В погоне за летом

— Эй, у вас все в порядке? — Ёнджун тронул плечо незнакомца, и тот покачнулся. Детским жестом потер глаза. Посмотрел на Ёнджуна, как на какую-то беспокойную мошку, и нахмурился. Взгляд стал осмысленным, в глазах мелькнуло узнавание, и незнакомец неловко отпрянул. — Извините? — У вас все в порядке? — нетерпеливо повторил Ёнджун, — вы уснули или вам плохо? На какой вам выходить? Автобус покачнулся, остановившись, и по-старушечьи наклонился вбок. Раздалось тихое шипение. Какая-то девушка зацепила Енджуна ароматом духов и сумкой и вышла, не извинившись. Незнакомец оглянулся. Его огромные руки схватились за спинку переднего сидения, пока он вертел головой, и тревожно сжались. На пальцах проступили бело-красные пятна. Наконец успокоился и уселся прямо, посмотрел на Ёнджуна и как-то очень расслабленно улыбнулся. — Мне на следующей. Утреннее солнце огладило его лоб лимонно-кремовыми лучами, и Ёнджун нахмурился. Кивнул. — Мне тоже. Пойдемте. Встали у раздвижной двери по центру, схватились за поручни. Подниматься так рано было глупо, но Ёнджуну не терпелось выскочить на воздух. До центра ещё пятнадцать минут пешком, и можно купить по дороге кофе в какой-нибудь маленькой кофейне, если что-то будет открыто, но если открыт центр в этом богом забытом месте, то и кофейня, конечно, обязательно найдется. Ёнджун незаметно бросил взгляд вправо. Незнакомец покачивался, следуя направлению, заданному водителем, и никаких особых проблем не испытывал, листая что-то в телефоне. Значит, не злится. Ёнджун поймал себя на том, что неровно отбивает ритм ногой, и встал прямо. Ритм поднялся к пальцам. Водитель затормозил, и Ёнджун несуразно взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие. Автобус наклонился вперед. Шипение — и вот он уже выброшен в город. С незнакомцем шли в одну сторону. Рядом. Ритм длинных ног сравнялся, возможно, потому что никто не хотел отставать, и доставлял беспокойство. Нервозно отбивая по бедру такты въевшейся мелодии, Ёнджун косился. Мысленно он уже давно попрощался и теперь томился неловкостью, не понимая, как себя повести. Раз заведя разговор, он не хотел выступать первым еще раз, боясь показаться навязчивым. Чувствовал себя нелепо. Незнакомец достал из кармана наушники, размотал и воткнул в телефон. Кто пользуется проводными, когда есть нормальные? Телефон был простенький. Ёнджун проверил свои эпл вотч и сразу же подумал, как это мелочно. Купленный за копейки силиконовый браслет с пудровым софт тач покрытием стыдливо розовел на запястье. Сменяющиеся цифры отсчитывали шаги. Плитка вскоре закончилась. Ёнджун поднял голову, обнаружив себя перед высоким синим зданием из стекла, и вздохнул. По дороге не попалось ни одной кофейни. Он наступил на сетку, и дверь автоматически распахнула пасть. Незнакомец пропустил вперед. В центре было привычно прохладно. Сплит-система поддерживала одинаковую температуру и влажность независимо от времени года. В зеркальной клетке лифта играла тихая музыка, на голубом экране крутилась зацикленная реклама. За время посещения центра Ёнджун посмотрел ее всю. Незнакомец вытащил наушники из ушей, накрутил на пальцы и засунул в карман. Расставил ноги. Качнулся с пятки на носок и обратно. Скоростной лифт сегодня как будто карабкался по лестнице сам. Может там и есть какая-то в шахте. Ёнджун представил, как огромные механические кулаки подтягивают кубоподобное тело вверх и вверх, пока наконец цепляться становится не за что, и тогда где-то под облаками лифт выворачивает свое нутро. Женский голос объявил тридцать девятый этаж, и они вышли в белое. Кто-то уже сидел на местах, собирались привычные кружки и двойки, но ему больше нравилось проводить время в углу — там стоял только один стул. Ассистент раздала листки с рассказами, и Ёнджун по уголку посчитал страницы — семнадцать. Значит, сегодня, затянется. Он понадеялся спрятаться за монструозной лапищей монстеры, прикидывающейся настоящей, но модератор сразу же раскусила план: — Что вы читали на этой неделе? — спросила она с широкой квадратной улыбкой. Белые зубы, идеальный прикус — Ёнджуна удивляло, сколько денег некоторые отваливают на стоматолога. Он постарался улыбнуться в ответ, как требовали того обстоятельства, но похвастаться было особо нечем. — На этой неделе я больше занимался творчеством. — Каким творчеством вы занимались? Модератор наклонилась в его сторону, и бледно-голубую юбку рассекла складка. Бежевые туфли на широком каблуке заинтересованно цокнули. Если пошарить рукой, под ее рубашкой обязательно должны найтись кнопки управления, а где-то, возможно, и пульт. — Танцевал. — Вы танцуете? — она снизу вверх протянула предпоследний слог. — Когда-то, сейчас нет. Этого оказалось достаточно, чтобы модератор переключилась на другого человека. Какая-то девушка бодро оттарабанила название прочитанного романа, а потом, отстреливаясь шутками, и синопсис. Ёнджун стянул улыбку и уставился на листки. Если после смерти его ждет наказание — оно будет похоже на книжный клуб. Два часа он отсчитал по секундам, но когда все закончилось, вещи собирал неспешно. Ошибка новичка — стараться успеть попасть в лифт среди первых, он больше не хотел попадаться на этот крючок. Обсуждение не завершалось на тридцать девятом этаже, оно спускалось к самой земле, а потом разливалось на маленькие ручейки, разносилось по городу в карманах курток и брюк. Если копошиться достаточно, лифт можно занять одному, и тогда максимум угрозы — кто-то из местных, в голубых костюмах. Незнакомец поджидал у столика модератора. Молча дошли до лифта, Ёнджун нажал кнопку и хмуро оглянулся. Незнакомец тянул мягкую улыбку. — Вы сегодня высказали интересную интерпретацию действий главной героини. Ёнджун поднял указательный палец вверх и угрюмо проговорил: — Первое правило книжного клуба: не говорить о книжном клубе. И когда тот рассмеялся, Ёнджун уже больше не мог делать вид, что он его раздражает. В квартире было тихо — соседские дети спали или играли на улице. Он облегченно выдохнул. Небрежно стянул кроссовки, кинул ключи на тумбу, прошел на кухню и поставил на стол шуршащий пакет. Тот растекся под тяжестью продуктов: зеленый лук завалился набок, а неудачливый помидор скатился вниз, шлепнулся на стул и отскочил куда-то под холодильник. «Туда ему и дорога», — подумал Ёнджун, но все равно встал на колени, чтобы достать. Разложил все по полкам, крупу спрятал в большой пластиковый контейнер внизу, мясо разделил на порции и отправил в морозилку. Себе оставил только то, чем можно быстро перекусить: салат, хлеб, тонкие ломтики ветчины. Включил кофеварку. Кофе тоже подходил к концу. Сделал сэндвич. Запил водой. Кофеварка с жужжанием перекачивала воду в тонкий сетчатый фильтр. От еды и запаха кофе стало легче. После книжного клуба ему всегда требовалось время, чтобы прийти в себя, и Ёнджун гулял, слушал подкасты об искусстве, готовил. Пил кофе. Он потянулся за телефоном и набросал заметку, что нужно купить новую пачку и слепо глянул в экран. Еще пару месяцев в таком режиме — и кофе придется покупать в супермаркете. Ёнджун вздохнул. За пределами квартиры легко было думать о том, как свободно он теперь управляет временем, как в любой момент можно лечь спать, посмотреть фильм, выйти из дома, но он не выходил из дома, не смотрел фильмов и по ночам забывался без сновидений. Психолог сказала вести дневник, и он завел тетрадь в картонной персиковой обложке; исправно записывал первую неделю, вторую, на третьей бросил — пустая трата времени. Время давило. Времени теперь было слишком много. Ёнджун вымыл утреннюю посуду, ополоснул стакан, протер стол, дораскладывал продукты. С кофе отправился в спальню. Незаправленная кровать стеснительно прикрыла подушки уголком одеяла. Он присел на край в уличном. Переодеваться не хотелось — хотелось снова оказаться в своем кабинете, отправить помощника в кофейню внизу за морковным тортом и сквозь жалюзи наблюдать за течением города в полуденных янтарных лучах. Этот Субин, незнакомец, как будто неплох. Ёнджун откинулся на спину и закрыл глаза. Нужно придумать, что завтра сказать у психолога, узнать последние новости, чтобы не теряться, когда он наконец вернется на работу, вечером сходить в спортзал. Еще нужно — он с закрытыми глазами стащил с себя брюки, расстегнул и вывернул, выпутываясь, рубашку, скинул вещи на пол. Спрятался под одеялом — и все равно было холодно. Из открытого окна потянуло сыростью, и Ёнджун накинул на плечи вишневый кардиган. Потянулся за чаем, но тот успел остыть до неприятной теплоты. Клацнул чайник на подогрев. С размахом подкинул еду на сковородке, и надо же, поймал. Гул ночных улиц был похож на пение китов. Гудели машины для чистки дороги, оглушительно пролетел какой-то мотоциклист. Звуки сплетались на перекрестках и разъединялись снова. Каждому было место, и только Ёнджун, наверное, пел на другой высоте и не мог влиться в общий китовый хор. Он свалил овощи в тарелку, нашлепал сверху соуса из холодильника, залил кипятком чайный пакетик. Каркаде расплылся, как чернила каракатицы, и Ёнджун булькнул в чашку лимон. После спортзала ныли спина и бедра, но это была приятная боль, напоминающая об университете, танцах, команде. Ёнджун тогда мало ел, мало спал, носил одежду на два размера меньше и чувствовал себя попеременно ничтожеством и королем мира. Все дороги открыты — выбирай любую. Жаль, что так случилось с командой, но так случилось, так случается. Он вырос. Это взрослая жизнь. Его снова остановили на проходной, как будто он был чужой. Охранники проверили имя по спискам, выписали временный пропуск и только тогда позволили пройти через турникет. Он помнил, что таковы правила, но это все еще ощущалось странно. Охрана не узнавала его, и остальные тоже проплывали мимо, и в этом потоке он чувствовал себя растерянным. Как пройти, почему не горит зеленая стрелка, почему все смотрят на него. Психолог встречала внизу. На ней были брюки цвета мокрого асфальта и черные туфли на высоком каблуке. Она улыбнулась и показала в сторону лифта. Поднялись на тринадцатый этаж, разговаривая о том о сем. Чем он занимался на этой неделе, как прошел книжный клуб, как ему погода этой весной — вопросы не менялись из недели в неделю. Он приходил в компанию, она занимала время по дороге, в ее стеклянном кабинете прятались за пыльно-серыми шторами. Ему нравился ее кабинет. Он уважал цветы, расставленные пятнами зелени по шкафам и полкам, любил мягкость белого диванчика и кресел, причудливые металлические ножки акрилового стола, сизые разбросанные подушки. Сели. Он попросил допустить его к работе. — У вас все еще повышен уровень стресса, — психолог отвечала это уже третий месяц своим спокойным голосом, и ему казалось, что капля за каплей ее голос переполнял чашу его терпения, и пленочка сверху не выдержала натяжения — а может он сам толкнул эту чашу. — Нормальный у меня уровень стресса. У меня не было никакого стресса, пока вы не отняли все, что у меня было! — он вскинулся на ноги, ударил по столу. Конечно, зря, надо было потише. Психолог смотрела прямо. — Вы же понимаете, что не нормально ставить работу на пьедестал своей жизни? — спросила она и добила, — ваша продуктивность упала. Вы стали неэффективны. Бессилие и жалость к себе уронили обратно, и кресло его поглотило. Мягкие подлокотники легли под руки, и со спины обняла теплая бархатная ткань. Он провалился в подушки. — А такой я эффективен? Кто я теперь? — Он едва выдавил голос из своей грудины, и ему казалось, что теперь на месте, где были эти слова, зияет глубокая впадина, сквозь которую можно добраться до мутного дна его сущности. Дни текли. Он был бесполезен и ничего не мог с этим сделать. Что понимала эта женщина в черном кресле? Она никогда не была на его месте, не могла втиснуться в его кожу, застегнуть со спины молнию тела. Не видела, чем он пожертвовал, чтобы оказаться в этой компании. Кем он пожертвовал. Она ничего о нем не знала, абсолютно ничего. — Это я должна задать вам этот вопрос, Ëнджун, — он поднял голову, услышав ее мягкий голос, — и я не могу допустить вас к работе, пока у вас не будет ответа. Может быть, он никогда не сможет найти этот ответ. Кто он такой? Откуда ему знать, кто он такой? — Ëнджун, вам некуда торопиться, — повторила она то, что говорила каждую неделю, — жизнь — не беговая дорожка, вы никуда не опаздываете. Она не понимала, не понимала. Каждый месяц, что он прозябал здесь, на тридцать девятом этаже, дома, он терял время, которое мог потратить на что-то важное и значимое. Она отняла у него не работу, но способ существования, самоопределение, суть. Кто он такой без своего кабинета, заставленного цветами, без своей карты-пропуска, без помощника и коллег. Он почувствовал себя голым, и она наконец отпустила его домой. Провожать не стала. По дороге вниз он заглянул на свой девятый этаж. Работа кипела. С ним здоровались на бегу, бумажки перемещались из кабинета в кабинет, броуновское движение листков, отчетов, таблиц, планшетов закружило голову. Звон телефонов, цоканье клавиатуры, переговоры, смех — жизнь продолжалась без него, и даже помощник с усталыми глазами улыбнулся ему натянуто, с мыслями о рабочем. Он постучал в кабинет к шефу, заглянул. В приемной сидела новая кудрявая секретарша. Вежливо показывая зубы, она сказала ему, что босс в командировке и вернется не скоро, но он может оставить ему сообщение, которое она передаст. Ему хотелось ответить, что он сам напишет, но на время вынужденного больничного его отключили от корпоративной сети. Ему хотелось спросить, знает ли она, что случилось с прошлым секретарем, но он вежливо улыбнулся в ответ и сказал, что заглянет на следующей неделе. Ёнджун не собирался приходить сюда на следующей неделе. Он вдруг почувствовал, как устал от этой невзаимности. Спустился на лифте вниз, попрощался с охраной и вышел в город. Ему захотелось с кем-нибудь поговорить, но звонить было некому, и он впервые пожалел, что так и не сдружился ни с кем в этом дурацком книжном клубе. Субин был милым, может, он согласился бы вместе вечером выпить. Хотя бы кофе. Хотя бы чай. Хоть что-нибудь. Остаток дня он катался на автобусах и трамваях, пока намертво не разрядились наушники. Опушенные зеленью улицы, разряженные цветением, регулировали потоки машин и людей. Ёнджун вышел в двух остановках от дома и свернул в переулок. Спрятанная между высокими зданиями аллея встретила его покачиванием широких ветвей. Одно дерево так и стояло голым. Его старая морщинистая кора была выкручена, как белье после стирки, Ёнджун коснулся ее — теплая. И сюда приходили солнечные лучи, гладили стволы и листья. — Мы с дедушкой каждый год думаем, что оно высохло, а потом приходит май, и оно распускает почки, — знакомый голос раздался из-за спины, и Ёнджун вздрогнул и обернулся. — Субин? — Я помогаю дедушке в кофейной лавке. Сегодня привоз, и мы не хотим, чтобы он таскал тяжести в одиночку. Ёнджун посмотрел на запыленную кремовую худи Субина, его брюки карго и стоптанные кеды и вдруг спросил: — Вам нужна помощь? — Субин показательно оглядел его сверху вниз, и Ёнджун вдруг засмущался своей кипенно-белой рубашки и лиловых зауженных брюк. Глупый вопрос. Что он вообще может. — Если хочешь, можешь постоять в зале, пока мы будем перетаскивать мешки с зерном, просто кричи, когда кто-то приходит. Субин сжалился над ним — над дверью висела музыка ветра, но Ёнджуну все равно было приятно вновь почувствовать ритм работы, чувствовать себя частью чего-то, пусть и чего-то настолько маленького, как кофейная лавка. Посетители приходили, здоровались с Ёнджуном, смеялись, выбирали зерна, он звал Субина или дедушку, рассказывал про кофе, если сам что-то пробовал, шутил, улыбался в ответ. Какая-то девушка с дредами сделала комплимент его брюкам, они разговорились о моде, и она ушла с пятью разными пачками вместо одной, упрекая Ёнджуна, что он ее разорит. Дреды подпрыгивали в такт шагам. Субин выходил чаще. Говорил тише. Вел себя мягче. Застенчиво улыбался гостям, пробивая кофе на старенькой шумной кассе, приятно шуршал бумажными пакетами и звал приходить еще. Показал Ёнджуну, как пользоваться кассовым аппаратом, смеясь, что им с дедушкой нужно переманить его работать к себе. — А ты не боишься подпускать меня к деньгам? — удивленно спросил Ёнджун, и Субин посмотрел на него с пугающей серьезностью. — Мы ходим в один книжный клуб. Ёнджун хихикнул и поднял указательный палец вверх: — Первое правило книжного клуба! Субин рассмеялся тоже и протянул руку, чтобы поправить ему воротничок. Никто не поправлял Ëнджуну воротничок. Они стояли рядом, почти соприкасаясь бедрами. — Тебе идет розовый, — улыбнулся Субин и стал вдруг еще мягче, чем был до этого, стал вдруг таким мягким, как клубничная сладкая вата. — Это не... — начал Ёнджун и вдруг передумал, потому что это было совсем не важно, — спасибо. Замявшись, добавил: — Я хочу покрасить волосы в розовый, — Субин улыбнулся шире, и Ёнджун вдруг почувствовал, как потеплели скулы. — И что тебе мешает? Работа. Но он ведь еще не скоро вернется. И в дресс-коде не было ограничений на цвет волос, и может, он смог бы перекрыть его, когда выйдет. Субин потрепал его по плечу. — Я отведу тебя к своей тете. Ёнджун помогал до закрытия. Потом попрощался, вышел из лавки, дошел до старого морщинистого дерева и вдруг понял, что за всеми хлопотами так и не купил кофе себе. Смеясь, вернулся обратно. В горчичных окнах Субин, прогнувшись, натирал деревянную стойку маслом. Ёнджун открыл тяжелую дверь. Субин обернулся. Худи задралась и над брюками показался лоскут голой кожи. — Что-то забыл? Дома никто не ждет, подумал Ёнджун и спросил: — Ты дашь мне свой телефон? Чтобы я мог написать тебе. По поводу розовых волос и твоей тети, — Субин улыбнулся, как будто сразу все понял, и продиктовал номер. Утром Ёнджун впервые вышел на пробежку. Решение было идиотским, и он убедился в этом спустя минут пять: солнце слепило глаза, дул ветер, дыхания не хватило даже на один круг по кварталу, и он вернулся в квартиру потный и грязный, потому что кроссовком вмазался в случайную лужу. Этажом выше кричали дети. Он стоял под душем, откинув голову назад, горячая вода падала на лицо, из динамиков телефона шумел какой-то ритмичный рэп. Слов было не разобрать. Когда песню прервала вибрация, Ёнджун недовольно нахмурился и протянул руку к полотенцу, вытер, провел по экрану вверх и прислонил телефон к уху, повернувшись к воде спиной. Бодрый голос Субина заставил его очнуться. — Ну что, мы идем красить волосы? — Ёнджун распахнул глаза и проверил время. — Сегодня? — Ты не можешь сегодня? — А тебе никуда не надо? Субин помолчал. — Ближе к вечеру я обещал помочь сестре с собачьим приютом. Ёнджун сказал адрес и предупредил, что ему нужно собраться. Субин рассмеялся: — Вряд ли это надолго, — он еще плохо его знал. Ёнджун сбросил звонок, выключил воду, промокнул волосы полотенцем и завернулся в махровый халат. Прошлепал в комнату, оглядывая ее на предмет беспорядка. Он не был особенно аккуратным, но демонстрировать это не любил. Закинул в корзину с грязным бельем одежду, заправил кровать. Натянул на себя из шкафа домашнюю футболку из приличных и серые джоггеры. Капли с волос тут же пропитали воротник, и Ёнджун подумал, что давно не стригся, но ему нравились длинные, нравилось пропускать их между пальцами, зачесывая назад, нравилось, что можно собрать их резинкой, и они будут держаться на месте. Субин позвонил в домофон, когда он относил халат, и Ёнджун впустил, не глядя. Кроме Субина, доставки еды и помощника никто не знал, где он живет. Ну может еще знали в отделе кадров, где хранилось личное дело. Раздался стук, и Ёнджун крикнул, протирая пол: — Открыто! Проходи в спальню, налево. Герметик между стеной и ванной прохудился, и нужно было что-то с этим решить. Решать не хотелось, и после каждого приема душа Ёнджун собирал натекшие лужи на тряпку. Когда он вернулся в спальню, Субин сидел на краю кровати и улыбался телефону. — Тетя нас ждет, — уведомил он Ёнджуна. — Это точно нормально, что ты знакомишь меня со всеми родственниками? — рассмеялся Ёнджун, — они ничего не подумают? Субин посмотрел на него с иронией. — Например что? Ну, на это он уже не был готов отвечать и что-то пробурчал. Распахнул шкаф, выбирая что надеть. — Только не укладывай волосы, иначе их снова придется мыть, краска не ляжет нормально. — Я буду похож на облако. — Облака милые. Субин говорил странные вещи так, будто они ничего не значили. Как это расценивать? Ёнджун растерянно повторил: — Ну да, милые. Слева на штанге висели белые рубашки и серые рабочие брюки, справа остальные вещи. Субин глянул в его сторону с любопытством, но ничего не сказал. Ёнджун привычно протянул руку за рубашкой и был остановлен: — Мы идем в салон и гулять, тебе не нужно выглядеть формально, — не нужно выглядеть формально? Он обернулся, но Субин уже встал, оттеснив его боком, снял с полки розово-персиковую кашемировую водолазку и рваные белые джинсы, которые Ёнджун не носил со студенчества и в которые не был уверен, что влезет. — Сегодня будет ветрено, — Субин протянул ему вещи и вернулся обратно на кровать. Ёнджун очумело ушел в ванную переодеваться. Джинсы застегнулись, и он вспомнил, как в них катался на скейте с танцевальной командой, и почувствовал запах слепящего солнечного ветра, жару, вкус фруктового льда из крохотного магазинчика рядом со студией, крики парней и потные объятия за шею. Они готовились к конкурсу и репетировали после пар до самой ночи, а потом шли домой по разгоряченному асфальту, и кто-то орал песни (он помнил кто, но не мог сказать). Ёнджун моргнул и снова оказался в своей холодной белой ванной. В зеркале отражался он, а не тот буйный подросток, которым он был когда-то. Он нынешний был взрослым. Разумным. — Тебе принести воды или еще чего-нибудь? — крикнул он с кухни, запивая оранжевый вкус фруктового льда, — у меня есть два шоколадных фондана, и я готов ими делиться. Субин пришел на кухню сам. Предложил: — Я сварю кофе, ты соберешься, и мы вместе съедим твои фонданы. — У меня есть турка. — Давай свою турку. Он прогнал Ёнджуна с кухни и захлопал ящиками гарнитура. Запах вернул Ёнджуна обратно, едва он успел плюхнуть крем на щеки и лоб. — А что ты делаешь? Субин запихивал их фонданы в чашу аэрогриля. — Разогреваю, чтобы было вкуснее. У тебя есть мороженое? Ёнджун махнул рукой в сторону холодильника, мол посмотри сам, и уселся за стол. Субин на его кухне выглядел приятно и органично. Он разлил кофе по маленьким чашкам, разложил фонданы по тарелочкам, когда пропищал аэрогриль, ложкой даже как-то смог выскрести из ванночки шарики клубничного мороженого. — Твоей маме случайно не нужен зять? — уточнил Ёнджун исключительно в рамках шутки. — Ну? — приподнял бровь Субин и ухмыльнулся. — Ну очень вкусно. С фразочками Ёнджун решил больше не экспериментировать. — Слушай, а ты мафиозный босс или что-то типа? — уточнил он, когда осознал, что с ними здороваются абсолютно из каждой лавчонки на маленьком рыночке, через который они проходили. Субин рассмеялся так сильно, что на них обернулись прохожие. Ёнджун дернул его за рукав, успокаивая, но когда тот повернулся, в глазах еще сияли смешинки. — С чего ты взял? — Все с тобой дружелюбны, типа прям все, это не преувеличение. — У меня просто большая и дружная семья. У многих здесь были торговые точки, да и папа кому-то помог в свое время. Субин, казалось, действительно любил родных. Ёнджун сделал вывод: — То есть ты — сын мафиозного босса, — и Субин снова рассмеялся. В воздухе сплетались ароматы специй, овощей, морепродуктов — их приносил теплый ветер, проходящий сквозь щели между прилавками. Дуло в спину и немножко вбок, подталкивая ближе. Ёнджун сопротивлялся, как мог, но вообще-то почти и не сопротивлялся. В солнечных пятнах светилась большая бисквитная толстовка. Они неплохо выглядят вместе, подумал Ёнджун и улыбнулся, когда солнце игриво погладило его по волосам. Салон тети Субина показался неожиданно быстро. Они вышли из переулочка с рынком, спустились немного вниз, перешли дорогу, и вдруг Субин открыл неприметную дверь и заглянул внутрь. Втащил Ёнджуна за руку. Помещение было небольшое и заставленное цветами. Потертая плитка на полу, старые кожаные кресла, винтажные косметические столики с тройными зеркалами. В углу притаились колпаки для сушки и раковины. Много дерева, много зелени, бархатные подушки на диванчике для посетителей — Ёнджун сразу почувствовал себя на своем месте. Вышла тетушка. Потрепала по щеке Субина, заставив его согнуться почти вполовину, потом подошла к Ёнджуну, вытянула вверх руку и замерла. Он беспомощно посмотрел на Субина, и тот показал ему наклониться, Ёнджун сделал — и застыл, когда щеки коснулись сухие мягкие пальцы. От тетушки пахло табаком и сиренью. Ростом она едва доходила им до груди. Длинное баклажановое платье туго обтягивало пышную фигуру. Она улыбалась. — Ты был абсолютно прав, Субини, он прехорошенький. Лицо вылеплено, как у куколки, и эти волосы… милый, ты же не будешь против, если я не буду трогать длину, а только придам форму? — Не буду, — ответил Субин, и она цыкнула. — Не у тебя спрашивала! Милый? — она посмотрела на Ёнджуна, и он зачарованно отметил, что у нее такие же ямочки, как у Субина. Как он мог ей отказать? Она прочитала это в его лице и усмехнулась. Покачала головой. — Молодежь! Субини, погуляй несколько часиков, мы пока почирикаем, а ты, милый, выбирай кресло, какое понравится. Мы сегодня будем весь день одни. Спустя час Ёнджун рассказал ей все про своих родителей и танцевальную команду, на второй она позвала его в гости на праздники, к третьему он вывалил ей всю историю с отстранением, и она поахала, но заняла сторону психолога: — Тебе жить и жить, милый. Твои бумажки не принесут тебе стакан воды, а вот Субини… На этой фразе, к счастью, вернулся Субин, и Ёнджуну не пришлось переживать этап сводничества за его спиной. В открытую тетушка только подшучивала, но не заступала за рамки — Ёнджун не был уверен, что готов к такому исходу. Субин улыбался, глядя на него, и Ёнджун не знал, что это значит. Ему нравится? Это смешно? Он смешон? Тетушка закончила укладку и развернула его к зеркалу. Ёнджун коснулся прядки спереди мизинцем и убрал ее с глаз. Он не был смешным. Похожим на куколку, фейри, подростка — возможно, но не смешным. — Нравится? — довольно спросила тетушка, и он не смог ничего ответить. Она распахнула руки. — Ну, иди ко мне, милый. Она пахла сиренью, табаком, а еще маминой пудрой и ее любимым кремом для рук, и Ёнджун не выдержал. Ему было так стыдно перед Субином, но он не выдержал. Субин поглядывал умиленно и держал за руку, свободной ладошкой Ёнджун тер покрасневшие глаза и розовый нос. И волосы у него теперь тоже были розовые. Шли в собачий приют, потому что когда пришла пора прощаться, Субин не захотел отпускать его руку — так он пошутил — и позвал за собой дальше. Ёнджуну казалось, что Субин теперь мог позвать его куда угодно, и он бы пошел. Так что собачий приют. — Я никогда не бывал в подобных местах. Субин удивился: — Ни разу не волонтерил? — Ёнджун покачал головой. — Было особо некогда. В школе готовился к поступлению в универ, в универе танцевал каждую свободную минуту, потом… — он вспомнил психолога и почувствовал как жестко изломился уголок губ, — потом работа, работа, работа. Я возвращался домой поспать, потому что здание закрывали в девять, и к восьми уходил обратно в офис. — Ты, наверное, очень ее любил? — Ёнджун задумался, и Субин погладил его ладонь большим пальцем. — Мой кабинет был моим комфортным местом. Мне нравилось чувствовать себя кем-то, нравилось быть значимым, быть необходимым. — Но ты и так значимый, — возразил Субин, — сам по себе. Ёнджун улыбнулся ему и осторожно высвободил руку. — Расскажешь мне о себе? — спросил Субин, когда они выгуливали собак. У его сестры был маленький частный приют, который не принимал за раз больше десяти псов, и еще у нее было три кошки с пушистыми хвостами и крохотными лапками, и они топтались по Ёнджуну, и терлись, и лезли под руку, пока они втроем пили чай в беседке перед домом, и его сестра была ужасно милая и много смеялась, и у нее тоже были ямочки. А еще длинные волосы и широкополая бордовая шляпа, и если бы Ёнджун мог, он бы обязательно в нее влюбился. — Ты говорил, что много танцевал раньше, в университете. Возможно, это было не самое лучшее время для вопросов, потому что Ёнджун пытался поспеть за помесью бигля и адского пса, игривого и бешеного, когда дело касалось прогулок. Субин сразу предупредил, что собака активная, но Ёнджуну казалось, что он тоже активный, ему хотелось размяться. Конечно, Субину хотелось поговорить, его пожилая разжиревшая такса передвигала лапками с видимой неохотой. Они часто останавливались, собака нюхала цветы и какие-то чахлые кустики. Она никуда не спешила. Реактивный бигль Ёнджуна снова потянул его в сторону от Субина, потом вернулся, потом принялся наматывать круги вокруг них, вокруг таксы, вокруг них вместе с таксой, улетел куда-то за кусты, полаял на птиц, полаял на землю, нашел других птиц и полаял на них тоже для морально-нравственного равновесия. Под солнцем волосы Субина давали красноватый отсвет. — Эта история показывает меня с не самой лучшей стороны, — предупредил Ёнджун, и рассказал о том, как он с друзьями собрал команду, как много конкурсов они выиграли вместе, как вышли на чемпионат страны, — и это так сильно давило на меня, я был ведущим танцором и хореографом, я не мог их подвести. Но в то же время я почти не спал от тревоги, мне казалось, что что-то обязательно пойдет не так, мы были в другом городе, мы готовились к этому годами. — Ёнджун замолчал и выдохнул, — накануне чемпионата один из моих ребят потянул мышцу. Вечером позвонил отец и сказал, что мама попала в больницу, и все складывалось неправильно, мне казалось, что нам нельзя участвовать в этом конкурсе. И в это время мне приходит джоб-оффер из крупной компании, куда я отсылал свое резюме, вообще ни на что не надеясь. Единственным условием было приехать сразу же, не позднее конца недели. Письмо пришло в четверг. — И ты? — Я боялся, что не успею к маме, отец очень сумбурно обрисовал ситуацию, боялся, что провалюсь на чемпионате и всех подведу, а этот оффер — это был безопасный выход. И я не справился с выбором, — Ёнджун развел руки в посмотри-какой-я-ненадежный жесте. Субин нахмурился. Складочка между бровей ему не шла, — что бы ты сделал на моем месте? Субин нахмурился еще сильнее и поднял глаза на Ёнджуна. Протянул к нему руку. — В моей семье всегда выбирали семью. Что бы ни случилось. Я бы сказал друзьям про родителей и о том, что меня беспокоит, и если бы это были мои настоящие друзья, они бы поняли. А чемпионат мы бы выиграли в следующем году. Ёнджун взял его за руку и подумал, что таким Субин и должен был вырасти, если в их семье всегда выбирали семью. Таким хорошим, добрым, и честным, и немного с чертями в глазах, потому что нет семьи, не похожей на тихий омут. — Как твоя мама? — спросил Субин после молчания, и Ёнджун усмехнулся. — У нее просто была сломана нога, но она позвонила мне об этом сказать, когда я уже подписал контракт. Она не хотела меня беспокоить во время соревнований, а отец терпеть не мог танцы. — Мне жаль, — сказал Субин. Ёнджуну хотелось сказать, что ему тоже, но ему было жаль не столько из-за принятого решения, сколько по привычке, по болезненной памяти о друзьях, чьи контакты он кинул в черный список в самолете, о семье, отношения с которой растерял за годы. Себя прошлого было не жаль — он отработал свой выбор сполна. Бигль утих и теперь шел почти рядом, изредка забегая вперед. Такса ковыляла с прежней скоростью. Скоро они вернутся в приют, отдадут собак, доедут вместе до остановки Ёнджуна, и потом Субин больше никогда ему не позвонит. — Давай поедим вместе после всего этого? — попросил он, дергая Субина за руку, и тот повернулся в его сторону, ласково улыбнулся и кивнул. Сумрак напылил тени на здания и дороги. Проезжающие машины слепили фарами пешеходов. Ярко светились вывески и витрины. Они сидели в маленьком ресторанчике, куда их привел Субин со словами: «Здесь самая вкусная пицца в городе». Над столами горели ярко-желтые лампы, в глубине красно светилась печь. Пахло сыром, томатами и оливковым маслом. Ёнджун спросил: — Здесь тоже работают твои родственники? — и Субин покачал головой, крепко сжав его пальцы в своей руке. У Субина были красивые, благородные руки. Ёнджун погладил мозоли на внутренней стороне ладоней — у него тоже такие были, когда он занимался танцами, но годы бумажной работы стерли следы кропотливого труда. Нравится ли ему тот человек, которым он стал? Ёнджун поднял голову на Субина, рассказывавшего о своих друзьях, собаке, семье. Тусклый свет зала ронял дынно-желтую дымку на его волосы и скулы. Внутри тянуло. День подходил к концу. Он постоянно куда-то бежал и спешил, торопился, ускорял время, чтобы оно летело вперед быстрее, ему хотелось дожить до лета, догнать его, потому что уж летом-то все, конечно, наладится. И вот он сидел в углу ресторанчика, смотрел на мужчину, который ему нравился, гладил его руку и был готов сделать все, чтобы этот момент длился вечно. На противоположной стене стрелки замерли на часах, а потом пошли вспять. Ёнджун поднял голову на Субина, рассказывавшего о своих друзьях, собаке, семье. Тусклый свет зала ронял дынно-желтую дымку на его волосы и скулы. Внутри тянуло. День подходил к концу. Ёнджун переплел пальцы и потянулся через стол, остановился прямо напротив Субина, близко-близко. Субин улыбнулся и свободной рукой коснулся его щеки. Ёнджун был пьян от весеннего вечера и вина, и расставаясь с Субином, говорил какие-то глупости. Субин смеялся и собирал его в объятия, когда он особенно размашисто жестикулировал. Кажется, пытался взлететь. На утро было так стыдно — Ёнджун спрятал голову в подушку. Все глупости остались в далеких университетских годах — и вот с появлением Субина снова разблокировались черты, которые он в себе не любил. Ребячливость. Ребячливость. Ребячливость. Ёнджун поднялся на постели и ударил подушку, на которой лежал. Ребячливость. В ванной бросились в глаза смявшиеся за ночь волосы, грязные и приглаженные, прилизанные, и он поразился тому, что выглядит с ними, как подросток. Хотелось снова встать на доску, и, может быть, вспомнить пару трюков, или даже пойти на рампу. Какая нелепость и чушь! Он все равно скоро вернется на работу и будет снова цитировать законы и локальные нормативные акты, проверять таблицы и годовые отчеты подчиненных, обсуждать с шефом работу отдела и выпрашивать финансирование на проекты и аутсорсинг. Кто он такой? Часть кабинета, компании, места. Кто он такой? Телефон завибрировал. — Ёнджун! Ты свободен сегодня? Мне нужно отвести племянницу на балет, но позвонил дедушка, и ему нужна помощь в лавке, и если вдруг ты сможешь, — Субин частил, чего никогда не делал, и где-то на фоне звучал детский писклявый голос, переходящий в рев. Ёнджун усмехнулся, потому что именно так на самом деле звучал принцип «Всегда выбирать семью». — Конечно. Буду у дедушки через полчаса. — Мы с мелкой заберем тебя на обратной дороге, к тому времени как раз должен приехать брат и сменить тебя. Вчерашние джинсы были запачканы грязью и пахли собаками, но он все равно натянул их. И абрикосовую футболку, потому что это был самый светлый оттенок в его гардеробе и самый похожий на то, что носит обычно Субин. — Я подумал, что ты голый, когда зашел, — на Субине была карминовая толстовка, и он он накинул ее на продрогшие плечи Ёнджуна. Толстовка пахла древесно-ментоловым шампунем и немножко потом, — принцесса выторговала вафлю с мороженым, так что мы заглянем в кафе, а потом я верну ее родителям, — у принцессы не было переднего зуба, и она била Субина по ноге, — клянусь, этот ребенок меня шантажировал, — громко прошептал он и подмигнул. Субин заполнил собой каждый день. Ёнджун просыпался с его звонком и засыпал после того, как тот целовал его на ночь. Они лепили из глины и плели бисерные браслетики с принцессой, разбирали чердак у бабушки, снова выгуливали собак в приюте — мир Ёнджуна вдруг начал крутиться вокруг большой и дружной семьи, где его принимали за своего. Никто не спрашивал, что он делает рядом с Субином, они просто принимали как должное, что Субин с Ёнджуном всюду ходят вместе и держатся за руки. Ёнджун подумал в какой-то момент, что, может, произошла нелепая ошибка, и все члены большой семьи просто коллективно решили, что он чей-то внучатый племянник или еще один из бесчисленных двоюродных братьев Субина (одним больше, одним меньше), но потом Субин говорил, что тетя по нему соскучилась, или что принцесса ждет в гости, или что бабушка передала ему булочек — как будто Ёнджун и впрямь был самоценным. — Тебе правда нормально со мной таскаться? — спросил он как-то, — у тебя нет друзей? Субин удивленно на него посмотрел. — У меня есть друзья, они просто не любят это все. Ты хочешь с ними познакомиться? И конечно Ёнджун хотел! Ёнджун хотел от Субина все: хотел познакомиться с его друзьями и собакой, хотел стать частью его семьи полноценно, чтобы бабушка продолжала передавать ему булочки, а тетя продолжала по нему скучать, хотел знать все о нем от детских болезней до того, что он ел этим утром. И чем больше закручивалась эта кутерьма, тем сильнее он чувствовал собственное одиночество и временность. Эти приключения, которые дарил ему Субин, были не навсегда — и он пропустил встречу с психологом, потом еще одну. А потом, после третьего книжного клуба вместе, он сказал Субину, что хочет побыть один, и вернулся домой. Нашел в своей памяти номер, который не набирал уже много лет. Нажал на звонок. — Алло? Кто это? — Ох, точно, он же сменил телефон. — Мам? Это Ёнджун. Привет. Психолог встречала его на проходной. На ней была юбка цвета мокрого асфальта и черные туфли на высоком каблуке. Она улыбнулась и показала в сторону лифта. Поднялись на тринадцатый этаж. Ёнджун рассказывал, чем он занимался на этой неделе, как прошел книжный клуб, как сильно он ждет лета. — Вы отлично выглядите, — заметила она, — решили сменить образ? — и Ёнджун, смущаясь, ответил, что у тети его друга свой салон. Психолог выглядела усталой, и он впервые заметил морщинки в уголках ее глаз. В кабинет почти не заглядывало солнце, и он попросил включить верхние лампы, но они не сильно спасли ситуацию. Цветы блекло развесили листья по сторонам — им тоже не хватало яркости. Она скинула ссылку на тест, Ёнджун прошел, и результаты высветились у нее на планшете. Она мягко ему улыбнулась. — Помните, вы уходили домой с вопросом о том, кто вы теперь? Вы нашли на него ответ? Ёнджун вспомнил о Субине и маме, и том как пестрая семья Субина чуть не передралась на празднике, на который его пригласили тоже. Вспомнил о принцессе и бигле, по которому уже скучал, хотя они гуляли буквально пару дней назад. Снова подумал о Субине и о том, как хочет нырнуть в его объятия сразу после встречи. — Знаете, столько всего произошло за эти три недели, что у меня не было на это времени. Это обязательно? И когда психолог сказала, что он может выходить на работу завтра, Ёнджун не почувствовал той радости, которую ожидал, и просто пожал плечами. — Вы случайно не знаете, — спросил он напоследок, — та девушка, помните, из-за которой начались проверки, она, действительно, спрыгнула из-за работы? Ходили слухи, что… Психолог раздраженно выдохнула и потерла переносицу под очками. — Нет, она спрыгнула не из-за работы, Ёнджун, с чего вообще вы это взяли? Субин встретил его с пакетом продуктов у самого дома. Очень хотелось разбежаться и прыгнуть прямо на него, чтобы он выпустил пакет и подхватил Ёнджуна, но накануне прошел дождь, и улицы еще не высохли до конца. — Ты же купил мороженое, да-да-да? — Субин усмехнулся, приобнимая его со спины, и Ёнджун замер в его руках, — я соскучился, — сказал он вместо: «Вчера я набрался смелости и поговорил с мамой», но Субин понял и поцеловал в висок. — Я тоже. Заходил вчера к тете, и она ворчала, что я не привел тебя. Меня без тебя больше не принимают в собственной семье. — Я буду твоей семьей, — рассмеялся Ёнджун и почувствовал, как замерло сердце от того, что он произнес это вслух. Субин посмотрел с весельем в глазах и крепко сжал руку в своей руке. Они поднялись в квартиру. Это был не первый раз, когда Субин оказывался внутри, но сегодня не нужно было никуда собираться, и Ёнджун нервничал. — Проходи на кухню, я сейчас переоденусь и присоединюсь к тебе. Как одеться на домашнее свидание с брауни и мороженым? Будет ли у них что-то? Ёнджун стоял перед шкафом и ничего не видел. Он перебрал футболки, в которых чувствовал себя комфортно, джоггеры, джинсы, но это все было так глупо. — Если не знаешь, что надеть, останься голым, — негромко предложил Субин из-за спины. Ёнджун вздрогнул и обернулся. Субин стоял в дверном проеме. — Мы так до брауни не дойдем. — Пусть, — Субин обнял его со спины и поцеловал в шею. По рукам тут же пробежались мурашки. Ёнджун повернул голову за поцелуем, — ты волнуешься. Что-то случилось? — Завтра я возвращаюсь на работу, — признался он, и Субин нахмурился. — Ты не рад? Ёнджун подумал, как сложно будет теперь выцарапывать свободные часы на Субина, не то чтобы он не думал об этом раньше, и нахмурился тоже. — Просто волнуюсь, как я завтра. Как будто мой первый день. Субин поцеловал его в основание плеча и пообещал: — Все будет хорошо. Ёнджун расслабился в его руках. Раскачиваясь, подошел к незаправленной кровати. Присел на край. Снизу вверх посмотрел на Субина. — Ты правда, — в голове был сумбур, но он хотел сформулировать то, что происходит между ними, чтобы оно не растаяло в воздухе, — то есть мы, то есть, — он выдохнул и спрятал лицо в ладонях, — между нами же есть что-то, я это не придумал? Субин встал перед ним на колени и, улыбаясь, мягко отвел руки в стороны. — Как ты в один момент не стесняешься первым меня поцеловать, а в другой не можешь спросить, чувствую ли я что-то к тебе в ответ? — Но я знаю, что чувствуешь! Я не слепой, просто… мы вместе или это все так, понарошку? — «понарошку» постоянно говорила принцесса, и Ёнджун сам не заметил, как набрался от нее детских слов. Как у нее дела? Кто отведет ее на балет сегодня? Субин тихо рассмеялся. — А ты хочешь «вместе»? — он, конечно, издевался. Но Ёнджун все равно ответил: — Хочу. Утром чуть не проспали. Субин варил кофе, Ёнджун купался и бегал по квартире. Не находил телефон, который держал в руке, волосы укладывались как-то не так, и он мочил их трижды, пока они не легли нормально. Потом пролил на рубашку кофе и ходил переодеваться, потом Субин наконец попросил не мельтешить и поцеловал. Выходили вместе и по дороге Ёнджун снова выпрашивал поцелуи и капризничал. На работе было не покапризничать. За время его отсутствия провалили проект, еще один был на грани срыва. От неожиданной планерки с филиалом, на которую его выдернули со встречи, хотелось крушить кабинет. Новенькая секретарша шефа больше показывала зубы, чем решала проблемы. Все валилось из рук. Он представлял себе, как на обеденном перерыве отправит помощника в кофейню внизу за морковным тортом и сквозь жалюзи будет наблюдать за течением города в полуденных янтарных лучах, но перерыв был потрачен на созвоны и подписание срочных документов, и оставалось довольствоваться кофе, но и кофе вдруг показался безвкусным, потому что его варил не Субин. Ёнджун подошел к окну с полкой и посмотрел на цветы. Вслух заметил: — Хоть что-то не изменилось без меня за три месяца. — Конечно, не изменилось, они же искусственные, — сказал за спиной помощник, и Ëнджун распахнул глаза. Обернулся. — Я же их поливал все эти годы. И брызгал. Они росли. — Они не могли расти. Они всегда были искусственными, — голос помощника звучал замученно и сухо. Усталые глаза щурились, как будто не открываясь до конца, из-за бессонной ночи перед отчетом, чтобы Ёнджуну легче было войти в курс дела. Движения слишком прямые и угловатые, чтобы быть человеческими, и если пошарить где-то под рубашкой, наверняка нашлись бы кнопки управления. А где-то, возможно, и пульт. Ёнджун вернулся в кресло, раскрыл папку с делами и вдруг почувствовал себя чужим, как будто больше не был частью этого мира. Он вытащил из принтера листок, заполнил шапку и вывел по центру: «заявление». — И куда ты теперь? — спросил Субин, и Ёнджун задумался — Сначала домой, а потом придумаю. Меня звали кое-куда год назад, может, напишу им, вдруг еще актуально. У меня впервые нет планов на жизнь кроме: надо позвонить маме; надо позвонить Бомгю — помнишь, парень из танцевальной команды, который потянул мышцу накануне соревнования; надо поцеловать самого красивого парня во вселенной. Субин серьезно возразил: — Поцеловать самого красивого парня во вселенной — это мой план на жизнь, ты что-то путаешь, — и Ёнджун закинул руки ему на плечи. — Тогда почему ты все еще его не целуешь? Оранжевое солнце пряталось между зданий и отражалось в глазах Субина. Ёнджун запоздало, только под самый конец дня, вдруг осознал: наступило лето.