В вечность

      Миша смотрел ему в глаза, с надеждой детской, что сейчас все забудется, подойдет, обнимет, скажет, что все будет хорошо. Но не подошел, продолжая общаться со знакомыми. Горшок ушел в свой шатёр, садясь на стул, старательно унимая тряску в руках. По спине прошелся жар, тут же превращаясь в ледяные капли пота. На улице было пекло, солнце не жалело никого. Но Мише было то холодно, то жарко, а в голове временами мутнело, закрывая перед глазами все мутной пленкой. -Горшочек, чего ты приуныл? Скучаешь по этому предателю? Он предал нас, Горшок! Он ушел, теперь мы короли сцены, а он пускай дальше пишет свои стишки для детей.- шут смеялся мерзко, так что ухо резало, особенно музыканту. -Заткнись, ёмаё. Рука потянулась к гитаре, но не взяла. В шатер заглянул Князев, будто спрашивая «можно?». Но зашел сразу же. Он долго смотрел на Горшенева, пытаясь запомнить каждую деталь того. -Тебе чего?-грубо вышло, но все же спросил Миша, закуривая. Андрей смотрел на друга, а душа ушла в воспоминания, когда еще не было Короля и Шута. «Андрюша положил тетрадь со стихами на стол перед Мишей, который как заведенный волчонок зыркал по всем сторонам, и казалось будто вот-вот подорвется с места и пробежит марафон, успеет выпить пива, жениться и защитить диссертацию. Это был далекий, но такой родной 1989 год. Год назад Миша с одноклассниками создали группу «Контора». И вот сейчас уже, Миша читал внимательно стихи из тетрадочки чужой. Меж бровями появились морщинки от сосредоточенного чтения и анализирования каждый буквы, слова, запятой. Раннее, раннее утро. Эй, воронье! Убирайтесь прочь. Дайте перед смертью, я один побуду. Только я, да ветер. Князь не придавал значения этим стихам. Тогда они просто пообщались, обсуждая все на свете. Но через неделю, подходя к точке репетиции, услышав игру гитары и пение Миши. Он сидел один, в полумраке, перебирая аккорды Em, G, Am, C, B7, складывая их в музыку, а сам пел тот самый стих, которой не нравился Князеву. И Андрей застыл в дверях, наблюдая за Горшком. Тогда почему-то песня казалась каким-то концом в их истории в будущем.» -Я вот…поговорить пришел. *немного ранее* -Андрей!-Ольга подбежала к Княже, держа рукой сумку на плече.-поговорить надо… -Привет, Оль. Опять про Миха? По-моему мы уже все обсудили. Нет никаких вариантов уже. -Он совсем плох…эта встреча…может быть последней. Совсем плохо уже. Внутри что-то оборвалось, сломалось. Он смотрел на Ольгу ожидая чего угодно, что все это шутка. «соловьи пропойте мне чего- нибудь, для души!» Он бежал к палатке его, каждая секунда была важна как-никогда. Хотелось запомнить все, а лучше продлить его жизнь. *настоящее время* -Да чего говорить, ёмаё. Все уже сказано до дыр. У тебя своя группа, у нас…своя…понимаешь, да? Во взгляде том он увидел то, что боялся больше всего. Миша знал о скором конце, и пытался сделать все, чтобы успеть побольше. Но вот только осталось до ужаса мало времени. Они сидели молча. Наслаждаясь друг другом в последний раз. -Княже. Ты мог бы…Кое-что сделать для меня? -Конечно, все что угодно. Миша не сказал ни слова, просто подошел к Князеву, крепко обняв его, утыкаясь в чужую шею, полной грудью вдыхая запах родной, чтобы запомнить его навсегда, унести с собой в вечность. Губы мягко прикоснулись к чужим. Боясь получить отказ, толчок. Но ему ответили на поцелуй. Взволновано так, отдавая всю нежность души своей. И был этот поцелуй до боли в груди любовный, с нежными касаниями кожи обветренной. Рука Князевская легла на щеку небритую, а во рту появился солоноватый привкус от слез, но чьих уже не важны было. -Последи за ними…Прошу тебя, хорошо? Я тоже буду, только…будь рядом с ними. -Миш, лучше лечись. Прошу. Они ж любят тебя. --Обещай, Дюш. Андрей посмотрел в глаза напротив, тихонько кивая. -Понял, да? Что я на два дня, и в понедельник утром я приеду. Ольга с нежностью смотрела на Мишу. -Какой утром? Ты че? К обеду приезжай. Она мягко обняла его. Между ними разливалась теплая любовь, нежность. -У нас же все будет хорошо, да? Горшенев смотрел на нее, и так не хотел ей врать, и безжалостно давать надежды пустые. -Да уже хорошо, ты че? И все таки, прекрасный актер. Шут сидел в уголке рядом с кроватью. Мерзко хмыкая. Ольга уехала, и он совсем один, не считая Шута. И совершенно не хотелось понимать этого. Дача опустела, давя на мозг, который и так сплющился от давления жизни. «К Богу заглянуть.» Шатаясь, кое-как поднялся на второй этаж домишки, садясь на старенькую кровать, что под весом прогнулась, да жалостно так проскрипела. -И ты для этого отказался от легендарной смерти? Чтобы умереть от стыда?-хмыкнул шут, отрывая от себя кусок лица, да кидая в того. Разлагался, как и жизнь Горшка.-Позор.-мерзко хрюкнул тот.-Давай насладимся последними минутами нашей жизни… -Сегодня значит… Не успел. Ни отдать свою любовь, ни воспитать, ни довести до конца мюзикл. Но самое важное для него…помириться с ним. -Сегодня, Горшочек.-грустно улыбнулся Шут, уходя к двери, но тут же споткнулся об отрубленную руку.-А? Че за… Миша хмыкнул. Вот они проблемы его. Руки, которые делают все это. Колят вены, впуская по крови жидкий наркотик, создание туманя, рука которая курит каждый день, рука что держит бутылку пива, рука начинающая драку с Андреем. Миша закурил. -Ну пляши тогда. Че? Ты же победил. -А? Плохо слышу. Ухо отвалил…-Шут сел вплотную. Внимательно смотря на Миху. -Ты сейчас…спросил, ради чего я легендарную смерть просрал?-и уже не казалась она такой легендарной, такой нужной на пике славы. -Да, да, да, да, да, да. -Ради того, чтобы еще денек побыть ее мужем. Чтобы еще денек побыть его другом. «И глаза закрою, зрячие мои, и усопну здесь.» Шут поднялся с места, задорно подходя к двери и выглядывая из нее. -Ребят! Все сюда! Горшок хочет побыть с вами!-Шут обернулся на Горшка, подходя ближе.-Извиняюсь. Но, по-моему, никого нет. Ты один в этом доме! Хаахахах! -Один…И это для меня самое страшное. И ведь правда. С самого детства ему было страшно остаться в одиночестве. Когда нет никого. Именно когда он поругался с отцом и ушел из дома, он поставил себе программу умереть раньше, чтобы не остаться в одиночестве. Но это так противоречило его желанию стать легендой. -Нет! Нет! Нет! Горшок, мы еще можем устроить панк-рок! Просто сожги этот дом вместе с собой! И все наладится! Или нет! Хочешь, иди к соседу, у них там есть ружье. Ты возьмешь ружье, потом застрелишь его, потом себя. И все будет хорошо, Горшок! Давай! Шут нервничал, искал последнюю соломинку безумства. Только вот, Миша уже давно не смотрел на шута. -Ты че так паникуешь? А? От тебя пахнет страхом каким-то. Липким таким, понимаешь да? Но боялся не шут. Боялся Миша, смерти боялся. -Меня тошнит твоей любовью. Зараза эта не дает творческому человеку раскрываться. И Миша любил сейчас всех. В одиночестве. «я умираю…глаза закрываю…я умираю…» Миша отрезал себе руку, чтобы закончить всю эту анархию своей жизни. Но умер. Совсем один. Только он, да ветер. А за ветром этим тянется душа. На похоронах были все. Сашенька подошла к Настя ,протягивая тому письмо. -папа просил передать вам, но когда не сказал… Письмо было очень старое, такое, что лист пожелтел, помялся. «Пиша своему любимому Княже. Я не мастер слов. Выражу в подобие стиха тебе мысли кучные. Я в одиночестве умру, Тебе скажу лишь слово эдакое. Тебя люблю Хоть панком не суждено иметь ее Ты только не горячись. Я пишу это на тот самый случай Когда слова сказать не смогу, Когда останусь один я Перед смертью Я не хочу тебя бросать Я не хочу тебя хранить. Я уйду первый Обещаю И тебе скажу одно Тебя я люблю До боли в груди До ломки в костях Прости меня, Андрюш.»