Поцелуй прошедшей ночи

И я снова ловлю на себе его сердитый взгляд. Неужели он и правда не подозревает, как сильно я желаю, чтобы в его ало-карих глазах плескался не гнев, а весёлость, чтобы эйфория подталкивала его быть ближе ко мне, чтобы он принимал наши различия, чтобы он наконец захотел полностью и без страха открыться мне?..

      Аль-Хайтам опять ведёт себя так, словно ничего не произошло. А у Кавеха весь привычный образ жизни разбился на кучу осколков, как одна из его любимых коллекционных ваз. Это был полный крах! Он клянется, что ничего глупее с ним за последние лет десять не происходило. С ним, с человеком, который обанкротился и живёт в доме этого холодного, равнодушного, грубого…       Это невыносимо! Разве можно быть настолько умным и расчётливым, но ни малейшей частью разума не догадываться, что другим от его слов и действий может быть обидно, неприятно и, мягко говоря, «не по себе»?       Кавех готов фыркнуть вслух, но он сдерживается, запуская руку в свои светлые локоны, и нервно вертит в тонких пальцах карандаш. То, как он чувствует себя сейчас, лишь фразой «не по себе» точно не описать. Это чувство такое многогранное и всеобъемлющее, что ему остаётся только перечислять его составляющие: стыд, унижение, слабость, злость, раздражение… Смерть собственного достоинства и предательство всех идеалистических принципов — вот что это такое!       Возможно, объект его размышлений, которые по праву должны сейчас принадлежать проектированию нового сумерского дворца, специально ведёт себя так, обо всём догадываясь. Хотя нет… Кавех не сомневается, что он специально ведёт себя так. Что может сильнее всего отталкивать других людей, чем грубость формулировок о человеческой сущности, которую сам объект размышлений Кавеха зовёт констатацией фактов?       Но разве то, что он сделал пару дней назад, было направлено в ту же степь? Обычно люди совершают такое, чтобы сблизиться и выразить свои чувства, а не доказать бесполезность лишних эмоций и — уж тем более! — закончить очередной спор. Или Кавех здесь тоже не прав и… как там говорит Хайтам?.. «Чересчур сильно полагается на природу человеческих ощущений?».       Да и если честно… Чувства и Аль-Хайтам — это две параллельные линии, которым не суждено пересечься ни при каких условиях.       Эти мысли ужасно отвлекают. А у Кавеха и так горят все дедлайны по текущему проекту. Внесение правок заняло слишком много времени — не в первую очередь потому, что пару дней назад он надолго засиделся в компании ребят. Обычно такое никак не сказывалось на его работе: время за распитием пары бокальчиков пряного вина всегда пролетало незаметным, не неся за собою никаких последствий. Похмелье — это то, с чем он был мало знаком. Но, кажется, теперь у него появился новый недуг.       — Аль-Хайтам!.. — Кавех всё же фыркает и с досадой опускает голову прямо на чертежи.       Это точно не было пьяным сном. Кавех не сказал бы, что вообще был сильно пьян. В большинстве случаев он умеет пить, а иногда даже чётко запоминает каждый выпитый бокал. Соответственно, вариант с галлюцинацией, вызванной алкоголем, тоже отпадает. Вероятно, его сосед, которого, казалось бы, вообще не интересуют подобные отношения, решил просто поиздеваться над ним и всё. Ответ, как всегда, лежит на поверхности. Нечего больше ломать себе голову этими догадками.       А ведь если отбросить все переменные в этой задаче, подставив на место Хайтама любого другого человека, то всё было так… пылко и романтично.       Ночная тьма не была совершенной. Неподалёку от Академии между колонн беседок мелькали светлячки. Корневая система тропических цветов пускала по своим артериям мистический свет и заставляла пышные бутоны сверкать. Лучи лунного света касались его ровной кожи и серебристых волос. Вода в фонтанах журчала тихо и плавно, сливаясь со стрекотанием сверчков. Поздний вечер в Сумеру звучал, как мелодия на арфе, — нежно и лаская слух своих жителей.       Кавех понятия не имеет, как они оказались именно там. Он помнит только, как много бессмысленных, бестолковых слов лилось из него нескончаемым потоком. По началу архитектор смеялся, а через пару мгновений яростно спорил с Хайтамом. В настоящий момент тема конфликта маловажна. Споры — обыденность, споры — быт для них двоих. Кажется, когда-то это стало своеобразным способом разрядки для накопленных эмоций. И ту тему спора, как и многие другие, Кавех не зафиксировал в памяти.       Зато он точно запомнил незначительные, на первый взгляд, детали. Например, звяканье ключей с прицепленным к ним брелком львёнка. Вполне вероятно, они и послужили яблоком раздора. В какой-то момент Аль-Хайтам дразняще поигрался железяками перед лицом своего соседа, спровоцировав того на всплеск ярости.       А вот о дальнейшем невыносимо даже вспоминать. Это было так непредсказуемо, что в реальность произошедшего он не верит до сих пор. Но оно ведь было. Память его никогда не обманывала.       Кавех прикусывает губу, чувствуя, как дрожь прошибает его. Унизительно. Стыдно. Просто кошмарно.       Пару дней назад поздним вечером после посиделок с друзьями в таверне он, гениальный архитектор Сумеру, чьё имя знает каждый житель, оказался прижатым к столбу без возможности выйти из этого плена. Его речь грубо прервали, а запястья стиснули крепкой ладонью, занеся руки над головой.       Даже в настоящем времени от таких воспоминаний его пульс учащается, а сомнительного характера трепет внутри вызывает собою жар, что покрывает румянцем щёки.       Губы Аль-Хайтама — то, что обычно имеет отношение ко всей его грубой и бездушной речи, — в тот раз заставили ноги Кавеха подкоситься, а сердце — захотеть покинуть грудную клетку и навечно пасть в бездну. Эти губы были сухими, как и суть их хозяина, но властными, уверенными, не позволяющими и продохнуть без чужого на то разрешения.       Несмотря на очевидное отсутствие опыта, Хайтам целовался так, будто каждое движение было продумано и проанализировано заранее. Словно это был не поцелуй, а стратегия по прерыванию бесконечной болтовни его друга, которую ему нужно было исполнить в совершенстве.       И самое кошмарное в той ситуации… Кавех не сопротивлялся. Он во всех красках помнит, как волна эйфории прошлась по всему телу, когда чужой язык бесцеремонно ворвался к нему в рот и плавно столкнулся с его, когда свободная рука Хайтама скользнула по талии, прижав его к крепкому телу, когда после дрожащие пальцы той же руки впились ему в бедро. Помнится, Кавех даже издал стон…       Не помня самого себя, а чувствуя лишь то, как сильно оглушает его собственный стук сердца, Кавех касается своих губ. У того поцелуя был вкус пряного вина и сладкого цитруса. Интересно, заметил ли Аль-Хайтам то же самое?..       Кавех не может предугадать ответ на этот вопрос. Но все те, кто когда-либо знал самого заносчивого секретаря Академии, понимают, что наблюдательности Хайтаму не занимать.       После постыдного стона, что случайно издал Кавех, тьма прикрытых на время поцелуя век сменилась зеленью проницательных глаз. В то мгновение у архитектора спёрло дыхание. Он никогда не обращал внимания на то, что лицо его соседа настолько безупречно и совершенно в каждой своей черте, каждом своём изгибе. Однако он никогда и не видел того, как губы Аль-Хайтама пылали от жадных поцелуев, глаза блестели от сдерживаемых желания и страсти, а светлые щёки розовели под изучающим взглядом Кавеха. Всё это несомненно придавало его внешней строгости шарма, а взору — магнетизма.       Если подумать, то взгляд Хайтама всегда такой испытующий, сосредоточенный, что кажется, словно его ясные глаза прячут за собой сокровенное знание, которое априори ставит тебя в уязвимое положение глупого человека. И вот ты уже ничего не знаешь, а суть всех вещей на свете доступна лишь ему, этому зануде, что предпочитает слушать музыку, пока ты пытаешься усердно парировать все его аргументы.       Но ведь это не так. Кто сказал, что человеку, который смотрит так сухо и расчётливо на мир, положено знать истину? Кто установил, что в его поступках и взглядах есть разрешение на то, чтобы видеть всё насквозь и быть всевидящим и всезнающим?       В тихой ночной песне спящего Сумеру руки Кавеха освободились от плена, тепло Хайтама перестало окутывать его тело и вызывать в его конечностях дрожь, а хриплый низкий голос произнёс будто бы безучастное: «Прости, я не должен был этого делать».       И всё же в ту ночь он сделал это. Аль-Хайтам поцеловал Кавеха так, как никто раньше и не смел.       Архитектор сжимает карандаш в кулак, пока воспоминания продолжают блуждать по его разуму и наполнять тело уже знакомым волнением. В животе поселяется трепет, смешиваясь со сладкой негой подкрадывающегося возбуждения. Из уст вырывается громкий выдох. Даже смутный образ Хайтама в его объятиях способен свести Кавеха с ума и довести до животного исступления.       Негромкое, холодное извинение Аль-Хайтама осталось повисшим в воздухе, потому что Кавех не обратил на него внимания и занялся другим. Он машинально, совершенно бездумно и весьма требовательно уцепился за запястье Хайтама, заставив того остановиться и вопросительно посмотреть на своего сожителя.       В настоящее время в этом стыдно признаваться самому себе, но в то мгновение Кавех не дал ему и слова добавить к сухим и пустым извинениям, как Хайтам сам оказался на месте, где недавно в плену был его друг-архитектор.       «Друг?». Кавех слабо усмехается. Вряд ли, будь они лишь друзьями, сейчас бы его сердце стучало так часто, живот скручивало от сладкого трепета, а внизу становилось так тесно.       Но в ту ночь Аль-Хайтам ступил на эту скользкую дорожку первым, а Кавех лишь направился по его следам. Он не станет себя за это винить. Он — живой человек с чувствами, а не бездушная машина.       И уж тем более не станет винить себя за то, что так легко тогда поддался своей вспыльчивости. Его собственные жаждущие губы прижались к чужой шее, а запах мускуса и цитруса вызвал чувственный выдох, что лёгкой щекоткой по коже заставил и Хайтама прикусить губу во избежание стона. Архитектор ощутил, как крепкие ладони сжали его ягодицы. Ещё одно движение: и он оказался прижат к Хайтаму, чьё тело так легко и податливо отзывалось на каждый укус и поцелуй в районе шеи, ключиц и груди…       Карандаш щёлкает в его руках, ломаясь пополам. Архитектор отводит взгляд от своего проекта и, тяжело дыша, смотрит вниз.       Ему стыдно за то, какую реакцию собственного тела он видит, за то, что испытывает его сердце, и за то, что гнев так легко перетёк в ослепляющее желание.       Но Кавех жаждет Аль-Хайтама. Жаждет разделить с ним свои запутанные чувства и познать все грани физических ощущений. И жажда эта так сильна, но так естественна, что, кажется, ещё день подобного избегания разговора о том, как лишь пару слоёв одежды и риск быть обнаруженными не позволяли им поддаться яркому стремлению получить плотское удовольствие от касаний друг ко другу прямо на улице, голова Кавеха точно лопнет от переполняющих мыслей.       Архонты! Да неужто он влюблён в него? Если это так — Селестия, за что?! — то многое объясняется. Например, что по этой причине негодование из-за произошедшего могло не отпускать его все эти дни. Будь ему безразличен Аль-Хайтам, он бы никогда не вёлся на все эти занудные выражения и раздражающую внешнюю невозмутимость.       По правде говоря, сам факт того, что он вдруг влюбился, можно назвать проклятием. Кавех давно понял, что архонты «наградили» его невезением, а не только глазом бога. По-другому нельзя назвать то, что единственный, кто способен понять его всецело, пускай даже из собственных анализов весьма странной логики, оказался Аль-Хайтамом.       Если бы ему везло чуть больше, чем обычно, сейчас он бы не дрожал так сильно и не сдерживал утяжеляющееся дыхание, вспоминая как тёплая ладонь той неправильной, порочной ночью проскользнула вперёд, оказавшись между ними. Тихий слабый стон всё же вырвался из обычно таких грубых, но в тот момент безумно ласковых губ, сливаясь с его, когда Кавех податливо отозвался на скользящее касание. Всего пару движений ладонью, и вот Кавех уже потерял все остатки самоуважения. Он принялся шёпотом сошедшего с ума любовника молить о том, чтобы это издевательство, эта пытка, эта странная, но волнующая ласка продолжалась.       Они уже и не слышали никаких стрекотаний сверчков и журчаний воды в фонтанах. Звуки страсти, желания и нетерпения заполнили собою всё пространство вокруг них. Каждый тихий стон Хайтама эхом отзывался в груди. Каждое движение вторило его собственным. Каждый выдох оказывался пойманным мягкими губами архитектора.       Кавех и впрямь никогда никого так не желал. До чего же иронично!       Стыд, будучи первым чувством, что захватило его из-за этих воспоминаний, сейчас решил уйти на самое последнее место, и уступить место своей полнейшей противоположности.       Дрожа, Кавех откидывается на спинку стула и отводит смущённый взгляд в сторону. В ту ночь эти ласки ничем не закончились, даже качественным сном, потому что Аль-Хайтам продолжал дразнить его и в сновидениях. Может быть, это и есть причина того, почему возбуждение даёт о себе знать такой сильной пульсацией?       Архитектор прикусывает нижнюю губу и торопливо вытаскивает полы рубашки из штанов. «Мне просто нужно расслабиться, чтобы легче работалось. Это ничего не значит. Вообще ничего!», — думает он, продолжая оправдываться перед самим собой.       Собственная ладонь не сравнится с чужой властной рукой, но Кавеху с головой хватает ярких образов в хаосе мыслей: терпко пахнущая шея, вздымающая широкая грудь, тепло гладкой кожи, требовательность в касаниях, твёрдость чужого желания, ощущаемая бедром. Ему ничего не стоит просто прикрыть глаза и представить Хайтама перед собою… на себе, такого прекрасного, сильного и соблазнительного. Как бы он мог двигаться? Покрылась бы его горячая кожа испариной? Просил бы он быть медленнее и нежнее или наоборот — быстрее и резче?       Кавех жмурится и прикусывает кожу свободной ладони, не позволяя стонам звучать слишком громко. В тумане желания он и не помнит, дома ли Хайтам или нет. Правда, это уже и не так важно.       Гораздо важнее сейчас другое…       А если бы Аль-Хайтам был сзади него? Ох, как бы Кавех хотел чувствовать опаляющее кожу дыхание на своём затылке, властные, распухшие от поцелуев губы на шее, уверенные плавные толчки между собственных ягодиц, чужую ладонь, так легко управляющую степенью его наслаждения спереди…       Дрожь сильнее прошибает его сладострастными волнами. Кавех задыхается, представляя, как мог звучать тихий, хриплый от возбуждения голос его соседа, занимающегося с ним любовью. Возможно, прямо тогда банально и просто Кавех не удержался и рассказал бы ему всё о том, что чувствует, лишь бы Хайтам никогда не останавливался, не покидал объятий Кавеха и его самого.       Его бездушный, грубый, наглый сосед… Его внимательный, заботливый, страстный возлюбленный… Он жаждет схватить и прижать к себе обладателя обеих этих сторон. Он хочет каждый день дарить ему тепло, заботу и удовольствие.       Наедине с собой Кавех не намерен останавливаться так, как сладкой тёмной ночью остановил его Хайтам. Его не тревожит даже то, что пик наслаждения чувствуется чересчур скоро и близко. Это заставляет его тяжёлое, прерывистое дыхание смешаться с громким нетерпеливым стоном, который-таки упрямо срывается с его уст:       — Аль-Хайтам…       Возможно, позже он пожалеет, что был так не сдержан, что не рассчитал время, что закрыл глаза и что вообще поддался столь примитивному желанию сбросить напряжение. Но когда движения его ладони заменяются на характерную ласку чужой рукой, а шеи касаются тёплые губы, он лишь толкается навстречу и запускает пальцы в серебристые мягкие пряди расположившегося сзади Аль-Хайтама.       — Сделай это для меня, Кавех.