Discography

— Картина, представленная вам на данном стенде, называется «Агония». По словам О Сынмина, он хотел изобразить адскую боль, которую ни один человек не способен перенести — это боль потери самого близкого человека. Холст покрыт красной краской всех возможных оттенков. Мазки — большей частью хаотичные, большие и маленькие, острые и закругленные, резкие и плавные — необъяснимым образом создавали самое настоящее изображение человека в четырех красных стенах, лицо которого исказилось болью, а конечности утонули в кровяном свете комнаты или слились с ней.  Джунхан нервно сглотнул. Он не понимал такого творчества, не мог смотреть на него как на настоящее искусство, но ещё больше не понимал, почему Джисоку оно так нравится. — Это ужасно… — пробормотал он другу, но Квак лишь отмахнулся. — Это искусство! — попытался нажать Джисок, с умным видом фотографируя «Агонию», — Разве у тебя самого не идут мурашки, когда ты смотришь на картину? — Идут, — согласился Джунхан, — И что же здесь красивого? Это… Жутко. И страшно. — Не любое творчество должно изображать красоту.  — О Сынмин тоньше всех современных художников чувствует тёмную сторону человеческого сознания. Он закрадывается в потаенные уголки разума и души и перебирает мрачные мысли, затрагивает то, о чём люди предпочитают не думать, — как бы услышав тихую дискуссию Джисока и Хёнджуна, продолжил экскурсовод. — Он выворачивает наизнанку грязную сторону сущности личности, и в этом и заключается основание его творчества: человек как страдалец. Человек как враг человека. Человек как жестокое существо.  После последней фразы Джунхана невольно передернуло. Человек — враг человека? Разве смысл творчества — это не возносить, восславлять личность? Разве оно не подразумевает подчеркивание прекрасного, а не разоблачение ужасного? Творчество должно убеждать в том, что мир вокруг чудесен, а не наоборот! — Следующая картина… — Нет, Джисок, я больше не могу. — мотнул головой Хёнджун, у которого с каждой новой картиной приближалось включение рвотного рефлекса. — Пойдем отсюда… — Да подожди ты! Скоро сам О Сынмин придёт! — потянул друга за рукав Джисок, вновь уволакивая его в поток людей.  Того самого О Сынмина долго ждать не пришлось. Как только он появился за красной лентой, служившей перегородкой для одной из картин, — особенно огромной, особенно жуткой и особенно тошнотворной — вся толпа моментально затихла. Что-то в Хёнджуне заледенело при одном взгляде на этого человека. Казалось, весь он был соткан из острых углов и кусочков льда. Из темноты и мрака. Из обжигающего холода.  Его черный костюм, очевидно, невероятно дорогой, идеально прилегал к телу и очерчивал фигуру. Концы пиджака раздваивались и создавали два острых угла, напоминая одеяние темного мага внутренней тёмно-фиолетовой атласной подкладкой. Штаны — прямые, без единой складочки, носки ботинок — идеально очищены. Прямо до блеска. Волосы зализаны назад, открывая взгляд на, кажется, совсем недавно выбритые виски. Глаза этого человека были немного прикрыты, из-за чего у каждого, на кого он смотрел, создавалось впечатление, что он — жертва, а О Сынмин — дикое животное, которое очень давно не могло поймать какую-нибудь зверушку. А шею окаймляли бусы — практически полностью белые, но их часть была покрыта красной краской. Некоторые из бусин располагались ниже основной линии, напоминая капли крови, стекающие из рваной раны на шее.  Джунхан видел это украшение, но единственное, что он знал о нём — это то, что оно стоило баснословных денег.  О Сынмин не улыбался: смотрел на толпу даже с некоторым холодом, апатией, однако та всё равно разразилась аплодисментами и успокоилась лишь тогда, когда художник поднял руку в воздух, жестом призывая к тишине.  — Здравствуйте, — бархатно прозвучал его голос, но Джунхану все равно почему-то показалось, что в этом мягком звуке где-то прячется острая швейная игла. И стоит провести по ткани рукой — она наверняка вопьется в палец, сломается, и, как пугала бабушка в детстве, этот крохотный кусочек по венам сможет добраться до самого сердца. А потом — как предначертал сам Бог — произойдет мучительная смерть от внутреннего кровоизлияния.  Джунхан вздрогнул от отвращения, иррационального испуга. Не нравился ему этот парень. И голос его, каким бы он приятным ни был, все равно казался мерзким.  — Вы можете задать свои вопросы О Сынмину! — продекламировал гид, и куча рук тут же взмыли вверх, десятки голосов вновь слились воедино, и разобрать хоть одну вразумительную фразу в этой какофонии было практически невозможно.  Джунхан закатил глаза и цокнул; Гаон толкнул его локтем в плечо. Больно, но терпимо. Джисок никогда не умел рассчитывать силы, но Хан привык: казалось, синяк на его плече был вечным и не сходил никогда. Конечно же, благодаря милому, любимому Джисоку. — И чего только хорошего в этих картинах? Это мерзость. — довольно громко сказал Джунхан, однако при таком шуме понять его все равно было сложно. — Человек, который это написал, наверняка с катушек слетел.  — Что вы сказали? Джунхан посмотрел вперед, тут же встречаясь с холодными глазами Сынмина. Хан подумал, что совершенно случайно столкнулся с ним взглядами, и хотел было увести свой, но гипнотизирующий спокойный голос, видимо, обращался именно к нему:  — Повторите, пожалуйста. Я не расслышал.  Толпа замолчала и повернулась на Джунхана, который мгновенно почувствовал себя на вершине неловкости, раздражения и легкого ужаса.  Как, черт возьми, из десятков людей Сынмин обратил внимание именно на его фразу? Люди выжидательно пепелили глазами Хёнджуна, внезапно почувствовавшего себя не в своей тарелке. Однако он не хотел отступать от своих убеждений, не хотел показать, что он — безвольный трус, который даже собственного мнения не может выразить. Прочистив горло, Хан начал, стараясь звучать как можно нормальнее:  — Я не понимаю, чего такого особенного в ваших картинах. Для меня это просто… Ужас. Преступление против искусства. — с каждым новым словом толпа фанатов со всё большим осуждением смотрела на Хёнджуна, кое-кто даже начинал перешептываться, — Я не понимаю такого творчества, хоть убейте. Джунхан чувствовал на себе гневные взгляды, слышал обсуждения людей за спиной и ожидал того же и от О Сынмина.  Но тот лишь рассмеялся. Негромко, но в то же время оглушительно в гробовой тишине молчавшей публики. — Вы пришли сюда не по своему желанию, верно? — с легкой насмешливой улыбкой спросил Сынмин и, не дав Джунхану времени ответить, продолжил: — Я хочу пригласить вас к себе в студию. Может быть, я и не смогу убедить вас… Как вас зовут? — Хан Хёнджун… — Да… Может, Хёнджун, я не смогу убедить вас в своей правоте, — продолжил он с блеском в глазах, — но я хотя бы попытаюсь показать вам, что суть искусства не только в том, чтобы показывать прекрасное.  Сынмин вышел в толпу, которая тут же разошлась перед ним, чтобы пропустить художника к Хенджуну. О протянул ему визитку с именем и адресом, после чего с неизменной миной на лице произнёс:  — Вы не первый — и не последний — человек, которому я пытаюсь открыть глаза на правду. Первые шесть были убеждены мною. Не все они стали моими фанатами, но они никогда больше не критиковали моего творчества. — Так, словно он читал статью в Википедии, произнёс Сынмин, — Они приняли его как должное. Или, скорее, как нужное. Может быть, вы станете седьмым? — спустя небольшую паузу Сынмин загадочно улыбнулся, — Седьмым… Божественное число, не так ли?

***

Хёнджун стоял у ворот большого богатого дома, переминаясь с ноги на ногу от стресса. Почему он пришел, если так сильно не понимал Сынмина? Правило ли им эгоистичное желание доказать свое?  Или же на самом деле в глубине души Хан знал, что Сынмин имел все силы опровергнуть все его слова? Хёнджун тряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. В тот же момент небольшая дверка в заборе открылась, и оттуда вышел Сынмин в длинном черном пальто, с холстом и мольбертом под мышкой и красками с кисточками, торчащими из кармана. На улице стояла осень, и этот образ добавлял ещё больше траура в её и без того мрачное настроение.  — Так мы будем не у вас дома? — спросил Хёнджун, чуть хмурясь. Сынмин поднял взгляд на него. — И тебе здравствуй, — произнес он в ответ, чем заставил Джунхана на мгновение почувствовать себя пристыженным. Он же даже не поздоровался, а сразу начал наезжать! Внутренне юноша дал себе пощёчину. Ну как можно быть настолько грубым? — Нет, не сегодня. Хотя я с радостью буду рад угостить вас чашкой кофе у себя дома, если вам так хочется.  — Нет, нет, спасибо… И давайте на ты. — с облегчением выдохнул Хёнджун. На самом деле он бы не отказался от чашки кофе, однако внутри его уже сгрызала совесть за свою дерзость и грубость. — Просто… Вы сказали, что отведете меня в свою студию… — Да, верно. Но моя «студия» — понятие абстрактное. — увидев недоуменный взгляд Хёнджуна, Сынмин поспешил объясниться. — Я никогда не работаю на одном месте. — И куда же мы идем сейчас? — В медицинский университет. Кстати, не поможешь мне немного?… Хёнджун в удивлении поднял брови, но ничего не сказал, впопыхах забирая у Сынмина громоздкий мольберт. За всё то время, что они шли вместе, О практически не вызывал в Хане страха, как было при первой встрече. Напротив: Сынмин оказался человеком с прекрасным — пусть и совершенно непохожим на Хёнджунов — вкусом стиля. Да, его костюм был несколько мрачноват, но это сглаживало его доброжелательное отношение и снисходительная улыбка, которая практически ни на секунду не сходила с его лица. Когда они наконец добрались до университета, Сынмин учтиво распахнул дверь перед Хёнджуном. Тот вошел, начиная с неподдельным интересом оглядываться. Их на входе встретил охранник, который тут же добродушно улыбнулся. Видимо, видел Сынмина не в первый раз или как минимум был предупрежден о его приходе.  — Добрый день! Вы снова к нам? — спросил он, выходя из-за своего поста. — Да, здравствуйте! — ослепительно улыбнулся Сынмин.  — Профессор Ку уже подготовил для вас свободную аудиторию. Прошу за мной.  Охранник пошел дальше по коридору, после чего Сынмин без промедления отправился следом за ним. Хёнджун, кряхтя с непривычки от тяжести мольберта, — «а ведь Сынмин тащил бы всё это сам, не будь меня рядом!» — замыкал строй. Охранник открыл перед ними дверь одной из самых просторных аудиторий, внутри которой вверх шли ряды учебных мест. Напротив них находился большой интерактивный экран, впереди него — стол, за которым сидел мужчина. Он поднял голову на звук открывающейся двери и приветливо улыбнулся, откладывая в сторону рабочие материалы и приподнимаюсь с места, чтобы поприветствовать прибывших.  — О Сынмин, я рад с вами вновь встретиться! — протянул он руку.  — Я тоже, профессор Ку. — пожал её Сынмин. Хёнджун в это время поставил мольберт на пол около крайнего места и сел, достал краски и кисти из карманов и цветастую, давно немытую небольшую палитру с застывшими на ней цветастыми пятнами откуда-то из-под пиджака. Всё это он аккуратно разложил перед собой на столе, прежде чем продолжить: — Сегодня со мной гость… — Да, я вижу. — улыбнулся профессор и после протянул руку Джунхану. — Ку Гониль, профессор кафедры акушерства и гинекологии. Рад знакомству! — Добрый день! — Джунхан расплылся в улыбке, внутренне удивляясь. По какой-то причине он ожидал чего угодно, но только не такого представления. Если Гониль работал здесь преподавателем, то что их ожидало? — Хан Хёнджун.  — Сразу предупреждаю, что видео для неподготовленных людей может быть мерзким, — Спокойным тоном начал Гониль, обращаясь исключительно к Джунхану. — Прошу принять это во внимание, если что закрывать глаза не возбраняется. Блевать не советуется, но если очень хочется, то можно.  Закончив на такой «веселой» ноте, Гониль отошел, чтобы выключить свет и запустить компьютер. Джунхан краем глаза взглянул на Сынмина. — Тебе не будет темно? Ты же рисовать собрался… — пробормотал он вполголоса, как бы боясь разрушить какое-то пока что непонятное ему самому таинство.  — Я уже привык. К тому же тут не так уж и темно. — Сынмин взял кисть со стола. — На самом деле я всегда работаю в такой обстановке, так что не волнуйся.  Внезапно видео начало идти, и Хёнджун обратил внимание на экран.  На специальной кровати лежала женщина, вокруг неё стояла пара врачей в одноцветных халатах, у каждого до единого были надеты латексные перчатки и медицинские шапочки.  После того, что начало происходить дальше, Хёнджун почувствовал приступ тошноты. На видео было запечатлено кесарево сечение. Врачи, предварительно сделав спиральную анестезию, начали резать девушке живот. В разрезе Хёнджун видел все слои жировой ткани, а каждую упавшую каплю крови врачи-помощники тут же аккуратно убирали ваткой, при этом не мешая процессу.  Хирург действовал скальпелем с ювелирной аккуратностью, но Хан всё равно чувствовал иррациональный страх при виде того, как девушку, все ещё находящуюся в сознании, пусть и не чувствующую боли благодаря анестезии, живого человека буквально режут ножом, чтобы достать из него другого человека, пусть и ещё маленького, совсем крохотного. От одной мысли об этом становилось не по себе, и несмотря на внутреннее отвращение и ужас, который юноша испытывал при просмотре, Хёнджун продолжал пялиться на экран.  Сынмин в это время вовсю работал. Когда врачи уже доставали ребенка из живота матери, он размашистыми мазками наносил слои краски на холст, переодически поднимая голову, чтобы посмотреть видео на экране. На его лице не было ни капли отвращения, напротив, даже некоторое благоговение, чистое вдохновение.  Больше Хёнджуна ужаснуло лицо младенца, которого доктора наконец начали доставать из утробы.  Оно было голубым, практически синим. Хёнджун тут же подумал, что ребенок уже мертв, но Гониль, заметив его удрученное выражение, с улыбкой произнёс: — Гипоксия у младенцев — это нормальное явление. — объяснил он, — Некоторые малыши рождаются синими вследствие недостатка кислорода, однако потом цвет лица приходит в норму.  Хёнджуна это немного успокоило, однако после окончания видео он все еще некоторое время не мог отойти от увиденного. Сынмин же продолжал рисовать, как ни в чем не бывало, и Хан краем глаза, не сумев сдержать своего любопытства, посмотрел на картину.  Она, как и большинство, если не все, творения Сынмина, была выполнена полностью в красно-бордовых тонах. Хёнджун тут же распознал знакомые мотивы, однако после того, что он увидел на экране, картина Сынмина казалось намного более мягкой. Образ деторождения был абстрактен, и только при детальном рассмотрении можно было понять, что же происходит на рисунке.  К собственному удивлению, Хёнджун осознал, что ему понравилась картина. Сынмин, наблюдая за ним со снисходительной улыбкой, закручивал колпачок краски и складывал кисточки.  — Спасибо, профессор Гу! — встал наконец Сынмин и поклонился. Хёнджун поднялся следом за ним и повторил его действия. Сынмин спросил разрешения оставить все материалы здесь, и профессор разрешил. Наконец они распрощались и вышли из здания университета уже налегке, и Сынмин с несколько извиняющимся видом повернулся к Хёнджуну: — Прости, что не предупредил, куда мы идем. Но я думал, так будет более наглядно, чем просто пытаться объяснить, что я пытаюсь вложить в свои картины. Надеюсь, тебя сейчас не тошнит.  — Немного, — добродушно усмехнулся Хёнджун без какого-либо осуждения, чем вызвал на лице Сынмина широкую улыбку, — Но все в порядке. Как насчет выпить кофе? — Я не взял с собой денег… — Ничего, я угощаю.  Они зашли в ближайшую кофейню, и оказалось, что Сынмин терпеть не может крепкий кофе. Хёнджун едва смог сдержать улыбку, когда О выбрал себе карамельный латте, а его зубы начало сводить судорогой, когда он увидел, как Сынмин добавляет в свой и без того сладкий напиток двойную порцию сахара.  Хёнджун даже не попробовал этот кофе, но уже мог почувствовать, насколько приторным он был. Чтобы сгладить это ощущение слащавости, он с лихвой отхлебнул своего эспрессо, успокаивая рецепторы знакомой любимой горечью.  За кофе они разговорились. Хёнджун узнал, что раньше Сынмин был студентом медицинского университета, откуда и узнал о Ку Гониле.  — Мои родители мечтали, чтобы я стал доктором, — улыбался Сынмин, пока рассказывал. — Они и сами медики, хотели, чтобы я продолжил их дело… Впрочем, меня не тянуло к медицине. Однако я все равно поступил в университет. Меня спасали неплохие знания анатомии, но все эти названия на латыни… Да там черт ногу сломает!  Хёнджун рассмеялся, вспоминая, как один его друг на первом курсе жаловался на анатомию. Он испытал лёгкое дежавю, потому что бедный первокурсник медицинского университета Чонсу тогда чуть ли не плакал от отчаяния в попытке запомнить все названия костей на латыни. — Медикам и правда непросто, — расплылся в улыбке Хёнджун, и Сынмин понимающе закивал головой.  — Не то слово! Я получал очень плохие оценки, и по итогу Ку Гониль вызвал меня к себе в кабинет. Он поговорил со мной, посмотрел мои записи в тетради… Заметил, что я очень хорошо рисую. — Сынмин сделал глоток своего приторного кофе, — Он посоветовал мне податься в художественный. Я рассказал ему о своих родителях, о том, что они расстроятся, и он поговорил с ними. Удивительно, но после этого они поменяли свое мнение. Они сказали, что были не правы, и извинились передо мной… Я очень благодарен Гонилю за то, что он сделал для меня. Даже за все те неуды, которые он мне поставил. Именно благодаря незачетам я стал тем, кто я есть сейчас.  — Знаешь, я думал, ты совсем другой, — признался Хёнджун, глядя на свое отражение в чашке кофе. — Честно говоря, я побаивался тебя. Но сейчас ты кажешься совершенно другим… — У меня есть… Так скажем, определенный образ, — объяснил Сынмин, — И я стараюсь ему следовать, когда представляю свои картины. А ты что думал, что я маньяк, который ради творчества людей убивает? Хёнджун помотал головой и стыдливо спрятался в кружке кофе. Что ж, чего уж греха таить, были у него и такие мысли!  — Да ладно, многие так думают. — Сынмин ободрительно похлопал по плечу Хана, — Я не осуждаю тебя. Я ж сам виноват, что создаю такое впечатление.  — Может, ты и выглядишь ужасающе, — произнёс Хёнджун с нотками загадочности, — Но есть один огромный плюс, который всё сглаживает.  Сынмин выгнул бровь в немом вопросе.  — Какой? — Ты умудряешься при этом выглядеть чертовски хорошо! — воскликнул Хёнджун. Несколько секунд стояла гробовая тишина, а потом Сынмин разразился настолько заразительным смехом, что Хёнджун не смог сдержать собственный. — Так вот… оно что! — прерываясь на каждой фразе, лепетал Сынмин, утирая слёзы с уголков глаз костяшками пальцев правой руки, — Я думал, ты обо мне плохого мнения, а ты!.. — Да ты… Ты выглядишь как тот самый сексуальный злодей из фильма! Да и вообще… Как можно быть плохого мнения о человеке с настолько хорошим чувством стиля? Нет, не хорошим… — Не хорошим? — сквозь смех спросил Сынмин, пытаясь сделать обиженное лицо, но с треском проваливаясь в этой задаче. — Не, не хорошим. Пиздатым чувством стиля. Сынмина накрыла новая волна смеха, и оба парня, ловя на себе странные взгляды людей в кофейне, склонились над столом так, будто выпитый кофе сейчас выйдет из них обратно и разольется по его деревянной поверхности. Им понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться, и Сынмин наконец произнёс: — А знаешь… Ты мне нравишься, — О потянулся за салфеткой, достал ручку из внутреннего кармана — «он всегда носит с собой художественные принадлежности?» — и начал что-то писать на тонкой бумаге, каким-то чудом умудряясь не рвать ее. — Предлагаю как-нибудь собраться у меня дома… Адрес ты знаешь, а вот мой номер — нет, — Сынмин прищурил свои лисьи глаза и подмигнул, — Советую записать его, ещё понадобится. В общем… Сынмин сложил салфетку и пододвинул её к озадаченному Хёнджуну. — Если будет время — звони. А мне нужно бежать домой. Пока-пока! Сынмин забрал свой стаканчик кофе и умчался, словно дуновение ветра, оставив Хёнджуна наедине с салфеткой, горьким кофе и сладким послевкусием после разговора. Он взял салфетку и развернул её. На ней был написан номер телефона, имя «О Сынмин», а в уголке было нарисовано маленькое сердечко. Хёнджун улыбнулся и достал телефон из кармана. Он быстро добавил номер телефона в контактную книжку, открыл чат с Сынмином и, недолго думая, написал ему:

«Как насчёт встречи завтра вечером?»

«Хорошо! С меня должок за кофе)» Моментальный ответ Сынмина вызвал заставил Хёнджуна улыбаться. Он мечтательно допивал свой ядерно-горький и уже совсем не теплый кофе, но с каждым новым глотком где-то внутри разливалось что-то теплое, приятное. Хёнджун забыл о видео и обо всех ужасах, которые на нем были запечатлены. В этот день ему запомнился только Сынмин, его улыбка, его обещание встретиться завтра и «отдать должок за кофе».