2+2=5

      Эта клоунада началась с первого месяца учёбы в институте, когда потоковые лекции по высшей математике вошли в полную силу. Тогда-то и начал подёргиваться глаз Куромаку в попытке закрыться или, может, в приступе раздражения, в котором при повороте головы чуть сползали строгие очки с переносицы, а взгляд цеплялся за крашеную зелёную голову с отросшими корнями. Причина же этих нервных тиков лишь довольно показывала язык или одним ответным взглядом провоцировала на скандал.       Что уж тут говорить, открывающий рот на каждой совместной паре Вару как будто включил механизм, состоящий лишь из двух шестерёнок: Клоуна, у которого все ещё играет ребячество в одном месте, и Зануды, вступающего с ним в конфликт и со стороны не выглядящего более взрослым, чем его оппонент.       Поводом для их споров становилась любая мелочь или глупость. Была она намеренной или спонтанной, никто точно не знал, но она рано или поздно привлечёт внимание Куромаку, который не оставит ситуацию без комментариев. Так получилось и сегодня… — Не может быть в ответе отрицательное значение, мы определили, что промежутки больше нуля, следова- — Ко-ко-ко, ко-ко-ко, — перебили кардинала, — по-куриному не понимаю.       От такой наглости вена на лбу Куро вздулась, глаза округлились, а рот остался открыт. Из-за гнева даже щеки с кончиками ушей приобрели алый цвет. Пока преподаватель с очевидным раздражением в очередной раз попросила быть потише, Вару в немом вызове и с лицом победителя кивнул, как бы спрашивая «Ну? Чего рот открыл?». Тихие смешки ребят в аудитории не успокаивали тлеющие нервы «серости».       Расправив плечи, Куромаку проглатывает вставший в горле ком. — Н-не ври, петух крашеный!       Точку в их споре ставит хруст карандаша в руке Куро и повышенный тон преподавателя: — Вон пошли, — отчеканила та, — оба!       Эти слова протрезвили, как ледяная вода с утра. Послышались: «А меня то за что? Это он кричал!» и «Простите, Тамара Николаевна, он первый начал», «Я?! Первый?!», «Ты меня вывел!»…       Вновь начавшаяся перепалка была прервана простым: — Вон.       За дверью они оказались одновременно. Кардинал стоял как вкопанный с потерянным, даже каким-то отрешённым взглядом. Немудрено: его впервые выгоняют с занятий за всё время обучения в муниципальных заведениях. Прелестный ученик, любимчик математичек, отличник, победитель олимпиад разной степени. У такого золота, а не человека, шок. Да ещё и выгнали из-за кого?! Из-за какого-то плешивого «мха», даже не из его группы!       Кудрявый же с недовольной мордой потихоньку бубнил себе под нос, специально выделяя некоторые предложения в желании обратить на себя внимание. — Писос, ты шуму напустил, теперь из-за тебя ещё и лекцию ей зачётом сдавать придётся.       Гнев тлеющего детского конфликта начал давить ступор и отодвигать на второй план рождающийся в груди стыд. — Это тебе плохо?! Я вообще староста, у меня репутация на кону, в отличие от таких-таких, — от душащей обиды запнулся Куро, поправляя съехавшие очки. Он ещё и виноватым остался?! — Ой-ой-ой, каких таких?! М? — поворачиваясь, выкрикивает Вару, хмуря брови. — Недалёких! — выдаёт Куромаку, прежде чем делает уверенные шаги в сторону противоположную двери, из которой они только что вышли, оставляя кричащего в спину «паразита» одного.       Цокающий звук каблуков идеально начищенных туфель постепенно растворяется в глубине коридора, прежде чем полностью заглохнуть, скрывшись в мужском туалете.       Кинутый рядом с раковинами на пол дипломат мягко стукается, как будто так же тяжело вздыхает, пародируя своего хозяина. Куромаку, крутанув кран холодной воды, умывается, предварительно сняв очки. Поднятые после глаза встречаются с непривычно уставшим взглядом. Смотреть на себя так близко странно, особенно когда чёткость силуэта немного плывёт. — М-да… чёт я расклеился, — делает вывод студент, внимательно всматриваясь в собственное отражение.       И вправду, выбившиеся пепельно-русые волосы торчащие в разные стороны, прикрытые серо-голубые глаза и обмякшие черты бледного лица описывают вместе не самой первой свежести портрет. Даже ранее притупленный гневом стыд за себя любимого разгорается новым пламенем, ругая за несдержанность и излишнюю распущенность, что аж до выдворения за двери дошло. А всё из-за кого? — А все из-за этого крашеного идиота, ужас. — Ты закончил со своим кризисом средних лет, жертва синдрома отличника?       Куро невольно вздрогнул, потерявшийся в моменте и совсем забывший обо всем вокруг, тем более об этом оболтусе. Появившийся, как из-под земли, разрушитель спокойствия пошагал к открытому на проветривание окну. — Ты подслушивал? — Нах мне это надо? Как будто я не знаю, какие мысли крутятся в голове у таких ботаников, как ты. «Как так, я такой хорошенький, боже мой, как со мной могли так поступитиииить»! Небось впервые выгнали, да? — актёрски исполняет горе-первокурсник, доставая из рюкзака сигарету и запрыгивая на подоконник, жалобно скрипнувший под его весом.       Ранее всплывший вопрос о мотивах Вару прийти сюда тут же отпадает, как и варианты о преследовании, после замеченной сигареты, зажатой между указательным и большим пальцем. — У тебя вообще мыслей нет, видимо, — фыркнул нахмурившийся кардинал, больше из-за того, что горькая правда насчёт мыслей глаза режет, чем из-за неприязни к собеседнику, — ты куришь? — Нет, балуюсь, — хлопает по карманам в поисках зажигалки.       Около минуты Куро наблюдает за тщетными попытками сокурсника найти несчастный «огонёк». Надежда которого не угасала, даже когда все содержимое рюкзака было перевёрнуто. — Да чёрт! — ругается парень, закидывая кудрявую голову и истошно простонав, — чего пялишься? Любуешься? — Думаю дать тебе или… — Мне все дают, — с уверенностью перебивает собеседника Вару, поднимая на лоб зелёные матовые очки со спиралями — ещё одна несуразная глупость, дополняющая образ на вид симпатичного парня. Тёмно-карие глаза улыбались из-за характерного, будто лисьего прищура, под стать таким глазам смуглая кожа, а на щеках расположились веснушки, хорошо вписывающиеся в столь тёплый образ. Поэтому Куромаку не трудно было поверить в правдивость этого высказывания, хотя бы на процентов 30. — …Ну да, потому что если бы по морде, давно бы уже за речью следить стал.       Куро поднимает дипломат с пола, подходя к этому же подоконнику и вынимая из внутреннего кармашка зажигалку. Быстро чиркает и протягивает соседу руку с таким нужным ему «огоньком». Но недолго музыка играла: как только Вару подался вперёд, чтобы поджечь сигарету, староста потушил зажигалку, отдёргивая руку.       Слышится повторный истошный крик, а в глазах читается не один благой мат. — С тебя сигарета, паразит. — Чего-о-о? Такой важный, с иголочки одетый староста, да и курит? — с наигранным удивлением интересуется сокурсник, достав сигарету. — Балуюсь.       Помещение заполняет прыснутый в ладонь смех Вару. — Паххп, ну ты и кадр, учти, это у меня последняя, как от сердца отрываю.       Кардинал лишь закатывает глаза и нечаянно касается горе знакомого, где-то про себя отмечая, что тёплый не только образ, но и сам собеседник. Благо хоть сигарета из рук не выскочила, когда тела обоих невольно вздрогнули от контрастного соприкосновения. — Феее, у тебя руки холодные, как у лягушки! — жалуется Вару, прикуривая сигарету о переданную ему зажигалку. — А у тебя улыбка, как у крокодила.       Оба тихо и бессмысленно хихикают, прикрывая рты, прежде чем затихнуть, думая каждый о своём.

Шум в коридоре сообщает о закончившейся паре, а две потушенные сигареты тлеют в мусорном ведре, с дымом рассеивая последние слова и насмешливую улыбку:

«Вылетишь после первого»

«Назло тебе останусь».