Me and the Devil

      Поздним вечером весь монастырь просыпается от страшного грохота главных ворот. Чонгук, успевший уже задремать, подскакивает в своей келье под самой крышей и несётся к окну, шлепая босыми ногами по каменному полу, чтобы посмотреть, что происходит во дворе, но там стоит кромешная темнота, потому что фонари на ночь уже погасили.       В крепкие деревянные створки продолжают настойчиво биться, и сухой старик — сторож — покинув свою комнату, шаркает по двору к воротам, светя лишь тусклой лампадой.       Стоит ему распахнуть скрипящую дверцу, его сразу же что-то сбивает с ног, и огонёк тухнет, скрывая всё, что происходит внизу. Чонгук напрягает слух и слышит ржание лошадей, невнятные разговоры и тяжёлые шаги нескольких человек. Шум этот растягивается на весь двор и быстро подбирается к дверям замка, начиная просачиваться внутрь.       Сердце ухает куда-то вниз и начинает бешено стучать, а по спине катится ледяной пот. Неужели война, которая вот уже несколько лет зверствует в их стране, наконец добралась до их мирной обители?       За спиной шумно распахивается дверь и испуганный голос брата зовет:       — Чонгук, быстрее, в трапезную. Игумен благословил.       Юноша даже не успевает натянуть рясу и ботинки, как его хватают за шкирку и волочат прочь из кельи. По коридорам в обеденную залу уже спешат остальные братья, такие же сонные и обескураженные. Кто-то успел набросить рясу или хотя бы рубаху потеплее, а кого-то, как Чонгука, старшие монахи подгоняют по коридору в одних спальных одеждах. Ноги быстро промерзают насквозь, а холодный пот заставляет дрожать сонное тело.       Внизу в зале уже много народу. Чонгуку в глаза сразу бросаются незнакомые мужчины. Они одеты в военные фраки, и у каждого на груди вышита эмблема, так что он быстро понимает — иноземцы — загорелые, высокие и крепкие южане. Каждый из них вооружён и имеет опыт, наверное, сотен сражений, поэтому, хотя их и не много, всего около двух десятков, они могут легко убить сотню беззащитных монахов, ни один из которых ни за что не взял бы в руки оружие.       Чонгук спускается по лестнице, стараясь держаться подальше от солдат, и юркает ближе к кухне, откуда ещё может идти тепло остывающей после просфор печи. Болеть в холодном замке он потом может тяжело и долго.       Незваные гости ведут себя шумно: громко говорят на незнакомом языке, смеются и любопытно поглядывают на замерших подле стен монахов. Чонгук замечает в центре толпы пожилого аббата и стоящего рядом игумена, вокруг которых собрались приближенные к ним люди.       Чонгука вдруг подхватывают под руки и выталкивают ближе к середине комнаты так, что он падает на колени, сдирая о шершавый пол ладони. Он успевает только на мгновение обернуться и заметить тёмные одежды солдат, когда большие двери со скрипом отворяются, и на него ложится внимательный взгляд.       Пара ярко блестящих чёрных глаз изучает его, да так резко, что внутренности снова мигом сжимаются, но перестать смотреть уже не получается. Мужчина этот резко отличается от всех остальных. На одеждах его закреплён пушистый меховой плащ, фрак блестит золотыми пуговицами, но Чонгук даже рассмотреть все это не может, потому что к месту его пригвождает бешеная волна энергии, которая словно разошлась от мужчины по залу и заставила всех замолчать. Его тяжёлый взгляд выдерживать все сложнее, а цепкая рука страха вперемешку с любопытством сжимает все крепче, так что юноша дышит через раз, поджимая под себя озябшие ноги, сворачиваясь в клубок на холодном полу.       Незнакомец наконец отрывает от него взгляд, чтобы обвести им всех присутствующих, и Чонгук принимается жадно осматривать его лицо, по-дьявольски красивое, точеный профиль и статную крепкую фигуру. Он таких людей никогда не видел и ничего подобного никогда не чувствовал.       — Правило у меня всего одно, — говорит мужчина, и его низкий голос с акцентом разносится по каменной зале, а Чонгук перестаёт дышать. Кажется, что слова эти он ему шепчет прямо в ухо. — Вы доставляете проблемы — умираете. А будете делать все, что я скажу, поживете ещё недолго.       Чонгука бросает от этих слов то в жар, то в холод. Праведники смерти не боятся, а ему кажется, что даже этот внимательный взгляд может убить его на месте. Он дрожит от холода и страха, прижимая к груди ледяные ладони, слезы понемногу пробиваются из глаз, когда мужчина снова смотрит на него и потом обводит яростным взглядом своих солдат. Он делает медленные вальяжные шаги к фигурке в белой сорочке на полу и в итоге останавливается прямо перед ним, так что Чонгуку, который не может оторвать от него глаз, приходится задрать голову, чтобы не разрывать контакт. Мужчина тянется рукой к бледному лицу и кладёт горячую ладонь на пухлую щеку, поглаживая скулу большим пальцем.       — Не пожалели ангела, — разочарованно тянет мужчина и впивается недоброжелательным взглядом в двух солдат, что так же притихли у двери в кухню, откуда грубо вытолкнули напуганного мальчишку.       От мужчины исходит такое количество тепла, что Чонгук сам не замечает, как прикрывает воспаленные от недосыпа и подступающих слез глаза и льнет к ладони и высокой фигуре ближе.       Тёмная тяжёлая сила заставляет всех в зале замереть в ожидании. Чонгук не особо прислушивается к тому, что происходит у него за спиной, но хочет обернуться, когда слышит короткий громкий вскрик и следующие за ним противное бульканье и хрип. Что-то тяжёлое мешком валится на пол. По зале начинают подниматься возгласы и вскрики, это шумят монахи. Солдаты же хранят молчание. Чонгук стеклянными глазами смотрит в пустоту, все ещё чувствует обманчиво-нежные прикосновения горячей ладони к щеке, понимая, что сейчас произошло. За спиной у него только что жестоко оборвали жизнь. И не просто так, а за то, что обидели, толкнули, оставили замерзать не кого-то, а именно его, Чонгука. Один жестоко поплатился, все остальные усвоили урок — иноземец слов на ветер не бросает.       На поднявшуюся возню обернуться не даёт рука, что удерживает голову на месте, и он снова поднимает взгляд на лицо мужчины и видит, с каким тёмным удовольствием тот смотрит на тело позади. Мальчишка послушно глядит только на лицо этого дьявола, чтобы во сне потом видеть не алые лужи крови, а сверкающие глаза, прикрытые светлой густой чёлкой.       — Мои люди голодны и устали, вы ведь не против нам помочь? — спрашивает мужчина у аббата, который нарочито безразлично смотрит то на него, то на притихшего у его ног монаха. Старик коротко кивает, и иноземец довольно скалится. — Правильный ответ. И уберите отсюда это.       Аббат машет игумену рукой и хромающей походкой идёт к выходу из залы. Братья начинают суетиться вокруг, заставляя поволоку с глаз Чонгука развеяться и тоже зашевелить окоченевшими и затекшими конечностями, что получается со скрипом. Своей возней он привлекает внимание человека, грозовой тучей нависшего над ним, закрывая от гуляющих в замке сквозняков.       Он опирается на одно колено, опускаясь на уровень Чонгука, и заглядывает куда-то глубоко в большие блестящие глаза, в которых даже отражение свое рассмотреть может. Мальчишка тяжело сглатывает и бегает взглядом по всему лицу дьявола. Уголки губ его сами приподнимаются в ухмылке от вида невинного испуганного лица ангела, обрамленного чёрными отросшими прядями, растрепанными после сна.       — Как тебя зовут? — тихо спрашивает и тянется, чтобы заправить одну прядь за ухо.       Юноша еле размыкает иссохшие губы и хрипло шепчет:       — Чонгук, господин.       Мужчина довольно кивает и оглядывает его напряжённое тело с ног до головы, особенно задерживаясь на плотно сжатых бёдрах, и облизывает губы. Шея Чонгука медленно начинает гореть от смущения.       — Мне нужно, Чонгук, чтобы сейчас ты вернулся в свою келью и переоделся в тёплое. А потом придешь сюда, понял?       Чонгук бездумно кивает, еле успевающий за своими мыслями, и не замечает, как мужчина встаёт, а потом и его резко поднимает с пола, утягивая сильными руками. Ноги не держат его совершенно, поэтому он цепляется белыми от холода ладонями за предплечья мужчины, чтобы устоять, а на талии чувствует крепкую хватку.       — Молодец, стой. И не вздумай прятаться, все равно найду, — в голосе его мелькают стальные нотки, которые не получается прятать, но Чонгука, практически повисшего на нем, это волнует в последнюю очередь. Он просто кивает. — Послушный ангел, мне нравится.       Он убеждается, что Чонгук крепко стоит на ногах, а потом вдруг снимает с себя меховую накидку, что точно стоит целое состояние, и легко набрасывает на озябшие плечи монаха. В нос сразу бьёт тяжёлый аромат древесины, меха и крови, а все тело охватывает блаженное тепло и тяжесть. Чонгук только хлопает глазами, чуть запрокинув голову глядя на красивое лицо совсем близко, пока ловкие пальцы сцепляют застежку на ключицах.       Молодой игумен наблюдает со стороны, но вмешаться не смеет, он все ещё чувствует запах свежей крови. Не пощадил дьявол собственного солдата, приказал убить, не мешкая, и, не моргнув глазом, смотрел, как лишает жизни товарищ другого товарища. Теперь вот взялся за невинный разум, хочет запятнать грехами и кровью. А маленький послушник уже околдован дьяволом, уже хочет следовать за ним, принимает заботу, льнет к теплу совсем не человеческому, а жару адских костров.

***

      Чонгук не помнит, как добирается до кельи. Он бездумно плелся по коридорам замка, путаясь ногами в длинных полах плаща, который тянулся за ним почти шлейфом, и кутался в меха сильнее, чтобы зарыться глубже в ещё не развеевшееся тепло и терпкий запах.       Пелена с глаз спала, только когда он закрыл за собой дверцу и подошёл к небольшому тусклому зеркалу на стене. Лохматая черноволосая макушка, торчащая из дорогого плаща, выглядела как карикатура. Чонгук встряхнул головой и осмотрел себя заново. Ресницы склеились в треугольники, искусанные губы вспухли, а щеки и шея до одури красные.       Ссадины на ладонях он только водой обмывает и спешит переодеться, как приказал ему иноземец. Нужно поторопиться, пока его действительно не начали искать, а там уже неизвестно, что с ним могут сделать. Этот человек убил своего же солдата без разбирательств и объяснений. Об этом хочется забыть, словно это страшный сон, но в ушах все ещё стоит грохот упавшего тела, а перед глазами застыл хищный взгляд. Чонгук хотел бы не думать о нем, пока есть возможность, но этот мужчина обладает таким необъяснимым магнетизмом, что назад, к нему, мальчишку буквально тянет. Ещё раз детально рассмотреть мужественное лицо, поймать на себе заинтересованный взгляд, может быть, снова ощутить чужое тепло.       Даже тёплая ряса не спасает от ночных морозов, хотя весна по своему времени скоро подойдёт к середине. Тепло в их северную страну приходит поздно. Ночами Чонгук привык кутаться в одеяло, а не разгуливать по замку, который и подавно не прогревается ещё слабыми лучами солнца. Тяжёлая, меховая накидка большим серым пятном лежит на кровати как что-то инородное на фоне скромного монашеского убранства. Чонгук сверлит её взглядом, боясь снова прикоснуться, будто наденет и опять окунется в непонятный дурман.       Поздний ужин для незваных гостей накрыли в малой зале, которую обычно не использовали. Чонгука в коридоре на первом этаже перехватывает один из братьев.       — Полковник Ким сказал вести тебя к нему, — испуганно шепчет брат, быстро шагая по коридору в другую от малой залы сторону. — Я буду молиться о том, чтобы Господь уберёг тебя.       Они пришли к гостиной, где обычно разжигали камин по зиме для тех, кто ночью предпочитал проводить время в молитвах. В бывшем замке какой-то знатной семьи, который пожертвовали для монастыря, много красивых комнат, медленно приходящих в запустение. Но чистоту и порядок в этой всегда поддерживали, поэтому она была у Чонгука самой любимой. Он любил ночами здесь греться у камина, если игумен давал благословение, что было редкостью. Поэтому эта комната дарила особенное чувство комфорта и тепла, которого на севере была нехватка.       Полковник Ким расположился в мягком кресле прямо у камина и вперился задумчивым взглядом в пламя, когда Чонгук робко приоткрыл дверь и вошел. Заостренные черты напряжённого лица сразу смягчаются, стоит увидеть широко распахнутые чёрные глаза, розовые губы и пухлые щеки.       — Проходи, ангел, не бойся, — приговаривает дьявол, пока отблески огня пляшут на его большой фигуре, словно одной ногой он стоит в аду.       Чонгук проходит к камину и останавливается у свободного кресла напротив, будто ждёт приказаний.       — Ты не раб, Чонгук, можешь сесть, где тебе будет удобно.       Монах кивает и забирается с ногами в кресло, плотнее запахивая рясу. Мужчина весело хмыкает, глядя на него.       — Мой подарок не стал надевать, — кивает сам себе. — Слишком роскошно?       Мальчишка лишь молча смотрит на него, хлопая глазами, рассматривает вблизи, вдыхает медленно окутывающий помещение запах.       — Подарок, господин? — непонимающе произносит монах.       — Да, хочу, чтобы ты оставил его у себя. Вас здесь, кажется, не очень балуют.       Губы Чонгука вдруг складываются в улыбку. Полковник не может оторвать от него взгляд. Мальчишка выглядит очаровательно, делясь яркой улыбкой с мужчиной, сверкая красными мягкими щеками, к которым снова хочется прикоснуться.       — Бог учит скромности, господин. Мы же в монастыре.       Юноша снова фыркает и глядит на огонь. Тени бегают по его ангельски красивому лицу, ложась на мягкие черты. Даже если бы захотел, полковник не смог бы оторвать глаз от него. С губ только слетает тихое:       — Конечно. Не подумал.       Тэхен за всю свою жизнь бывал в десятках стран и сотнях городов, видел тысячи людей. Никто и никогда не заставлял его чувствовать себя так. С первого взгляда, с первой секунды, как увидел упавшего на пол ангела. Убил обидчика, не задумываясь, стоило увидеть испуганные глаза и прижатые к груди сбитые ладони.       — Давно ты живёшь здесь?       Чонгук кивает, расслабляясь в кресле. Время давно перевалило за полночь, и его, согретого теплом огня и укрытого тяжёлой аурой полковника, начинает клонить в сон.       Чонгук провел в монастыре уже двенадцать лет, с тех пор как его, шестилетнего болезненного мальчика, для которого суровый северный климат оказался слишком жестоким, привёл к воротам старого замка отец. Мать умерла, когда ему не было ещё и трех лет. Он все ещё выглядит хрупким, хотя о нем и заботились здесь старшие братья, условия в монастыре не располагали к активному росту. Тэхен думает, что сможет легко полностью заслонить мальчишку собой, если они встанут рядом. Он-то сам был выращен в тепле и роскоши сильным и крепким воином, полжизни готовился стать одним из командующих королевской армии.       — Значит, не вера привела тебя сюда, — делает вывод полковник. Чонгук кивает.       Они долго говорят обо всем, о чем придётся. Тэхен самодовольно скалится, Чонгук чаще смущённо поджимает губы и жмурится, пылая щеками. Нет у этого мужчины ни стыда, ни совести. Позже они смотрят друг на друга, один не может оторваться, а глаза второго медленно наливаются свинцом.       Чонгук не понимает, что с ним происходит. Этого человека он знает всего несколько часов, но за это время он успел захватить замок, убить человека прямо в стенах святой обители, до смерти напугать всех её обитателей. А ещё успел заставить щеки пылать каждую минуту, согрел своим теплом, позволил почувствовать себя... странно. Чонгук будто впервые в жизни говорил не то, что нужно, а то, что хочется. Откровенно, стыдно, но так хорошо.       Тэхен смотрит на едва удерживающегося от сна маленького монаха, заставляя себя сидеть на месте, чтобы не дёрнуться вперёд и не втянуть его в свои объятия.       — Ты любишь Бога, Чонгук? — спрашивает он зачем-то.       — Я служу ему, господин. А он меня любит.       В гостиной только потрескивают горящие в камине поленья и тихо сопит спящий монах. Дьявол следит за играющими на лице ангела тенями и наконец не сдерживает себя. Тихо встаёт и склоняется над фигурой в рясе, протягивает руку и убирает за ухо упавшую на лоб чёлку.       — Любит ли Бог тебя настолько, чтобы спасти от меня, Чонгук?

***

      Утром, ещё до того как взойдёт солнце, послушники каждый день встают для утренней молитвы. Их будит звон колокола в часовне, который сегодня пробивается в сознание Чонгука особенно тяжело. Ранние подъёмы никогда ему не давались легко, но таков распорядок дня. Он с трудом разлепляет глаза и осматривается, обнаруживая себя в собственной келье, укрытым меховой накидкой полковника. На нем все та же зимняя ряса, только ботинки аккуратно стоят у кровати. Думать с утра пораньше не хочется, но в мысли сразу лезет вопрос о том, как он оказался здесь, тремя этажами выше гостиной, в которой засыпал. Полковник Ким ведь не мог нести его весь этот путь на руках?..       И зачем бы ему это понадобилось. Наверное Чонгук проснулся и дошёл сам, а теперь не помнит этого из-за усталости.       Никого из солдат южной армии не видно, пока монахи тянутся к часовне. Чонгук чувствует себя словно прокаженный — остальные братья не смотрят на него, отворачиваются, не разговаривают и даже не здороваются. Внутренности начинает сжимать от ожидания неприятного.       В часовне он хочет занять свое привычное место, но ему не даёт игумен, схвативший за руку и дернувший назад с непроницаемым лицом.       — Отец?..       — Сегодня ты будешь молиться отдельно, Чонгук, — говорит он, больно сжимая локоть. — Поднимись в северную башню и весь день проси у Господа помилования. Спустишься после окончания вечерней молитвы.       Юноша заламывает брови, но перечить не смеет — нельзя. Если игумен благословил, значит так нужно, отказаться нельзя. Он совсем не глупый. Понимает, что его наказывают за то, что привлёк внимание иноземца, за личный разговор и за то, что принял дорогой подарок.       Но разве виновен он в чем-то?       Господь решил, что да. Поэтому Чонгук только кивает, кланяется и уходит, сопровождаемый теперь косыми взглядами.       Раньше его нечасто наказывали, только когда он просыпал утреннюю молитву, благословляли выполнять послушание на кухне вместо свободного времени по вечерам.       В северной башне же не хотел оказаться никто. Небольшое помещение на краю замка, продуваемое ветрами со всех сторон, где были только ветхие иконы и вечно затухающие свечи. Раньше его никогда не лишали еды и тепла на целый день, и юноша не знает, как проведёт сегодняшний.       Он поднимается в башню, становится на колени и весь день не смыкает губ, без остановки шепча молитвы. И много думает. К сожалению, мысли его далеки от просветления и божьей благодати. В голове только красивые глаза дьявола, которые становятся почти ненавистными, когда вечером колокол, наконец, бьёт окончание вечерней молитвы, но они единственное, что держит на плаву.       Тело продрогло насквозь под резкими сквозняками, ноги затекли настолько, что, когда пробует встать, сразу валится назад и падает на пол. Слезы уже давно без остановки безмолвно текут по щекам, холодя ещё больше кожу.       Когда наконец получается спуститься, держась за стены, Чонгук готов снова навзрыд заплакать, встречая в одном из коридоров полковника, который как дикий зверь мечется из стороны в сторону, но замирает, стоит увидеть ослабевшего монаха. Сразу бросается к нему, но не подходит близко, когда видит обречённый взгляд, залитые слезами щеки и дрожащие губы. Мальчик вытягивает вперёд руку, чтобы близко не подходил, но та быстро безвольно падает. Каждая мышца в теле болит от холода и перенапряжения, голод туманит разум, и меньше всего ему хочется снова оказаться в башне.       Не его предназначение сейчас стоит перед ним, а дьявол во плоти, сверкающий красными глазами от злости, пышущий яростью и жаром.       Хочется одновременно прильнуть близко и убежать подальше, чтобы больше не соблазнял, не искушал, не баловал вниманием. Иначе сердце просто не выдержит и остановится, не разобравшись, куда ему бежать.       — Где ты был весь день, мой ангел? — спрашивает Тэхен, сдерживая рычание и все равно подходит ближе.       Монах теперь упирается ему в грудь обеими руками, но стонет от жара южного тела и окончательно теряет голову. Он словно в горячке, ничего не соображает и только делает маленький шажок вперёд, чтобы поднять руки чуть выше и вобрать в себя больше тепла. Полковник делает шаг навстречу, и их тела неизбежно сталкиваются, лишая Чонгука всякой опоры, кроме широких плеч.       Тэхен прижимает ледяное тело к себе поближе, обхватив за талию, а второй рукой гладит безвольно упавшую ему на грудь голову. Ему нет покоя, он гладит и трёт все, до чего может дотянуться, пока плечи мальчишки мелко дрожат.       — Маленький ангел, — шепчет на ухо полковник и невесомо целует в висок. — Расскажи мне всё. Только скажи, кто тебя обидел, и жизнь мерзавца оборвется.       Чонгук всхлипывает и затихает. Как мог забыть он?       Этот человек появился в его жизни вчера, утопил в себе, не давая подняться. Это он дьявол, а не братья. Это он приказал убить человека без суда, возомнил себя Богом.       И тянет Чонгука к нему тоже дьявольски. Так, что готов простить все страдания, через которые неосознанно заставил его пройти иноземец. Только вот...       — Бог учит смирению, — охрипшим голосом шепчет Чонгук, поднимая глаза на мужчину. — И я этот урок усвоил. Нам лучше больше не видеться.       Полковник хмыкает, поджав губы. В следующее мгновение Чонгук успевает только пискнуть, когда его прижимают спиной к стене тяжёлым телом. Тэхен наклоняется ниже и ведёт носом по пылающей щеке, вдыхая чистый запах ладана с кожи. Мальчишка дрожит и сам льнет ближе, зажмурив глаза, быстро оплетает руками шею и греется в адовом тепле.       — Кто сказал тебе такую глупость, ангел мой? — он проводит руками по дрожащей спине, стискивает талию. — Что сделали с тобой?       Чонгук мотает головой. Сам себя заставляет мужчину отпустить и с силой отталкивает от себя.       Тэхен смотрит вслед убегающему мальчишке, чьи громкие всхлипы ещё долго мерещатся. Он потом поднимает голову к иконе, откуда осуждающе на него смотрит святой лик.       — Не отберешь его все равно, — шипит угрожающе. — Моим будет. Здесь не оставлю.

***

      Чонгук скрывается от своего дьявола несколько дней. Усердно молится, ходит по замку, опустив голову, в гостиную греться к огню больше не наведывается. Знает, что дьявол повсюду поджидает. Однако избежать встреч совсем у него не получается.       Жизнь в монастыре после вторжения почти не изменилась. Некоторые большие комнаты заняли солдаты, они приходили и на кухню, чтобы монахи их накормили, а все остальное время мирно сосуществовали рядом. Некоторые из них, верующие, даже приходили на молитвы. В их числе и полковник Ким.       Он, конечно, не молиться приходит.       Тэхен занимает дальнюю скамью и молча слушает молитву от начала до конца, все время не отрывая взгляда от одного маленького монаха. Всё сидит и смотрит, пока тот места себе не находит от жара и смущения. Выдержка трещит по швам, но он не сдаётся. Он говорит себе, что рано или поздно солдаты уйдут, и он забудет обо всем.       Он упорно убеждает себя, что это единственное, чего он хочет.       Поэтому игнорирует сверкающие красным глаза, сбегает, стоит увидеть темно-синюю форму полковника, не обращает внимания на мелькающую постоянно рядом светлую макушку.       А дьявол будто затаился.       Он ведь только смотрит. Но больше ничего. Больше не пытается говорить или касаться, будто ждёт, пока Чонгук сам попросит, сам придёт к нему, протомившись в себе несколько дней.       Но юноша и это понимает, стискивает зубы крепче и терпит. Как бы сильно не тянуло снова вдохнуть запах дерева и крови и ощутить жар сильного тела. Он усерднее молится, трудится на послушаниях и почти не позволяет себе думать. Мысли, которые рождаются у него в голове, пугают.       Он обращается в своих молитвах к Господу с одним вопросом:       — Я в безопасности, пока служу тебе? Дьявол не достанет меня.       После обеденной молитвы игумен снова подзывает его к себе.       — Аббат благословил тебя на послушание в северной башне.       У Чонгука внутри будто что-то с грохотом рушится, он даже окончание фразы не слышит. Сам аббат озаботился его работой. Точнее, наказанием. Монах понимает, что это снова оно, но перечить не смеет. Так нельзя, здесь так не принято, нужно быть благодарным за работу, а наказания принимать как мудрые уроки за свои ошибки.       Вот только Чонгук ничего не делал, совсем ничего. Целые сутки тратил лишь на то, чтобы укрепить свою веру и не дать дьяволу её разрушить. Но его снова так жестоко наказывают, но за что?       Чонгук остаётся в часовне один, шумно вдыхает душащий запах ладана и смаргивает слезы. Он обречённо смотрит на распятие на алтаре и снова задаёт ему мысленно вопрос.       «Я в безопасности, пока служу тебе?»       Он вздрагивает, когда в голове всплывает мысль: не так страшен Дьявол, когда до тебя добирается Бог.

***

      Раньше Чонгук никогда не был в большой купальне, сюда ему и всем остальным монахам вход был закрыт. Игумен и аббат всегда учили, что нужно обходиться меньшим, не искушаться роскошью и не завидовать. Чонгук и не завидовал. Но сейчас он понимает — просто не знал чему.       Размеры этой комнаты впечатляют. Обложенные мраморной плиткой стены покрыты испариной, как и украшенные витражами окна, за которыми уже тёмная ночь. На них лики святых умываются слезами, глядя на греховно роскошные убранства комнаты. По периметру комнаты стоят каменные скамьи, на одной из которых Чонгук замечает небрежно брошенный камзол и кожаные сапоги полковника.       О том, что его дьявол сидит здесь, монах подслушал, когда шёл мимо комнат солдат в свою келью. И почему-то вдруг сменил направление.       Нашёл себя с полотенцами в руках уже у двери в купальню, откуда тянуло теплом и сладким запахом. Стучаться не стал, а просто открыл дверь, думая, что мужчина уже ждёт его.       Он видит смуглую фигуру полковника, который устроился в горячей воде на ступени бассейна. Он расслабленно откинулся в воде, прикрыв глаза и разведя мощные бедра. Приходится облизать вмиг пересохшие от чего-то губы, чтобы начать говорить.       — Я принёс полотенца, господин.       Тэхен мгновенно раскрывает хищные глаза, которые сквозь плотную дымку кажутся почти алыми. Он будто и не в курсе был, что в комнате уже не один. На губы его быстро ложится ленивая ухмылка.       — Я не просил, насколько помню, — довольно рокочет.       Чонгук даже не делает вид, что удивлён, только поджимает подрагивающие губы. Он сейчас под землю от смущения провалится.       — Правда? — интонация совсем не удивленная. — Брат передал мне, что просили.       Дьявол хмыкает и небрежно кивает на мраморную скамью.       — Оставь тут.       Пол скользкий, и Чонгук медленно пробирается к скамье и аккуратно кладёт вещи. Он мимолётом осматривает купальню, подернутую пахучей дымкой. Запах совсем незнакомый, какой-то сладкий, кислый и пряный одновременно. В дальнем углу стоит шкаф, в котором полно маленьких флаконов масел, прозрачных баночек с чем-то белым и маленьких перевязанных пучков засушенных трав. Наверняка полковник налил в бассейн кучу всего. Вода в купели немного мутная, будто молочная от масел.       — Вам нужно ещё что-то? — спрашивает Чонгук, избегая прямого взгляда.       Опасный вопрос задаёт.       — Если я скажу, что хочу, чтобы ты остался со мной, сделаешь это?       Мальчишка зажмуривает глаза, быстро мотая головой. Он ведь только увидеть своего дьявола хотел, только в глаза посмотреть и снова уйти. Он себя разрушать не собирался. Он себя шёл спасать.       — Нет, — отвечает сдавленно и душит в себе желание сказать все, что хочет.       А оно рвётся наружу все отчаяннее, когда Чонгук видит, как мрачно полковник усмехается и отворачивается от него. А через секунды вообще ныряет в воду, скрываясь.       Он шумит, пока плавает от одного края к другому, и наверняка думает, что давно остался один.       Чонгук все ещё стоит у него за спиной.       Мощная фигура дьявола останавливается у края бассейна, Чонгуку нужно всего два шага сделать и коснётся его.       Если кто-то узнает, что он здесь, — ему конец. Если кто-то увидит, что он собирается сделать, — он будет до конца жизни своей сидеть в северной башне и замаливать грехи. Но если он этого не сделает — жалеть будет до самой смерти.       Он делает всего один маленький шажок вперёд, а Тэхен уже каменеет, слыша это. Замирает и ждёт, пока Чонгук наберётся смелости. Сам ведь пришёл, никто не тянул его, и сейчас не будет.       А смелость и желание только больше заполняют тело, и руки уже будто сами работают. Чонгук опускается на колени перед спиной мужчины, и подол его рясы быстро намокает от разлитой вокруг воды, противно липнет к ногам. Одной рукой касается напряжённого плеча и утыкается носом в макушку.       — Мой ангел все-таки попался, — довольно мурлычет дьявол и берет за руку, чтобы потянуть чужую ладонь ниже. Он поворачивает голову и влажно целует запястье. — Не боишься, что крылья подрежу?       Чонгук ведь бегал от него столько, отказывался разговаривать, игнорировал, а сейчас сам льнет ближе к горячему, пышущему паром телу. Мурашки разбегаются по всему телу от мест, где чужие губы оставляют поцелуи, и дыхание становится сложнее контролировать. Он опирается второй ладонью на другое плечо и сильнее заваливается вперёд.       — Не подрежете, — голос хрипит и дрожит от непонятного ощущения в теле, будто он в тяжёлой горячке.       — Какой смелый, — и каждое слово чувствует кожей.       Дышит этим дурманящим пряным запахом и понимает:       — Совсем нет, — юноша прижимается щекой к виску. — Просто знаю, что больно мне не сделаете.       У него внутри что-то резко обрывается и высвобождается, когда Тэхен буквально рычит и резко дёргает его к себе. Губы начинают неистово пылать, и только потом Чонгук наконец понимает, что его целуют. Так жадно и горячо, будто ад замёрзнет, если они остановятся.       Тело сковывает мурашками, и оно перестаёт слушаться совсем, медленно оседая на пол полностью. Полковник тянет на себя и сжимает ребра, что они, кажется, скоро затрещат.       Чонгук оплетает шею кольцом и очень старается отвечать. Совсем неуклюже и как-то кусаче, не сдерживая тихого хныканья. Ему кажется, что ещё немного этой сладкой пытки и он умрёт на месте. Наверное, это не так страшно, когда тебя целует сам дьявол.       Челюсть сама расслабленно размыкается, а Тэхен времени не теряет и проникает внутрь языком. Мальчишку просто трясти начинает, и он стискивает в пальцах чужие волосы, пытаясь оттянуть от себя. Тэхен слушается и отстраняется от губ, но он не в силах оторвать от них голодный взгляд.       — Ну что, мой ангел? — спрашивает он, тяжело дыша. Мягкими касаниями к талии путает мысли. — Останешься? Я не сделаю тебе больно. Теперь это обещание.       Чонгук почему-то думает, что опасно верить в такие обещания. Ему больно делали даже святые. Но словам дьявола он не просто верит.       Он доверяет.       Монах медленно кивает, заглядывая в почти чёрные глаза, и все хочет увидеть в них алые отблески адова огня. Он опускает руки и отталкивает полковника от себя.       — Мне нужно время. Отвернитесь.       Тэхен кивает, глядя исподлобья, и от этого хочется только просто на пол упасть безвольной куклой. Потом отворачивается и снова ныряет под воду.       Чонгук тоже отворачивается и шагает к скамье. Не хочет видеть, где дьявол окажется, но почему-то уверен, что просьбу его выполнит.       Тёплый воздух сразу обволакивает тело, что обнажается миллиметр за миллиметром. Чонгуку нравится никуда не торопиться и собираться с мыслями столько, сколько нужно. Мужчина его не торопит.       Чонгука подгоняет только собственное желание. Поэтому он сбрасывает побыстрее ботинки и шлепает босыми ногами к спуску в купель. Дьявол послушно ждёт его у другого края, отвернувшись.       Чонгук никогда раньше не принимал ванну. У них был уличный душ летом, зимой ковши и тазы в бане. Но здесь целый огромный бассейн, наполненный горячей пахучей водой, от которой сразу бегут мурашки, как только ноги погружаются. Он спешит сесть туда, где ещё недавно сидел полковник, и прижимает колени к груди, чтобы скрыть наготу.       — Я не умею плавать, — испуганно шепчет, но тело — предатель — все равно быстро расслабляется в горячей воде.       Тэхен с довольной улыбкой разворачивается и одним сильным толчком от стенки добирается до замершего мальчишки, заставляя прижаться к ступени.       — Я научу. Хочешь? — он торсом касается голых голеней и кладёт ладони на скользкие бедра, немного сжимая. Чонгук шумно выдыхает и закрывает глаза. — Ну же, подпусти меня, мой ангел.       Мужчина чуть сильнее наваливается на чужие колени, и они безвольно раскрываются. Чонгук отворачивает голову в сторону и закусывает губу. Его сейчас разорвёт от того, как чужое тело касается его. Его никто никогда даже не обнимал, а здесь обнажённая кожа к коже. Невероятно. Ощущения одновременно пугающие и чертовски приятные.       — Хороший мальчик, — мурлычет полковник на ухо и всасывает мочку.       Руки мальчишки непроизвольно взлетают вверх и сжимают сильные плечи, когда его прошибает ударом молнии от такого касания. А ещё он чувствует, как его естество стремительно твердеет, и если Тэхен прижмется ещё чуть ближе, он обязательно это заметит.       Но тому, кажется, уже все понятно. Он наблюдает, как молодой монах буквально плавится в его руках, оседая все ниже на ступени, прикрывая глаза, и дышит через раскрытые розовые губы.       Полковник не отказывает себе в удовольствии попробовать их ещё раз. Ведёт дорожку поцелуев от уха к щеке, и ему даже не надо ничего делать, мальчишка сам тянется к ласке и подставляет губы.       На этот раз первым их касается язык и сразу скользит внутрь, на что юноша издаёт дрожащий протяжный стон, явно уже заведенный до предела. Очаровательный.       И на поцелуи он старается отвечать как умеет, подстраивается под движения языка, сладко скулит и пробирается пальцами во влажные волосы. Он такой мягкий и отзывчивый, что у Тэхена все тормоза слетают, и он резко дёргает мальчишку на себя и переворачивается, усаживая к себе на колени. Чонгук хочет отползти от такой откровенной близости, но сильные руки стискивают его талию и усаживают прямо на пах.       Юноша резко разрывает поцелуй, но чужие губы опускаются на его шею, прикусывая кожу. Зажмуренные ранее глаза широко распахиваются вместе с вылетевшим из груди вскриком, когда влажный горячий язык касается соска и принимается его растирать. Потом губы оборачиваются вокруг бусины и с силой всасывают в рот.       Чонгук уже не понимает, где он и что с ним. У него взгляд туманом затянуло, так что даже оглянуться вокруг не может. А здесь ведь только пар и пряный запах, который ещё больше дурманит. Все тело прошивает дрожью, начиная от обласканной губами груди до самых кончиков пальцев на ногах, которые постоянно поджимаются. Руки дьявола будто везде успевают коснуться: то талию сожмут, то бедра, то гладят спину, то внезапно опускаются на ягодицы и играют с ними. Чонгук почти уверен, что если сейчас осмотрит себя, то весь с ног до головы будет покрыт ожогами в виде отпечатков больших ладоней. А дьяволу только в радость целовать, лизать и гладить молочную кожу. Весь Чонгук будто соткан из невинности и сладости.       Небольшое слабое тело идеально помещается в руках. Чонгука никогда не баловали изысками в пище, не заставляли заниматься спортом, он всегда ходил в чёрной непроницаемой рясе, ещё и родом отсюда, с севера. Он полная противоположность горячего смуглого Тэхена, которого растили в достатке, как будущего воина.       Чонгук хочет ответить на ласку и слепо ведёт ладонями по мокрой коже. Пальцами ощупывает мышцы, на мгновения замирает, когда натыкается кончиками на очередной боевой шрам и мягко гладит тонкую заживающую кожу. Он совсем смелеет, когда наклоняется к чужому плечу, заставляя оторваться от собственной шеи, и прижимается раскрытыми губами к коже. Медленно высовывает язык и собирает кончиком влагу. Вкус сладкий, чуть горьковатый и такой же пряный, как и запах во всей комнате.       Он выпрямляется, ловя тёмный, вожделеющий взгляд мужчины, и облизывает губы, сладко причмокивая. Тэхен внимательно следит за этим движением и неосознанно повторяет. Только у него на губах сладкий привкус молочной кожи.       — Вкусно, — отзывается Чонгук. Речь у него немного заторможена, будто он выпил не меньше двух бокалов вина. — Только не понимаю, здесь и запах такой. Что это?       Тэхен поднимает ладонь и заправляет за ухо уже влажные и закрутившиеся оттого в кудри пряди чонгуковых волос. Смещает ладонь ниже и гладит кончиками щеку, заглядывая прямо куда-то в душу через большие чёрные глаза, которые доверчиво смотрят на него в ответ.       Ангел душу перед дьяволом обнажает вслед за телом.       — Это апельсин, — говорит мягко Тэхен. — Знаешь?       Мальчишка кивает.       — Слышал, но никогда не видел. Прочитал как-то в книге.       — Они растут почти в каждом дворе на моей родине, — рассказывает полковник, снова опуская обе руки под воду, чтобы сжать талию и выводить на коже пальцами рисунки.       — Значит, — Чонгук очень быстро реагирует на прикосновения, снова начиная терять связь с реальностью, — вы скучаете по дому? Раз выбрали этот запах.       Юноша на этот раз сам склоняется над лицом дьявола, приближаясь к пухлым зацелованным губам.       — Дом — это родной человек, — говорит так, что Чонгук чувствует шевеление его губ своими. — И я так долго ищу свой. Очень хочу, чтобы мои поиски наконец закончились.       На этот раз он позволяет Чонгуку самому начать поцелуй и попробовать вести. Раскрывает рот, пропуская внутрь юркий язык, разрешает с интересом изучать. Даже если совсем неумело и грязно, так, что влажные звуки отражаются от всех поверхностей купальни, а по подбородку размазывается слюна. Его ангел сам всему научится.       Он только лишь преодолевает последние сантиметры между ними, прогибая спину мальчишки к себе, как тот резко отстраняется и громко отчаянно стонет. Давно налитый член теперь зажат между их животами и приятно трётся головкой о рельефный пресс мужчины.       — Нравится? — Тэхен снова принимает свой облик дьявола и мурлычет на ухо, подаваясь вперёд, чтобы снова стимулировать розовую скользкую головку.       — Г-господин... — скулит Чонгук, обхватывая ладонями мощную шею. Короткие ноготки царапают несдержанно затылок.       Полковник хмурится и кусает недовольно ключицу.       — Не называй меня так.       — А как... называть? — еле удаётся выдавить.       — Хочу, чтобы все святые в этом чёртовом монастыре услышали, как ты кричишь моё имя.       Чонгук крупно вздрагивает, когда его члена касаются длинные мозолистые пальцы, начиная уверенно водить вверх и вниз по всей длине.       — А ты тоже большой мальчик, — усмехается мужчина, свободной рукой прижимая к своей щеке темный висок мальчишки.       Он снова выпускает изо рта язык и лижет пылающее от смущения и возбуждения ухо.       — Кричать? — возвращается к прошлой теме Чонгук.       — Да. Покричи для меня прямо сейчас.       Он чуть сильнее сжимает в кулаке нежную головку, и Чонгук так оглушающе стонет, что у него у самого уши закладывает.       — Вот так, — Тэхен довольно улыбается, закатывая глаза от таких сладких звуков. — Тебе ведь нравится? Скажи мне, мой ангел, тебе хорошо?       Чонгук отрывисто и быстро кивает, выстанывая громкое «да». Он сам принимается толкаться в стиснутый кулак, чтобы получить больше стимуляции. Промежностью он теперь крепко прижимается к твёрдому венистому члену мужчины и с каждым движением настойчиво проезжается по длинному стволу туда обратно.       — Мой ангел, тогда назови моё имя, — просит снова дьявол. — Давай, прокричи его. Постарайся для меня.       И Чонгук старается, толкается в кулак и громко стонет, наконец выдавая сорванное:       — Тэхен! — когда всем телом вытягивается стрункой и широко раскрывает опухшие губы.       Кровь в ушах громко шумит, а все тело бьётся в неизвестных судорогах. В глазах вспышки, и он ничего не видит, хотя держит их широко раскрытыми. Его будто унесло в рай, в самую яркую эйфорию. Он мечется в чужих объятиях, не зная, куда себя деть, и оседает, постепенно расслабляясь от ошеломляющего пика.       Чонгук опускает глаза вниз, бросая взгляд на свое естество, и замечает белые струи, что осели под водой на впадающем от тяжёлого дыхания животе мужчины. Юноша чуть шевелится, чувствуя под собой все ещё твёрдую плоть полковника, тогда как его начала медленно опадать.       Он поднимает ошалевший взгляд на лицо мужчины. Тот с виду спокоен, но видно, как нетерпеливо играют на скулах желваки и какой у него тяжёлый вожделеющий взгляд. В нем Чонгуку увязнуть просто, как в самой сладкой патоке.       — Что мне делать? — осипшим голосом спрашивает, облизывая пересохшие губы.       Хочет уже протянуть руки к горячей плоти, но на полпути мужчина его останавливает.       — Иди ко мне, — тихо шепчет и руки его к себе на плечи закидывает.       Мальчишка льнет охотно и двигается снова ближе, почти укладываясь на чужое тело. Его снова голодно целуют, кусают губы и вылизывают рот. Чонгук инстинктивно чувствует, что ему делать, и притирается промежностью обратно к возбужденной плоти. Тэхен помогает ему, укладывая руки на небольшие ягодицы, и направляет туда, где ему приятнее.       Это оказывается несложно и приятно, делать человеку в ответ хорошо, и Чонгук быстро входит во вкус, наращивая темп. Дьяволу только удивляться остаётся и низко стонать в поцелуй, который ни на секунду разрывать не хотят.       Все мышцы тела полковника враз начинают сокращаться, и Чонгук чувствует, как пульсирует член, на котором он самозабвенно скользит. Мужчина остервенело рычит и стискивает юношу в таких крепких объятиях, что становится трудно дышать. Он разрывает поцелуй и откидывает голову назад, часто дыша.       Семя из мясистой головки расплывается у Чонгука под промежностью, но он вспоминает, как не побрезговал его семенем Тэхен, поэтому спокойно опускается всем весом вперед и укладывается на широкую грудь. Сразу чувствует, как тёплые руки обнимают его и ощущает такое умиротворение, какого в раю бы, наверное, никогда не ощутил.       Тэхен смотрит вверх, пока ласково благодарит своего ангела. Потолок купальни венчается прозрачным куполом с витражными вставками. На картинке изображены ветви яблони из эдемского сада с яркими спелыми плодами. Пар в помещении медленно рассеивается, и теперь рисунок видно хорошо. Где-то по ветвям скользит гибкое тело змея, готового нашептать что-нибудь на ухо. Тэхен прижимает хрупкое тело ангела чуть ближе к себе, прикладываясь губами к виску. Чонгук ведь уже пал, ему ни к чему райские плоды. Дорога туда ему отныне закрыта, он уже связался с дьяволом. Пал прямо в его мягкие объятия и чувствует себя как никогда в безопасности.       Через какое-то время мальчишка успокоился и отдышался, принимаясь с новым интересом рассматривать убранство вокруг. Слева у спуска в бассейн теперь замечает небольшой медный поднос с куском мыла и небольшим пузырьком масла апельсина.       Чонгук тянется и хватает мыло, сразу обнюхивая, а потом склоняется к шее мужчины и ведёт кончиком носа от плеча до самого уха, вдыхая запах. Нотки душистого мыла чувствует сразу, как и вмиг потемневшие снова глаза Тэхена. Тот забирает из рук вкуснопахнущее мыло и растирает в руках, чтобы взбить пену.       — Помыть тебя, мой ангел? — спрашивает, хотя ответ ему не нужен, а сразу укладывает пенные ладони на тело и разминает кожу. — Ты устал.       Чонгук слабо улыбается и прикрывает глаза, полностью отдаваясь во власть дьявола. Разрешает трогать себя везде, тереть душистым мылом тело и волосы.       — Ты улыбаешься мне всего второй раз. — замечает Тэхен, смывая пену с тёмных волос юноши.       — Мне нужно делать это чаще? — спрашивает послушник игриво, наклонив мокрую голову.       — Только когда ты счастлив.       — Хорошо, — пожимает плечами. — Тогда я буду улыбаться сейчас.       Тэхен сам не может не ответить на лучезарную улыбку. Чонгук теперь сидит рядом с ним на ступени, привалившись к плечу. Мужчина откидывается назад к бортику купели и тянет за собой Чонгука, привлекая к себе поближе. Снова вовлекает в поцелуй теперь не такого робкого парня.       Чонгук снова быстро распаляется, окольцовывая руками крепкие плечи.       — Мне не терпится попробовать тебя полностью, мой ангел, — мурлычет Тэхен в щеку и ведёт одной рукой по молочному бедру, что уже хранит его отпечатки. — Позволишь?       Чонгук рефлекторно хмурится и замирает, стоит почувствовать, как большая ладонь стискивает ягодицу и отводит в сторону, чтобы провести кончиками пальцев по расселине.       — Это... — «грех» хочет закончить, но останавливает себя.       Он открывает ранее прикрытые глаза и натыкается на внимательный взгляд. Рука Тэхена замерла, сам он терпеливо ждёт. Не тронет без разрешения, он обещал, что больно не сделает.       Мысли снова путаются. В голове проносятся события, которые произошли не больше получаса назад. Его учили, что за грехом всегда следует наказание, соразмерное учиненному проступку. Предаться страсти с дьяволом звучит как очень серьёзное преступление. Но раз он уже совершил его один раз, так что ему терять?       Он чувствует себя в безопасности. Говорят, некоторые люди живут как у Христа за пазухой. А Чонгук вот у дьявола.       — Хорошо. Научи меня этому тоже.       А Тэхен научит. И страсти, и любви, и свободе. Все покажет, от всего защитит, станет верным псом у ног, лишь бы ангел его всегда так улыбался в поцелуи и тянулся ближе в ответ.       Тэхен забрасывает на свои бедра одну ногу Чонгука и на этот раз берет в руки пузырёк с маслом. Наливает немного на ладонь, растирая между пальцев. Запах этот куда более концентрированный и сразу бьёт Чонгуку в нос, сладко разливаясь в лёгких.       Первое прикосновение к сжатой дырочке ощущается очень странно. Чонгук жмурится и сдавленно шипит, когда в него медленно проталкивается первый палец. Несмотря на то, что Тэхен отвлекает его обжигающими поцелуями на щеках, шее и груди — на лбу все равно выступает лихорадочная испарина. Распухшие губы приоткрываются, и он в ответ хватается за шею Тэхена, немного сминая.       — М-м, мне нравится, — рокочет на это дьявол и делает толчок одним пальцем.       Чонгук сдавленно стонет и откидывает назад голову. Его снова начинает медленно ломать с каждым тугим проникновением в узкое нутро.       — Ты такой молодец, ангел, — нашептывает томно на ухо Тэхен. — Примешь второй, мой хороший? Давай, раскройся для меня.       Чонгук хнычет и старается максимально расслабиться, чтобы вобрать в себя второй палец, и мужчина довольно мычит, когда это получается.       — Какой умница.       Чонгук утыкается носом в шею и тихонько скулит, но покоя он, видимо, сегодня не найдёт, и его просто подбрасывает, когда внутри Тэхен задевает что-то такое. И тот понимает, что достиг той точки, которую искал. Поэтому он теперь, не переставая, стимулирует простату, пока мальчишка воет от удовольствия. По пылающим щекам текут слезы.       Тэхен тянется губами к мокрому лицу и целует воспаленные глаза и красный нос, а потом Чонгук снова тянет его за щёки к своим губам, и он может только целовать это чудо у себя в руках.       Когда в нем двигаются уже три пальца и Чонгук очень хочет достигнуть пика снова, в дверь купальни вдруг раздаётся громкий настойчивый стук.       Чонгук захлебывается в стоне и сразу весь сжимается. Он испуганно смотрит в спокойные глаза Тэхена. Тот ни капли не взволновался, а лишь настойчивее продолжил ласкать нутро длинными пальцами, пока Чонгука стремительно накрывала паника.       Если ещё хоть звук вырвется у него из груди, то тот, кто стоит за дверью, точно поймёт, что здесь происходит. Он даже боится представить, что с ним сделают, если найдут в таком положении.       Сердце теперь бьётся так, что точно скоро либо выпрыгнет из груди, либо навсегда замрет.       — Перестань, пожалуйста, перестань... — плачет Чонгук и пытается от себя мужчину оттолкнуть. — Там ведь кто-то есть.       Ему слишком хорошо и слишком страшно одновременно, он такого не выдерживает.       — Сначала мы закончим, мой ангел.       Полковник грубо прижимает мальчишку грудью к своей груди и ускоряет движения пальцев в растянутой дырочке. А Чонгуку много не надо, у него кровь с такой скоростью мчится, что хватает пары минут и он вымученно стонет, наконец, кончая даже без прикосновений к своей плоти, и обмякает.       Он продолжает теперь тихо плакать и прячет голову на плече Тэхена. Он как никогда близок к воротам ада и теперь будет искать спасения. Даже если от преисподней придётся спасаться у самого дьявола.       Тэхен прижимает к себе поближе изнуренное тело и громко спрашивает:       — Кто там?       За дверью раздаются шорохи, и она скрипуче открывается. Солдат южной армии, который проходит внутрь, сразу поворачивается к купели спиной. Тэхен довольно хмыкает. Никому его ангела в таком виде узреть не позволено. Без глаз останется мерзавец.       — Это срочно, господин. Послание от Его Величества. Все ждут вас.       Тэхен опускает взгляд на нежного юношу в своих руках, который испуганно жмётся к его груди и почти не дышит. Оставлять его хочется меньше всего, но выбора нет.       — Ступай, я скоро приду, — солдат на это кивает и уходит.       Чонгук громко выдыхает, стоит ему услышать щелчок закрытой двери. Он поднимает голову и заглядывает в глаза Тэхена. Тот прижимается лбом к его лбу и прикрывает глаза.       — Мне нужно идти, — говорит и виновато поджимает губы.       — Можно я с тобой пойду? — всхлипывает мальчишка и жмётся глубже в объятия.       — Это может затянуться надолго, а тебе нужно отдохнуть. Иди к себе и поспи, я приду к тебе, как только закончу, — мужчина обхватывает большими ладонями щеки и заставляет смотреть себе в глаза. — Веришь мне, мой ангел?       Чонгук кивает и отвечает на новый отчаянный поцелуй. Он долго не хочет его разрывать, так сильно боится, что он у них последний. А потом не хочет размыкать объятий, поэтому Тэхен выносит его из воды на руках и сажает на прохладную мраморную скамью. Одевается он тоже все время у полковника под боком, далеко не отходит. Тэхен только весело усмехается и снова заключает в объятия, когда им нужно разойтись у дверей купальни: ему нужно идти в комнаты, которые облюбовали солдаты, а Чонгуку петлять коридорами к своей келье.       — Ничего не бойся, мой ангел, — шепчет Тэхен и крепко целует в лоб.       Чонгук кивает и заставляет себя расцепить руки на чужой талии. Чтобы не соблазниться ещё раз и не пойти следом за статной, удаляющейся по коридору фигурой, он быстро отворачивается и бежит в свою келью. Там сразу переодевается в спальную сорочку и заворачивается на этот раз без колебаний в большую меховую накидку, которую Тэхен ему оставил. Сон морит его быстро, и он только помнит, как глубоко дышит уже таким родным запахом древесины и апельсина.

***

      Просыпается Чонгук, когда на улице уже светает. Несколько часов сна после горячей воды и близости немного восстановили силы. Щекотное прикосновение к голой щиколотке заставляет разлепить глаза и попытаться сфокусироваться в полумраке на тени у кровати.       Фигура полковника Кима, стоящая на коленях у изножья кровати, кажется в маленькой комнате чем-то инородным. Он склоняется перед Чонгуком и трепетно прижимается губами к небольшой ступне, а потом ещё и ещё, ведёт немного выше. Чонгук смотрит на него широко распахнутыми глазами, как сильный воин, гордый мужчина, сам дьявол стоит перед ним на коленях и нежно целует его ноги. Невероятно.       — Война закончилась, — говорит он, и в голосе его слабо улавливаются звенящие ноты слез.       Чонгук медленно поднимается и ползёт к Тэхену. Тот с готовностью ловит монаха в объятия и утыкается носом в плечо, тихо вдыхая запах ладана, которым пропитаны вся одежда и тело Чонгука. Были пропитаны. От мягкой кожи теперь отчётливо пахнет апельсиновым маслом и душистым мылом, а ещё немного деревом и мехом. Тэхен голову теряет, когда понимает, что мальчишка весь им пропах.       Но через какое-то время Чонгук хмурится, разгоняя дрему, которая продолжает витать вокруг.       — Это значит... — говорит он, отрывая голову полковника от себя и заглядывает в глаза. — Значит, что ты уедешь?       Тэхен кивает и следит за реакцией.       — Когда?       — Сегодня.       Это слово ощущается так, будто по голове ударили. Руки сразу слабеют и безвольно падают, но Тэхен их ловит и прижимает к своему лицу.       — Чонгук, и я хочу, чтобы ты ушёл со мной.       Ещё сонные удивлённые глаза быстро наполняются слезами. Он какое-то время смотрит в пустоту, а потом начинает судорожно качать головой.       — Нет, я не могу, — сбивчивым шёпотом выдаёт. — Я не могу, нельзя!       Он начинает суетиться и хочет соскочить с постели, но Тэхен поднимается с колен и сам на неё забирается. Он прижимает тяжёлым телом мальчишку к кровати и глубоко целует. Тот мычит и пытается увернуться, но ему не дают, крепко удерживая на месте. Язык и губы полковника снова что-то странное с ним делают, и тело быстро реагирует на горячие прикосновения, на которые мужчина не скупится. Он быстро спускается руками по ногам и задирает белую сорочку вверх, стремясь снова получить доступ к коже. Белья на Чонгуке нет, поэтому Тэхен сразу пробирается ладонью к стремительно твердеющему члену.       Тело так быстро привыкло к ласкам, что юноша едва ли контролирует его. Оно само извивается навстречу, руки сами обвивают смуглую шею, губы сами раскрываются для поцелуев. Мурашки бегут по всему телу от прохладного воздуха, который касается кожи.       — Мой ангел, тебе так понравится на юге, — мурлычет Тэхен, переходя поцелуями на шею. — Я уже представляю, как ты расцветешь там в полную силу.       Чонгук снова качает головой, но губы ласкающие прижимает к себе ближе, откидывая голову назад. Тэхен, будто оголодавший кусает и засасывает кожу, оставляет свои дьявольские метки. Он, очевидно, даже слушать не хочет чонгуковы протесты.       Юноша моргнуть не успевает, как остаётся без одежды перед этим мужчиной снова. Он стыдливо сводит ноги, прикрывая стоящий и уже влажный член, и тяжело сглатывает. Тэхен масляным взглядом обводит тело и принимается раздеваться сам.       — Я не могу, Тэхен. Не могу уйти с тобой, — разбито говорит Чонгук, обнимая себя за плечи, но глаз не может оторвать от того, как ловко полковник снимает свой фрак.       — Назови мне хоть одну причину для этого, мой ангел, — он целует невесомо вздрогнувшее колено и стаскивает с себя брюки.       Они снова оба обнажены и заведены в одном помещении, и Чонгук знает, что думать в том состоянии, до которого его хочет довести Тэхен, он вряд ли сможет.       — Я слуга Бога. Меня растили для этого, и это моя судьба.       Тэхен снова склоняется к уже саднящей шее, но теперь только легко касается её губами.       — Разве после всего этого ты можешь так говорить?       — Этот грех я буду замаливать до конца своих дней.       Тэхен недовольно рычит на Чонгука, руки которого пытаются его оттолкнуть, и с силой прижимает их к постели. Взгляд у него дикий, почти горящий, заставляет быстро пожалеть о своих словах.       — Ты не знаешь, что такое настоящие грехи, Чонгук, — рычит он в лицо испуганного мальчишки. — Это я убивал людей на войне. Брал пленных, пытал ради информации.       — Замолчи, — пищит Чонгук, но мужчина его не слушает.       — А знаешь, сколько грехов совершили твои драгоценные игумен, аббат и все те, кто стоят за ними?       Чонгук дрожит и качает головой, распахнув глаза.       — Морить человека голодом — это грех, — он ведёт ладонью по впалому животу и рёбрам монаха. — Калечить невинного человека — тоже грех. Убивать людей за другую веру, не следовать заповедям, покупать жизни. Вот настоящие грехи.       Он теперь наклоняется к лицу Чонгука и ведёт раскрытыми губами по щеке, а потом говорит, чтобы Чонгук чувствовал каждое слово:       — Мы не грешили. Ты все ещё невинный ангел и всегда будешь. То, что мы делали, по-другому называется. Любовь. Слышал?       Искусанные губы Чонгука в мгновение обрушиваются на губы полковника, а тот только обнимает крепче, прижимая к себе, и ласкает напряжённое тело. Чонгук ведь отгонял подобные мысли, не хотел обманывать себя, чтобы потом не залечивать душу.       Стоит ли верить словам дьявола, это хороший вопрос, ответ на который он, скорее всего, получит не скоро.       Тэхен тянется к брюкам и достаёт из кармана то самое масло апельсина и наливает себе немного на ладонь. Запах фрукта быстро заполняет маленькое помещение.       Чонгук следит за каждым движением длинных пальцев и ерзает на месте. Непонятное нетерпение охватывает все тело, и он даже самостоятельно разводит в стороны ноги. Тэхен размазывает масло по промежности и осторожно ласкает вход, который с готовностью раскрывается под напором двух пальцев. Чонгук прерывисто дышит и подрагивает от ожидания.       Из головы мгновенно вылетают все мысли, стоит пальцам толкнуться внутрь и коснуться простаты. В первый раз он слабо дёргается, второй раз сильнее, а третьего раза не следует, потому что Тэхен достаёт пальцы с ленивой ухмылкой на губах.       — У тебя чувствительные соски, ты замечал?       Чонгук закусывает губу и жмурит глаза, пока его щеки и шею обжигает горячий румянец смущения. Тэхен масляной рукой тянется к одному соску и смазывает призывно вставшую бусину. Чонгука выгибает от стимуляции, и Тэхен добавляет губы на втором соске к его мучениям.       Мясистая головка члена в таком положении упирается юноше в промежность и он все хочет почувствовать её внутри. Но когда Тэхен второй рукой ещё начинает ласкать его крепко налитое возбуждение, он и вовсе не может больше ни о чем думать. Только громко хнычет и мнет в пальцах сильные плечи, подаваясь вперёд ко всем ласкам.       Тэхен отрывается от раскрасневшегося соска и тяжело дышит через распухшие приоткрытые губы. Он не перестаёт медленно водить рукой по члену Чонгука и легко подаётся бёдрами вперёд, проезжаясь головкой по сжатой дырочке.       Ещё немного масла льётся на бесстыдно раскрытую промежность, и большой венистый член с хлюпающими звуками размазывает его по чувствительной коже.       — Хочешь его внутри? — спрашивает шкодливо Чонгука, который еле держит глаза открытыми и слабо соображает.       Он тянется одной рукой и приподнимает голову Чонгука так, чтобы он мог видеть все, что происходит у него между ног. Снова дразняще проводит по дырочке и погружает головку всего наполовину, а потом снова выходит.       — Как тебе, мой ангел? Хочешь совершить со мной этот грех?       Чонгук понимает, что его нагло дразнят теперь. Бесстыдно. Хотя о каком стыде может идти речь у дьявола.       — Да... Хочу...       Тэхен удовлетворённо кивает и увереннее проникает членом внутрь. Отверстие легко раскрывается перед кончиком головки, но дальше растягивается туже, и Чонгук тихо шипит сквозь сжатые зубы от дискомфорта. Тэхен все ещё заставляет его смотреть, как тёмный член медленно погружается в него, будто одних ощущений ему недостаточно.       Когда раздаётся глухой хлопок бедер о ягодицы, Тэхен наконец отпускает его голову и роняет свою Чонгуку на грудь. Внутри так хорошо и тесно, что он сам уже теряет нить реальности. Сейчас важен только хрупкий ангел в руках и его удовольствие, больше ничего.       Член так сильно распирает вход, что юноша каменеет на пару минут, пока привыкает к такому приятному чувству заполненности. Тэхен потом подтягивает его удобнее и пробует совершить первые толчки, сразу срывая с губ громкие стоны — такой длинный член все время стимулирует простату. Чонгук взлетает на какой-то совершенно другой уровень блаженства, принимая в себя уже любимого мужчину.       Все это так быстро рушится, что он не успевает и моргнуть.       Звенит колокол, сообщая об утренней молитве, да так громко, что оглушает даже.       Который час монах до этого не знал, а теперь понимает, что безбожно опоздал. Ему хватает сил оттолкнуть от себя растерявшегося Тэхена, тёмный венистый член выскользнул из растянутого отверстия, весь в масле и естественной смазке. Чонгук замер всего на мгновение, но Тэхену его хватило, чтобы опомниться и прошипеть:       — Неужели все ещё тянет? — спрашивает он, имея в виду молитву.       Чонгук заламывает скорбно брови и скулит:       — Я должен, — и пытается вырваться.       У него получается только сесть на постели, когда взбешенный дьявол валит его обратно, но теперь на живот и ставит на колени. Вжимает голову Чонгука в подушку и снова грубо входит в него.       — Давай, можешь молиться прямо здесь, я не буду мешать, — шепчет Тэхен на ухо, сгорбившись над недвижимым монахом. — Молись, мой ангел.       Чонгук поверхностно дышит, ощущая как под новым углом по-другому ощущается внутри член, будто каждой веной. Тэхен и правда не двигается, просто держит плоть внутри и ждёт. Чонгук хранит молчание, проливая тихие слезы.       — Ну что же ты молчишь, Чонгук. Время воспеть славу Господу нашему.       Чонгук плачет от ощущения наполненности и осознания: дьявол его не отпустит и добьётся, чего хочет. Когда первые слова молитвы падают с губ, Тэхен полностью расслабляется и удовлетворённо слушает.       Мальчишка тихо шепчет молитву, всхлипывает и часто делает паузы, когда неосознанно сжимает в себе член и сам стимулирует чувствительную точку внутри. Но потом упорно возобновляет своеобразную службу. Мужчина время от времени обхватывает член юноши, чтобы несколько раз провести по нему, подгоняя кровь в жилах.       Проходит всего минут пятнадцать, совсем немного, когда слова молитвы становятся настолько быстрыми и неразборчивыми, что полковнику приходится прислушиваться. Он хищно улыбается, когда ему удаётся разобрать, что бормочет мальчишка.       Чонгук давно забыл слова молитвы Богу, сейчас для него существует только дьявол и его имя, которое он беспрерывно шепчет.       Тэхен с тихим смешком целует вспотевшую спину и выходит из напряжённого тела, чтобы упасть рядом. Чонгук сразу раскрывает глаза и вскакивает на колени рядом.       — Ты, дьявол! — шипит он злобно и обрушивает на Тэхена удары слабых рук. — И нет в тебе ничего святого! И ты делаешь меня таким же!       Тэхена этот срыв только забавляет и он перехватывает руки юноши и за них тянет на себя, усаживая к себе на живот.       — Убери от меня свои руки! — отбивается Чонгук и тяжело шумно дышит, глядя на довольного мужчину сверху вниз.       — Знаешь, Чонгук, из тебя вышел бы прелестный чертёнок, — хмыкает и с удовольствием следит, как сильнее наливаются гневом чёрные глаза. — Останешься здесь и, может, однажды станешь как все они.       — Замолчи, — звучит уже приказ.       — А ты заставь меня, — с готовностью провоцирует дьявол и резко тянет бедра Чонгука выше, усаживая уже себе на грудь.       — Что ты...       — Давай, мой ангел. Заставь меня замолчать и занять рот чем-нибудь полезным, — Тэхен высовывает длинный язык и призывно облизывает губы. — Ты ведь так сильно хочешь, чтобы тебе снова было хорошо, да?       Чонгук пытается слезть с него, но его держат крепко. Глаза у Тэхена дикие, в них будто от человека ничего не осталось, дьявол полностью им завладел.       — Я ведь много всего ещё знаю, — не унимается мужчина. — Ты себе и представить не можешь, кому служишь, Чонгук. Сколько крови пролили эти люди, прикрываясь именем Бога. Сколько всего...       — Хватит!       Вопль этот отражается от каменных стен кельи. Чонгук хватается руками за изголовье узкой кровати и в следующее мгновение усаживается на болтливый рот. Тэхен сразу выпускает наружу язык и принимается шумно вылизывать горячую влажную промежность. Чонгук быстро хочет уйти от такого прикосновения, но его тут же прижимают обратно, зарываясь лицом между ягодицами и работая языком.       Чавкающие звуки оглушают, и за ними Чонгук не слышит собственных стонов. Ноги дрожат от перенапряжения, а горячий язык, грубо ласкающий его, легче не делает.       Тело буквально ломает дрожью от удовольствия, голова запрокинута назад, а тёмные влажные пряди сбились и налипли на лоб и щеки. Чонгук умирает. Просто рассыпается. А дьявол его не жалеет, проникает длинным языком в дырочку, сжимает бедра так, что синяки точно останутся. Запечатлеются следы ада на теле ангела на века.       Он начинает стенать беспрерывно, когда чувствует тепло внизу живота, и снова готов взорваться вспышкой удовольствия, но Тэхен резко отстраняется и обхватывает пальцами раскрасневшийся член, пережимая у основания.       — Не так быстро, — отвечает на разочарованный измученный стон.       Он опрокидывает Чонгука с себя на кровать и нависает сверху. Тот не находит сил даже глаза открыть, только дышит тяжело и мотает головой. Бездумно водит руками в поисках чего-то.       — Руку... — шепчет надрывно.       Тэхен реагирует сразу и сплетает свои пальцы с руками мальчишки, и тот затихает ненадолго, пока головка члена снова не упирается во вход. Он теперь входит легко и двигается плавно, без неудобства.       Кровать тихо скрипит под сплетенными телами, маленькое окно потеет, и воздух больше пахнет не ладаном, а только цитрусом и страстью.       Чонгук теперь вечно этот запах будет называть «свобода».       Жар снова копится в паху, плоть пульсирует и хочет излиться удовольствием. Чонгук раскрывает мокрые от выступивших снова слез глаза и натыкается на безумный взгляд дьявола.       — Теперь можно, — поощряет и наклоняется, чтобы поцеловать щеку. — Давай, ангел, можешь кончить.       Громкий и протяжный стон глушит голодный поцелуй, которым Тэхен обрушивается на опухшие губы, совершая теперь быстрые и грубые толчки. Вязкое семя растекается по быстро впадающему животу и лобку, размазывается между телами и тоже хлюпает.       Глядя на это чудо, как ангел, наконец, находит себя в раю, Тэхен рычит и выходит из растянутой дырочки, изливаясь на чужой мягкий живот, смешивая их следы страсти, и изможденно опускается на размазанное оргазмом по узкой постели тело.       В комнате все ещё горячий воздух, и они хватают его, сплетясь друг с другом руками и ногами, тихо восстанавливают силы.       Чонгук вбирает в себя все тепло, до которого может дотянуться, перебирает взмокшие светлые волосы уложившего голову на его грудь Тэхена, целует искусанными губами иногда в макушку и пытается сдерживать слезы. Он Тэхена отпускать совсем не готов. Мог бы — сбежал бы с ним хоть на край света. Но, он уверен, аббат не даст благословения. Оставит в монастыре даже против воли.       — Мне нужно идти, — еле выдавливает из себя. Он не хочет растягивать прощание, сердцу будет больнее. — Отпусти.       — Не отпущу, — Тэхен крепко обнимает талию и целует в грудь прямо над сердцем. — Никуда не отпущу. Я тебя полностью своим сделал.       Чонгук смотрит на единственную икону, сиротливо ютящуюся в углу комнаты, и глотает ком в горле.       — Они не отпустят меня. Я не могу уйти.       Тэхен поднимается с него и уверенно смотрит в глаза.       — Я заставлю их, если добровольно не станут. Без тебя не уйду.       Он встаёт с постели и подбирает с пола свою одежду, начиная одеваться.       — Собирайся, Чонгук, — бросает приказ, натягивая фрак. — Одевайся, собери вещи, а потом пойди поешь. Мы уходим, как только все будут готовы.       Чонгук садится на постели и болезненно шипит, обнимая себя за плечи. Тэхен опускается перед ним и берет в ладони остывающее лицо.       — Мой ангел, ничего не бойся, — он целует его в нос и гладит большими пальцами щеки. — Я найду тебя после. Собери вещи и поешь, хорошо?       Чонгук жмурит глаза и кивает, принимая ещё один поцелуй в губы.       Тэхен уходит, оставляя после себя только запах и фантомные прикосновения. Дрожащими руками Чонгук собирает в мешочек всю свою жизнь, готовый оставить Бога и упасть в объятия дьявола.

***

      Весь монастырь будто замер этим утром, все вдруг куда-то делись. Чонгук сжимает в потеющих пальцах свой узелок и идёт к обеденной зале, низко опустив голову. Вынести скорбные взгляды святых на иконах он не в силах. Нос зарывает глубже в меховую накидку, чтобы не вдыхать душащий запах ладана.       В большой зале все-таки находится один человек, который, кажется, его ждёт. Старый аббат в тишине перебирает в руках свой серебряный крест. Он бросает на Чонгука ничего не выражающий взгляд и хмыкает, заметив плащ и собранные вещи.       — Куда ты собрался, сын мой? — скрипучим голосом спрашивает и возвращает взгляд к распятию в руках.       Чонгук тяжело сглатывает и сжимает дрожащие руки. Не то чтобы он хотел сбежать, никому не сказав, но говорить с аббатом наедине это будто предстать перед судом.       — Отец... Я хочу оставить вас. Благословите меня.       Старик поднимает густые брови и тяжело вздыхает. Он встаёт из-за стола и идёт к алтарю. Становится перед ним, сложив руки за спиной, и молчит какое-то время.       — Ты не понимаешь, что делаешь, Чонгук, — наконец говорит он. — Ты забыл, зачем пришёл в этот мир. Твой разум затуманен сладкими речами, а ты и не заметил, как это произошло. Ничего, это всегда можно исправить.       Боковые двери в кухню открываются, и оттуда выходят двое братьев. Чонгук распахивает широко глаза, когда в руках одного видит кнут.       — Отец! — вскрикивает мальчишка, когда его хватают под руки и опускают на колени.       Аббат не двигается, продолжает стоять спиной. С тела испуганного монаха грубо срывают накидку, а потом и рубаху, которую он надел вместо рясы.       Чонгук кричит и извивается, но братья намного старше него, оттого и сильнее, поэтому легко скручивают слабое тело, удерживая на коленях. Чонгук слышит за спиной короткий свист рассекаемого воздуха и в следующую секунду у него темнеет в глазах от резкой боли.       Кнут громко хлестает по спине единственный раз, а у Чонгука даже не хватает сил закричать. Его будто полоснули огнём и отобрали весь воздух. Он замирает, раскрыв губы, и только слезы текут по щекам. Он готовится ко второму удару, но за спиной вместо свиста раздается гневный рев.       — Отпусти. Его, — отрывисто произносит уже родной голос.       Братья отступают, и Чонгук падает на пол, сжимаясь в комок.       Тэхен смотрит на разбитого ангела и переводит горящий холодной яростью взгляд на причинивших невинному созданию боль нелюдей.       Он достаёт из ножен меч и тяжёлыми шагами идёт в звенящей тишине вперёд. Времени на раздумья не даёт и, когда слышит болезненные всхлипы мальчишки, вскидывает меч и пронзает того монаха, что стоит ближе.       Он болезненно дёргается и широко раскрытыми глазами смотрит в глаза своего убийцы, который тоже взгляд не отводит. Смотрит, как жизнь медленно уходит из тела ублюдка. Пусть дальше Бог решает его судьбу на небесах, а на земле дьявол уже его жизни лишил.       Тело шумно падает на пол, и Тэхен хочет приняться за второго мучителя, который держал ангела за крылья, но тот уже успел сбежать. Взгляд теперь ложится на фигуру старика, который будто и не здесь, совсем не реагирует на шум.       — Не жалеете, отец? — ядовито спрашивает Тэхен, подходя ближе.       — Я знаю, что делаю, полковник, в отличие от вас, — отвечает холодно аббат и прикрывает глаза, будто уже знает, что произойдёт через мгновение.       — Пусть будет так, — кивает дьявол и замахивается мечом, а потом шумно отрубает голову аббата одним движением.       Он не смотрит на окровавленные тела, когда набрасывает на Чонгука его одежду и поднимает на руки. Эти люди для него значения не имели и жили бы и дальше, но посмели поднять руку на его ангела. За это и были наказаны самим дьяволом.       И он уж точно знает, что гореть они будут в аду целую вечность.

***

      Воздух на юге в апреле намного теплее, чем в родных краях, но он будто даёт вдохнуть новую жизнь.       Она и правда новая.       В этой жизни Чонгук теперь в надёжных объятиях нежится, вдыхает цитрусовый запах смуглой шеи и хочет улыбаться. Запах свободы теперь его окружает.       Несколько дней в пути верхом на лошади изнурили. Пришлось научиться держаться в седле прямо на ходу. Спина все ещё побаливает, но Тэхен все время бережно обрабатывает длинный след от удара заживляющей мазью, а потом целует, когда они делают редкие остановки.       Раны на теле и душе ещё болят и кровоточат, но все же затягиваются. Пройдёт время, и Чонгук забудет о них, натыкаясь изредка лишь на шершавые шрамы.       Тэхен тоже весь шрамами покрыт, в этом они похожи. Подошли друг другу как два кусочка мозаики и составили идеальный ансамбль.       Чонгуку все ещё непривычно, но он никогда не чувствовал такое умиротворение. Кто бы знал, что покой свой он найдёт не в блестящих небесах, а в жарких объятиях ада.