — картинно вздохнул Горшенев. Всё у него в жизни так просто было, несерьезно и играючи, что Андрею даже стало завидно. И интересно. Миха полез в свой рабочий рюкзак и достал оттуда спиртовые салфетки. — Давай сюда, — взяв руки Андрея в свои, Миша стал аккуратно промокать ссадины, — вот так… ну потерпи! — шикнул Миха, когда Андрей зашипел на особо болезненной ранке и попытался отдернуть руку, — а то точно никакого экзамена тебе завтра, е-мое. Миха ворчал и старался не особо сюсюкаться с Андреем, не девчонка же, в конце концов. Но Князев все равно улавливал в этих нехитрых манипуляциях непривычную ему заботу и даже как будто какую-то нежность. А Миша, видимо вспомнив, что вообще-то именно он стал причиной подобной красоты на руках пианиста, все-таки решил хоть как-то облегчить боль и стал дуть тому на руки, как маленькому ребенку. — Ну вот, Андро, у кошки боли, у собачки боли, а у пианиста — не боли, — перефразировав поговорку, которую мама в детстве часто приговаривала самому Мише, усмехнулся тот. — Забавно такое слышать от панка, — верно подметил Андрей. — ну, спасибо, что ли… Андрею на удивление не хотелось так сразу вырывать свои руки из мишиных, несмотря на то, что этот странный парень сегодня стал свидетелем его слабости, которую тот никому и никогда не показывал. Андрею впервые не казались чем-то неправильным собственные чувства. — Ты это… прости, — закончив обрабатывать, но не убирая андреевых рук из своих, Миша поднял виноватый взгляд на пианиста, — я что-то не рассчитал, не хотел тебя калечить… — Да ладно, до свадьбы заживет, — чуть смущенно отводя взгляд, улыбнулся Андрей. Видеть его улыбку впервые за все их странное знакомство Мише было радостно. Красивая. — А твой экзамен? — А что экзамен… пальцы целы, писать смогу… Только один фиг, ничего путного не напишу. Ну не композитор я, — вернулся к старой песне Андрей. — Да погоди ты паниковать, — вновь начал распаляться Миха. — Я тебе такой способ покажу, потом за уши не оттащишь от сочинительства. Эти все твои пафосные дядьки и тетки в костюмах просто сдохнут, понимаешь, да? — подмигнул Князеву рокер. А Андрей понимал. Понимал, что пропал. Вглядываясь в эти темные, почти черные карие глаза, отливающие золотистыми веселыми искорками, и слушая воодушевленные речи об анархии, свободе, рок-н-ролле и «реальном музле», Князев, кажется, впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на… счастье? В тот день они проговорили обо всем на свете чуть ли не до глубокой ночи. Миша действительно подсказал Андрею множество интересных фишек в поиске гармонии и сочинительстве и активно зазывал пианиста на репетицию его панк-рок-группы «Контора», которую он собрал с бывшими одноклассниками. Потому что «ну, е-мое, Дюх, нам важно услышать мнение профи, мы стремимся на большую сцену и еще Юбилейный соберем, понимаешь, да?». А Андро (так и еще кучей разных сиюминутных придуманных прозвищ теперь называл его Миха) проговорился, что как пройдет все круги консерваторского ада с сессионными экзаменами, мечтает засесть на все каникулы за рисованием и написанием разных сказочных историй. Ведь ему безумно нравится придумывать свой собственный мир и быть там тем, кем он захочет. И какого было его удивление, когда эта идея не только не воспринялась скептически, но еще и вызвала бурную положительную реакцию со стороны Горшенева! Он даже обмолвился в шутку (а может, и нет — как знать?), что Андро когда-нибудь нарисует эмблему их группы и напишет тексты, которые непременно станут хитами. Да, Андрей совершенно точно впервые за много лет почувствовал себя по-настоящему счастливым. И свободным. И немного, совсем чуть-чуть, влюбленным… К слову, экзамен по гармонии на следующий день он сдал на твердую четверку.