Пролог
1 декабря 2024 г., 17:00
Тик-так,
Время придёт и уйдёт.
Тик-так,
В конце ты встретишь всё сам.
Леон не то чтобы был романтиком, вообще нет. Джентльменом? Вполне себе. Из тех, кто откроет дверь даме — если, конечно, за дверью не стоит разлагающаяся тварь, у которой задача лишь одна, сожрать, — может заплатить за кофе и отодвинуть стул в фешенебельном ресторанчике в центре Вашингтона. Но разглядывать спящее рядом лицо, зная, что завтра он уже его забудет, смотреть кино по вечерам и танцевать под Элвиса Пресли? Увольте. Хотя сейчас — в пылу момента, разумеется, — держа руку на бесподобно тонкой талии Ады и плавно качаясь под «Lady in Red» де Берга, он в этом немножко сомневался. Но это все в пылу момента, не больше. За окном — ливень, на душе как-то неспокойно, что само по себе уже странно. С Адой такого никогда не бывало, наоборот — она как отдушина, к которой можно придти без унылого ожидания дурацких вопросов из разряда «как дела?» и «ты в порядке?». Разумеется, нет, он вообще не в порядке. Поэтому и приходил к ней. Ада не спрашивала — Ада и так все знала. — О чем задумался? — тон вообще не выражает никакого интереса. Леон равнодушно взглянул на ее руку, лежащую на широкой груди, и вдруг понял, что никогда не видел, чтобы у Ады маникюр был хоть немного изношен. Ногти всегда идеально отполированы, черный лак переливается на свету. Он пожал плечами, прежде чем прокрутить ее по часовой стрелке и снова заключить в объятия. — Не знаю. Устал, наверное. Неплохо вальсируешь. — Когда у тебя следующая миссия? — благодарность за комплимент выразилась лишь в едва заметной улыбке. В этом вся она. — У меня отпуск, — коротко бросил он, заканчивая танец. Плюхнулся на диван и закрыл глаза, чувствуя, как его тянет в сон. Но пожертвовать таким редким моментом, когда Ада здесь, не убегает и не исчезает на несколько лет, он не мог. Тряхнул головой и потянулся за сигаретами, брошенным на пол в пылу момента, пока пытался одновременно ответить на жадные поцелуи и раздеть их обоих. Ада такое не очень любила, но сегодня об этом заботиться не хотелось. Он протер глаза, чувствуя, как костяшки пальцев все еще побаливают — сегодня какая-то дурочка в спортзале задела его гантелью. Странная вышла ситуация. Не заметить, как она робко мнется возле «бабочки», было тяжело. Он даже исподтишка за ней понаблюдал, продолжая упражнение. Как раз сейчас она должна закончить третий подход на «бабочке», которых в зале было всего три. Леон выбрал именно этот зал не случайно, хоть и жил в другом районе. Здесь было мало посетителей и всего один тренер, который, увидев Леона, сразу понял, что его консультация точно не понадобится. Поэтому с усиленным вниманием доставал девчонку, которой не посчастливилось быть единственной женщиной среди всего контингента. Видно, как она стесняется, боится подойти к нему и выгнать — что, в общем-то, было бы справедливо, потому что он занимает положенное ей место уже минут пятнадцать, — и просто заново повторяет круг «гиперстензия-пресс-гантели», хотя, насколько он помнил из громких слов тренера, дающего ей указания, сегодня она должна тренировать грудь и плечи. Но возможности у нее не было — каждый из трех тренажеров занят, и один из них — внаглую издевающимся человеком. Однако вскоре прикалываться надоело. Когда она с недовольным видом положила гантели на стойку, он подошел к ней и прямо спросил: — Сложно было попросить уступить? Она неуклюже повела плечами, думая, что ему ответить. Выпрямилась, и, смахнув со лба прилипшую прядь, честно призналась: — Да. Вы ведь занимались. Голос у нее был прокуренным и хрипловатым, с явным акцентом. В светло-карих глазах ни страха, ни смущения, вообще ничего. Отталкивающая пустота, безэмоциональность, как у рыб. Он бегло окинул ее взглядом — темно-медные волосы собраны в полурастрепанный хвост, щеки покраснели, худые руки трясутся от напряжения. Леон приподнял бровь, многозначительно кивнув на гантели. — Не слишком тяжелые для новичка? — Может быть. Так вы закончили? — разговор или упражнение? Леон прищурился. — Вы знаете… — губы изогнулись в ухмылке, — Нет. Если он и ожидал, что она хотя бы разозлится, не говоря уже об какой-нибудь язвительной фразочке, то его ждало разочарование. Он действительно разочаровался, когда вместо этого девушка просто пожала плечами и отвернулась от него. Неужели не будет никакой перепалки?.. Он вернулся на тренажер, незаметно наблюдая за ней. Закрывает глаза, чуть нервно дышит, а пальцы сжимают рукоять гантели так сильно, что у него не осталось никаких сомнений — она в бешенстве. Леон мрачно улыбнулся, хотя совесть немного бастовала против такой наглости. И начала в открытую его пожирать, когда он увидел, как она опускает голову и поджимает губы, что-то невнятно бормоча. Его передернуло. Он ведь не такой. Зачем так издеваться над девчонкой, которую он видит впервые в жизни? Она ему ничего не сделала, ровным счетом ничего. И, когда она встала у огромного зеркала, держа в руках гантель, он снова подошел к ней. А она его как будто и не замечала, уже сгибая руку в локте. Леон ненадолго замер, прежде чем приблизиться и неловко начать: — Слушайте… Блять! — он тут же отскочил, когда она, вздрогнув, развернулась к нему и нечаянно ударила его гантелью по костяшкам. Зашипев, он рефлекторно сжал ладонь в кулак, как будто вот-вот ее ударит так, что она отлетит в противоположную стену, но быстро взял себя в руки, когда раздалось визгливое и обеспокоенное: — О боже! Зачем вы так подкрадываетесь? — девушка бросилась к нему, — Сильно? — Нет, — рявкнул он, прижимая поврежденную руку к груди. Она остановилась на полушаге, глядя на него так виновато, что его даже затошнило от этого. Потому что понимал, что виноват, вообще-то, только он. Чувствуя, как внутри все закипает от злобы, боли и угрызений совести, он просто ушел, наконец оставив ее в покое. Ада полоснула ноготком по гематоме, но спрашивать ничего не стала. Леон разжал пальцы, рассматривая синее пятно на свету — не так уж и заметно, но неприятный осадок все равно остался. Сам ведь нарвался, но с другой стороны — нечего размахивать снарядами в таких местах. И почему он вообще об этом думает? Он даже на пулевые ранения никогда не обращал особого внимания: заживет, переживу, перетерплю. Сейчас, по правде говоря, нужно заострить это самое внимание на красной бабочке, которая хоть и ненадолго, но села на раскрытую ладонь, даже не взмахивая крыльями — вот-вот улечу, и даже не поймаешь. Которой не нужно названивать, умоляя о встрече. Короткое смс «ты в Вашингтоне?», немногословный ответ «до вторника», и вот он уже в пригороде, врывается в ее дом, на ходу подхватывая стройное тело на руки. Принимает каждый щедро подаренный поцелуй, каждое касание тонких рук, язвительную усмешку: — Добро пожаловать, Леон. — Ага, — всегда отзывался он, небрежно стягивая с нее одежду. С ней было спокойно, но никогда — уютно. Но если быть честным хотя бы с самим собой, он вообще забыл, что это такое. Ни смятая постель в неприбранной квартире, ни чашка кофе этого ощущения не давали. С Адой — ничего лишнего. Без трепетных «я тебя люблю», «я по тебе скучал» и прочих прелестей уже остывшей юношеской слепой привязанности, которая сама по себе была ненормальной, учитывая динамику их отношений — если это можно было так назвать, разумеется. — И чем займешься? — она села к нему на колени, перехватив сигарету. Сделала глубокую затяжку, выпуская струю дыма из ярко-алых губ. Леон покачал головой. — Странный вопрос. — для нее странный. — Почему? Мне правда интересно. Он усмехнулся, играясь с зажигалкой. — Не знаю?.. Буду смотреть фантастику и перечитывать комиксы. Такой ответ тебя устроит? — Не особо, — она вспорхнула, завязывая распустившийся поясок шелкового халата, — Может, попробуешь остепениться? — она криво улыбнулась, словно ей самой стало смешно, — Встретишь какую-нибудь милашку, которая будет ждать тебя по вечерам с постиранными вещами и горячей едой в духовке. — Не припомню, чтобы ты успела приложиться головой за последние пару часов, — Леон зевнул, — Не неси чушь. Я бы лучше…на лыжах покатался. Была когда-нибудь в Альпах? — Ага, — она вручила ему стакан виски, — Когда навещала премьер-министра Венгрии. — Так это была ты? — Разумеется. — А зачем? — Он собирался внести законопроект, который не устраивал некоторых…власть имущих, — она цокнула языком, делая глоток вина, — Так что пришлось его устранить. Ты удивлен? — Не очень. Догадывался, что это твоих рук дело. Заказчик Вескер? — Нет, — уклончиво ответила она, и он понял, что подробностей не будет. Допытываться не хотелось, и он просто закрыл глаза, растворяясь в спокойной, неуютной тишине, приправленной виски и абсолютным разочарованием. Устал, устал, устал… Ада ничего не сказала ему вслед, когда он резко встал с дивана и натянул футболку. Привычным жестом подставила щеку для поцелуя, и он, потянувшись губами к нежной коже, вдруг почувствовал, как сердце пропускает удар, а в голове бьется неприятная мысль — зачем? Он моргнул и застыл. — Все в порядке? — спросила она, не открывая глаз. — Да, — соврал Леон, — Просто твои духи в нос ударили. — Раньше они тебе нравились. — Не ври, — нервно бросил он, чмокнув ее в щеку, — Я терпеть не могу духи. Не прощаемся?.. Дома, стоя под горячей струей душа, ему хотелось разрыдаться, несмотря на слова давно почившего отца, крепко засевшие в памяти — сынок, мужчины не плачут. Слова въелись, а его образ постепенно растворялся, и теперь он совсем смутно помнил, как он выглядел. Помнил, что глаза у него были такие же голубые. Что голос у него был спокойный и монотонный, даже когда он нервничал. Даже когда умирал. Все будет хорошо, сынок. Мы с мамой всегда будем за тобой приглядывать оттуда, со звезд. Соврал, конечно. Потому что сколько бы он не смотрел на ночное небо, он никогда их не видел. И ничего не чувствовал. Внезапно ему показалось, что вместо мятного шампуня у него на волосах оказалась хлорка, потому что голова закружилась от запаха стерильности и смерти, присущего больницам. Леон зажмурился, изо всех сил отгоняя от себя разрывающую изнутри картину: мама уже мертва, отец вот-вот отправится вслед за ней, а маленький светловолосый мальчик держит его за руку, и громкие рыдания сотрясают палату. — Мужчины не плачут, сынок. Он судорожно вздохнул, упираясь лбом в холодный кафель. Он не заплачет — ему и самому казалось странным плакать в душевой кабине, когда за плечами уже почти три десятка прожитых лет, обломки Раккун-Сити и стертая с лица земли испанская деревня со всеми ее паразитами. Ни разу не всплакнул тогда — зачем начинать сейчас? Да и неловко, наверно, было бы расклеиваться на глазах у Эшли, которая сама едва держится. Она искала опору, а не ноющее туловище. Клэр искала того, с кем обязательно нужно выжить, и вместе, никак не по раздельности. Давай просто выживем? Он завидовал ей до скрежета в зубах. У нее было за что цепляться, а у него — нет. У нее была жизнь, действительно интересная жизнь со всеми ее плюсами и маленькой, незначительной пилюлькой из минусов. Был брат, обожающий ее всем сердцем, была учеба, были друзья и какие-то мимолетные отношения, были студенческие вечеринки и болтовня на переменах. А у него кроме поганого одиночества не было ничего. И сейчас нет — только бессмысленная вереница из принципов, редких встреч с Адой и незаправленной постели, грязных кружек и разбросанных компакт-дисков у телевизора. Кто-то мог бы сказать, что в него просто нужно вдохнуть жизнь, но какой смысл вдыхать ее в человека, который жизнью вовсе не дорожит? Еще одна кружка отправляется в мусорку — разводы от черного чая никак не вывести, а он этого не переносил. Дома грязно, и этого он тоже не переносил. Отдраить каждую поверхность, разложить диски в алфавитном порядке, сменить постельное белье. И обязательно снова принять душ, смывая усталость и ненужные воспоминания, которых он, вообще-то, пытается сторониться, но пока что выходит не очень. Звонок в дверь. Леон напрягся и посмотрел на часы — двадцать один сорок четыре. А он никого особо не ждал. Он, конечно, не настолько сумасшедший, чтобы открывать дверь с пистолетом наготове, но… Звонок повторяется. Пистолет — в задний карман, шаги как можно тише. Но, заглянув в глазок, он закатил глаза в укор своей же паранойе. Майклсон, всего лишь Майклсон. Отчужденный, безжалостный и строгий преподаватель в Вест-Пойнте, имевший все шансы стать суперинтендантом, но за каким-то хреном подавшийся в Стратегическое Командование — непонятно, сам или по убедительной просьбе Грэма. — Мистер Кеннеди. Даже спустя полтора года после его перевода из преподавателей в начальники странно слышать «мистер» вместо «рядовой». Леон молча отступил в сторону, пропуская его в квартиру. Майклсон огляделся и с легкой улыбкой втянул носом пропитанный хлоркой воздух. — Решили прибраться? — Ненавижу грязь, — бросил Леон, закрывая дверь. Усмешка окатила льдом. — Вы с ней работаете. На правду ответить нечем. Он приглашающим жестом указал на кухню. — Чай, кофе? — Чаю, если можно. — Есть зеленый и черный с бергамотом. — Зеленый. Без сахара, пожалуйста. — Леон уже засыпал заварку в чайник, как вдруг послышался хлопок. Он повернул голову — на столе красовался кожаный черный дипломат, и это ему вообще не понравилось. Ну разумеется, с чего вдруг ему заявляться к нему домой во время первого за полтора года отпуска? Выдернуть на работу, что ж еще. Он скривился, но промолчал. Только барабанящие по столешнице пальцы выдавали раздражение. — Полагаю, отпуск заканчивается не двадцать шестого? — он не удержался от ухмылки, которая вышла мрачноватой. Поставив перед ним чашку и чайник, он сел напротив, сложив руки на груди. — Отпуск уже закончился, — Леон снова закатил глаза, — Но, если вас это обрадует, могу с уверенностью сказать, что после этой миссии вас ждет повышение. — Меня это не интересует, сэр, и вы это знаете. — Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться, — Александр покачал головой, открывая дипломат, — Скажите, вам известна фамилия Петерсен? Леон щелкнул языком, мысленно прикидывая ответ на вопрос. Что-то знакомое, кажется, он даже припоминал одного — высокий, худощавый сотрудник лаборатории на тринадцатом этаже, куда он зашел лишь однажды — передать образец паразита Лас-Плагас, который Ада все же вернула ему, узнав о планах Вескера. Он смутно помнил, что лицо у него было уставшее и бледное, а глаза отчего-то лихорадочно блестели, особенно когда Леон отдал ему ампулу. — Припоминаю. Ричард, кажется? Вместо ответа ему подтолкнули увесистую папку. Намек понят. — Ричард Вермандт Петерсен… — рассеянно пробормотал Кеннеди, зачитывая досье, — Сорок шесть лет, женат… — Жена сбежала одиннадцать лет назад, — перебил Майклсон, прежде чем отхлебнуть чай, — Осталась дочь, Мария Магдалина. Мадлен, если сокращенно. Но сейчас не о ней. — Ясно. Ученый. Родом из Норвегии, но переехал в Вашингтон в семьдесят девятом, окончил факультет биоинженерии, занимался разработками лекарств в каком-то институте, пока его не пригласили работать в департамент. Интересно. Он пристально посмотрел на фото — очень знакомый взгляд, как будто на него так уже смотрели — без выражения. Кто-то кроме Ричарда. Рядовой сотрудник, ничем не выделяется — точнее, не выделялся, раз Майклсон лично принес его досье. Леон перевернул страницу и в глазах резко зарябило, когда взгляд зацепился за одно единственное слово — Амбрелла. Блять. — Его семья…связана с корпорацией? Серьезно? — он нервно сглотнул, чувствуя, как желудок вместе со слюной ухнул вниз. — Верно. Двоюродный брат, Магнус, имел весьма тесные с Джеймсом Маркусом. Как и отец Ричарда. И знаете, что любопытнее всего? Магнус считается пропавшим без вести с тех самых пор, как корпорация была ликвидирована. — Нет тела — нет дела, — буркнул Леон. — Вернемся к Ричарду. — Майклсон сложил ладони домиком и уткнулся в них лбом, собираясь с мыслями, — Он пропал. Две недели назад. Я запросил помощи в Сакраменто, где живет его родная сестра, там он не появлялся. Единственным человеком, который может знать о его местонахождении, остается только Мария. Страница номер десять, мистер Кеннеди. Леон снова перевернул страницу. Мария Магдалина Петерсен, двадцать три года, родилась в Осло восемнадцатого декабря восемьдесят второго. Ничего, казалось бы, необычного. Он хотел было спросить, что от него требуется — похитить, арестовать, допросить, — как вдруг взглянул на ее фото, и поврежденные костяшки, о которых он почти забыл, теперь заныли с новой силой. Леон распахнул глаза и чуть отшатнулся, отказываясь верить в такое совпадение. Светло-карие глаза смотрят так же невыразительно и прямо, как у отца. Такие же темно-медные волосы, здесь распущенные и с длинной челкой, обрамляющей щеки. Это она — дурочка из спортзала. Блять. — Да ну нахер… Это что, шутка?..
