Песнопения посланников смерти

Ночь мрачная, непроглядная, она своим огромным покрывалом загораживает мир от солнца. Она черна, густа, холодна и одинока, словно Плутон посреди миров в своей одинокой лодке. Даже звёзд на небе нет, и лишь чёрная, густая жижа смольной краской распласталась да растеклась по стеклянному бесцветному небу. По опушке мрачного леса разносится мелодия скрипки, арфы и двух голосов. Это пели свои трели в тишине посланники смерти, отдаваясь мелодии тишины близлежащего кладбища. Песню мягко ведёт первый голос. Это был Последний вздох, что напоминал своими чертами когда-то умершего никому неизвестного юношу. Кожа была так бледна, что казалась почти прозрачной пеленой, в то время, как ветер слабо перебирал невидимыми пальцами чёрные как смоль пряди, да разносил по пустой опушке и в даль кладбища тихий, местами угасающий, но прекрасный своей скромностью и последним теплом голос.

“Встанет солнце над луною,

Словно пыль исчезнет ночь,

И хочу вздохнуть я вольно,

Не навечно занемочь...”

Его голосу вторила сделанная из клёна скрипка скрипача, что вёл стручком по струнам медленно, в такт песни, и не сводил взгляда кровавых глаз с Вздоха. Первая Кровь сжал зубы, ниже ведя тон, и всё дольше, мучительнее натягивая ноту... Он поднял взгляд на Последний Вздох и неслышно прошептал: — Плохо спето, Яори. Названный посланник просунул руку в грудь, сжав пустое место, где должно быть сердце, а на тонких и хрупких устах выявилось лишь разочарование. — Прости... Голос Вздоха подобен разбившейся хрустальной капле, что упала свысока на кафель. Последний Вздох вновь тихо запел:

“Не всегда же мне страдаться,

Не всегда же мне рыдать,

И хочу вздохнуть я вольно,

От свободы зарыдать...”

Могильную прохладу пронзает нежный, мягкий, подобный цветущей сакуре миловидный женоподобный голос сидящего рядом посланника:

“Знаю я, что эти боли

Будем долго мы терпеть.

Знаю я, что это поле

Будет много, что хранить...”

Могильная Сирень закрыл глаза. Он был похож на живое воплощение хрусталя, такой же мягкий и хрупкий, с блестящими в голубом лунном свете сиреневыми волосами, что были на ощупь мягче, чем шёлк. А его голос... Это можно было слушать часами, этот голос, что воспевал траурные песни с ностальгической болью и разбитой улыбкой на пахнущих талой водой пышных губах... Праздное Вино провёл вновь по старинной замшелой арфе своими костлявыми пальцами. Его чёрно-алый берет съезжал на лоб, а на коварных устах сверкала восхищённая улыбка. Он устало выдохнул, перестав играть, и подошёл к Сирени, посадив посланника себе на колени. От Вина воняло прокисшим испанским вином, он источал самый горестный и самый звонкий в мире смех. Праздное Вино повёл пальцем по шее Могильной Сирени своим колючим языком, оставляя на шее чёрный сгнивший след и заставляя младшего посланника горестно ронять немые слёзы. — Ты снова был прекрасен, Ёш, как и всегда... — проскрипел голос Вина. Действительно, зачем называть посланников по титулам, если у них есть имена... Названный молча кивнул, закрыв свои стеклянные глаза. — А ты... опять в третьей строчке пропустил ноту, Краткий... — он беспомощно зажмурился на секунду, но вспомнил. Не хочется вянуть вновь. Последний Вздох смотрел на эту картину, положив голову и руки на колени и незаметно для себя роняя чёрные густые слёзы. У него нет сердца, он не человек и давно умер, но почему-то в пустой груди под лохмотьями больно. Вздох взглянул на Кровь. Его длинные густые волосы напоминали по цвету задревеневший многолетний янтарь, что блестел в лунном блеске самым тусклым и мутным бликом. Эти алые глаза цвета самой свежей крови... Признаться, Последний Вздох бы отдал за них давно проданую душу. Кровь перестал играть, отложив скрипку на сырую смрадную землю. Медленно идёт к Вздоху, да так, что вымораживает своим взглядом пустоту внутри. Всё ближе, ближе, ближе запах металлической крови... — Аз, ты.. — Молчать. Ответил Кровь в самые губы Вздоха. А тот боялся пошевелиться, лишь закрыл глаза, надеясь на что-то, что смертные называют поцелуем... А Кровь лишь холодно, пронзительно и убийственно усмехнулся. — Дурак. Снова больно. Снова текут густые, похожие на смоль слёзы. — Зачем... В ответ Первая Кровь ничего не ответил. Лишь подошёл к скрипке, поднял её с гнилой земли и разрезал, распотрошил тишину звонким звуком мелодии "Каприса 24" Никколы Паганини. Такой резкой, кажется, единственной живой душой, через которую скрипач против своей воли просачивал отчаяние и тревогу. Все замерли. *** Когда человек умирает, он издаёт последний вздох. Последний, вольный и не до конца свободный, словно никогда не может надышаться, а иногда и очень слабый, но полон последних сил. А потом идёт первая кровь. Страшная, алая и пугающая просто тем, что она есть. И она потом засохнет, станет мрачной, чёрно-бордовой, будет преть и пахнуть окисленным железом, и уже никогда не заблестит на солнце красным бликом. На могилу умершему кладут сирень. Цветы — знак вечной памяти, вот только лишь цветы здесь далеко не вечны. Они лежат на земле и благоухают пару дней, и лишь потом начинают вянуть, сжимаясь в некрасивый гербарий, и уже нет никаких цветов. Лишь лёгкий запах разносит кладбище. А на поминках пьют праздное вино — вспоминают умершего. Но едва ли вспоминают после нескольких глотков, когда в заглатывающем опьянении горькие слёзы смешиваются со звонким смехом в пронзительный, сумасшедший крик. Наступает смерть.