Вернемся следующим летом?

Все началось, когда ласково-летние лучи пригрели широкими ладонями старые домики на территории детского лагеря. Детей — целая орава, в столовой не хватало места, приходилось кушать по очереди. Вожатых всего-ничего, может быть, чуть больше дюжины, но зато по вечерам в шоу-программе всегда дискотеки и конкурсы на пачку дошираков. У каждого и каждой разные подходы, здесь даже судьба отыгрывалась на бедных детях, кому удостоила честь видеть пятнадцать суток подряд злую рожу Шинадзугавы, а кому-то повезло жить самое счастливое время в своей жизни, потому что Ренгоку с Тенгеном не отставали от нынешней моды и умудрились притащить приставку в свои корпуса. «Я вас тоже не особо был рад видеть» — говорил постоянно Санеми, когда наблюдал тоскливые взгляды при встрече. Да, не хотел видеть детей, но все равно приехал в лагерь и никому настоящую причину не назвал. Держал все в себе до той ночи, которая сломала его тяжелую ношу, а потом все стало как-то по особенному легко, что ли. Но пока не об этом, наверное. Давайте начнем с самого начала.

***

— Эй, мелкотня! — Санеми плюнул под чужие ноги, тяжело хмурясь. Ладони сжаты в кулаки-тумаки в карманах коричневых шорт. Видеть такого вожатого — смерть, а уж быть в его отряде — хуже ада. — Построились на разминку. Дети возрастом от шести до пятнадцати выстроились в дрожащую линейку. Очень хотелось расплакаться, очень хотелось позвонить мамочке, сорвать ее с работы, нажаловаться на взрослого, чтобы пожалели, но не хотелось услышать в ответ: "Я заплатила столько денег, чтобы ты уезжал на второй день?!" Иногда было совестно до жути, что пальцы дрожали, держа телефон с открытым номером телефона матери, ведь выносить такое, да еще и на виду у всех... Чей-нибудь будущий психолог точно полетит на Мальдивы, пока ребенок из отряда Шинадзугавы не вылечится. Слезы набухали огромными комьями в углах глаз, скатывались по щекам и исчезали в травинках под ножками в сандалях, пока Санеми не начнет визжать ужаленной пчелой, а там ты рассчитывай сам на себя. Пан или пропал. Санеми вообще не опасный человек, оружие не таскает, криминального прошлого не было, но какая-то черствость в характере все равно мешала. Санеми не был эмпатом, не мог поддержать или похвалить, не был позитивно-эмоциональным, у него одно чувство - агрессия, а там уже разветвление, ну, знаете, агрессия порождает отвращение, или ненависть, или тот же страх. И настроение у Санеми почти не менялось. Точнее, не на что было меняться, он всегда один и тот же человек, всегда недовольный. Еще у Санеми лицо было в шрамах — упал в детстве с велика и попал под колеса самоката Геньи. Малыш тогда кричал и плакал навзрыд, потому что видеть аники в крови — проще утонуть от страха и спокойно умереть на дне болотном. И мамочка тоже испуганно плакала, но так нежно и почти воздушно дотрагивалась до царапин, проводила ваткой, дула на щиплющие ранки, гладила по голове и крепко-крепко обнимала. А потом целовала и отпаивала ромашковым чаем, пытаясь успокоить то ли своего сына, то ли себя, ведь истерично-напуганный крик Геньи хуже сирен. Иногда Санеми говорит, что ни черта это не шрам от самоката, ведь это как-то не по-пацански получается: столько слез пролито из-за каких-то колесиков? Демоны! Вот это настоящая причина таких отметин. И пусть верят ему только дети (и-то не все), Санеми все равно считает, что демоны круче какой-то резины на детском транспорте. Ребята верили, боялись и плакали, они здесь всего второй день, а штанишки не успевают просыхать — до туалета слишком долго и страшно, вдруг существа выпрыгнут из кустов и начнут хватать за длинные носочки? А там, за туалетной коробкой, чавкать ими, то есть детьми, словно зефиром на костре. И Санеми не защитит, потому что не услышит, и дети не поймут, когда кто-нибудь пропадет, потому что: "Наверное, мама забрала". По-другому Санеми не мог, иногда ему самому было очень тяжело от своего характера, ведь к двадцати четырем до сих пор ни намека на отношения, а у его младшего брата уже вон девушка есть. Или не девушка... Санеми почти не слушал его рассказы об отношениях - завидовал до посинения, а потом как-то все очень резко изменилось. И любовь нашлась, и характер пошел по швам, что Шинадзугава иногда бегал романтиком по всему лагерю, обнимая и целуя и детей, и деревья, и корпуса, но это было-то всего два раза и вообще неправда! Санеми возмущался долго и громко, потому что оклеветали, ведь красные щеки горели до сих пор, а признавать, что влюбился, не хотелось, тем более перед этими чертями. Тенген точно смеялся бы еще несколько дней. Но смена разъехалась и за год, который мужчина провел в одиночестве, сглупив, что не взял номер телефона, уже и позабыл, что когда-то любил, пока снова не окунулся в омут этих иссине-красивых глаз, пока не утонул в бархатном голосе, так ласково целующим в барабанные перепонки, но и Санеми, и Гию уже были другими людьми. Повзрослели, остепенились, а в лагерь все равно приехали и даже не сговаривались, что точно будут. — Раз! Два! — Санеми кричал, делая приседания. В узких коричневых шортах его задница была той еще подушкой безопасности (орудием убийства) для чьего-нибудь лица, но как же неудобно в них было бегать за отдыхающими хулиганами. И камни не спасали, потому что однажды Санеми уже отчитали за это. Повезло, что уголовку не завели! А-то сидел бы до сих пор за причинение тяжкого вреда пластиковой бутылкой. — Че вы, как тина болотная?! Семь утра, солнце высоко в небе, а-ну десять кругов бегом! — Аники… — Генья осторожно подошел сзади. Этим летом он был в первом отряде и иногда помогал старшему брату в вожатстве. Их группе не нужна была «военная подготовка» Санеми, потому что их вожатой была Шинобу-сан, и Генья выглядел более счастливым, чем эти бедные дети, которые запыхались уже на втором трехсотметровом круге. — Ты не думаешь, что ты слишком… суров? Генья до сих пор боялся тяжелого характера брата, потому что он в один момент мог проломить стену одним кулаком, а в другую плакать на плече, потому что его любимая баскетбольная команда продула. «Может быть, то падение оставило шрам не только на лице, но и на голове?», — однажды спрашивал у мамы Генья. Мама расхохоталась от глупости мысли, а потом с таким серьезным молчаливым лицом посмотрела на парнишку. Наверное, все-таки это был велосипед, а не какая-нибудь психологическая детская травма… — Я? Менее суровым с этими дохляками? Да их сожрут голодные дети в столовой, не успеют они занять свои места! Ты Ренгоку видел? Его дети вообще не спали всю ночь, вот это я понимаю воспитание! Надо тоже записать. — Потому что Ренгоку-сан всю ночь показывал детям звезды! Мы изучали созвездия, я теперь могу распознавать большую медведицу, а с Гию-саном мы даже на водопадах были! Понимаешь? Ты один детей как на войну готовишь, аники… Генья резко захлопнулся. Санеми накрыл ладонью его рот, приближаясь вплотную, что слизистая глаза высохла за секунды. Шинадзугава старший был беспощадным торнадо, говорить ему что-то приравнивалось к самоубийству, проще было пожаловаться начальству на некомпетентное отношение к детям, но разве Генья собирался сдавать своего брата…? — Санеми. Молчаливый разговор эмоциями оборвался плавным появлением постороннего. Юноша положил ладонь на плечо Санеми, обращая на себя внимание, и Шинадзугава старший резво отпрянул от братца, продолжая сверлить его острыми потоками агрессии. — Тебя зовет Ояката-сама. Тебе лучше поспешить. — Гию был привычно для себя спокойным, общался короткими фразами и редко позволял кому-то кричать на себя. Санеми не был исключением. Когда Шинадзугава грубо скинул с себя руку, Томиока только проводил его взглядом и вернулся к ребенку. — Скоро будет завтрак, успей подготовиться к нему. Думаю, тебя тоже ждут. — Спасибо, Томиока-сан, вы только что спасли мне жизнь! *** Послеобеденный сон был обязательным в расписании, Санеми иногда тоже давал храпака, но почему-то в этой смене абсолютно всем хотелось ему помешать. Сначала Генья сидел у него часами, болтая обо всем подряд, как будто друзей себе не мог найти. Потом приходили Ренгоку с Тенгеном, пытались вытащить Санеми искупаться в речке. В тот день весь лагерь не спал, потому что был обложен трехэтажным матом, но Ренгоку смеялся в привычной манере — громко и из самой груди, а Тенген — басисто и звонко, как кристально чистые алмазы на его ожерелье. Санеми все же пошел на пляж, но сразу решил лежать суровой кучкой под пляжным зонтиком, наблюдая за вожатыми. Здесь даже Шинобу с Митсури были, которых оставляли за старших. — Получай! — Муичиро носился в воде по колено, набирал речную пену в ладони и брызгал в Томиоку. Гию не оставался в стороне, смеялся громко в ответ и хлестал волнами в бедного Муичиро, заставляя его падать на спину и вставать. Вода была кристальной, Санеми даже отсюда, с берега, мог увидеть, как к ноге Тенгена присосался уж, или что у Ренгоку плавательные шорты уплыли дальше буйков. — Вы засматриваетесь, Санеми-сан. — Шинобу аккуратно присела на корточки рядом с укутавшимся в полотенце Шинадзугавой. Она улыбнулась, чуть склонив голову. Кочо не боялась Санеми, потому что видела его насквозь и понимала, какие последствия привели к тому, что он теперь такой колючий и ядовитый. — Я про Томиоку-сана. Совсем скоро и он тоже заметит ваши взгляды. Вы страшный человек, Санеми-сан, не оттолкните его своим поведением, пожалуйста. Он сейчас нуждается в поддержке. Вожатый задумался. Уткнулся взглядом в песок, зарываясь в мысли. Боялся ли его Томиока, когда он безостановочно наблюдал за ним? Боялся ли сам Санеми однажды попасться? Боялся ли он однажды наткнуться на взгляд, полный отвращения, потому что Гию догадался обо всем? Санеми боялся всего, но делал обратное, пытаясь перекроить свою натуру. Санеми боялся показаться чувственным и открытым, потому что однажды в него, как в голую рану, ткнули грубым лезвием клинка и распотрошили все чувства, поэтому слово «любовь» для него — синоним смерти. — Ведьма. — прошептал Шинадзугава, когда Шинобу упорхнула к Митсури. Санеми боялся и ее, Кочо Шинобу, девушку, от чьего взгляда невозможно было скрыться даже в темноте собственной комнаты. *** Когда комариный писк перестал напевать грустно-раздражительные мелодии, дети и вожатые уселись вокруг огромного костра. Санеми пришлось сесть рядом с Томиокой, потому что места больше не было, Кочо выгнала парня прямо в последнюю секунду, заняв место рядом с Митсури. Гию странно посмотрел на Шинадзугаву, совершенно не ожидая его рядом, потому что мечтал о спокойном, тихом вечере, проведенном у костра, но Санеми решил не принимать этот взгляд близко к сердцу и удобно устроился на краю бревна, надеясь поскорее уйти спать. К ночи похолодало. Полная луна ярко горела в черном небе, и речка отражала улыбки звезд. Шинадзугава был смышленным, взял плед заранее и вообще не собирался делиться им с кем-либо, но когда Тенген начал рассказывать второсортные страшилки о демонах, а Томиока — вздрагивать то ли от пронзившего холода, то ли от страха, Санеми тяжело вздохнул. Шинадзугава ощущал чужое волнение собственным боком и даже задницей, потому что дрожь шла по бревну, через все тело до макушки головы — настолько была огромна сила страха Гию. — Достал, черт! — не выдержал. Оттянул краешек пледа и закинул его на плечи Гию, подсаживаясь ближе. — Достал клацать зубами, из-за тебя невозможно слушать истории. Гию скромно улыбнулся, чувствуя, что помимо пледа на плече еще осталась теплая грубоватая рука вожатого. *** — С вами было очень весело, ребята! — Оаяката-сама лично вышел попрощаться со всеми уезжающими детьми. Их смена подходила к концу, и Санеми было даже немного грустно. На детей он орать, конечно, не перестал, но количество проведенных с Гию часов заставляло его сердце биться в приступах тахикардии. — Обязательно ждем всех в следующем году. Большая часть вожатых тоже уже уехала, остались только Санеми с младшим братом, Томиока и Шинобу с Митсури, которые ожидали такси. — До встречи в следующем году, получается? — Шинадзугава неловко потирал ладони, боясь поднимать взгляд. За эти две недели, которые они поделили на расстоянии десяти сантиметров друг от друга, Санеми раскрыл всего себя. Раскрыл все свои страхи и мысли. Гию сначала было трудно принять факт, что Санеми совершенно другой человек, но вскоре он смог уложить по стопкам в памяти. — До встречи в следующем году, получается. — Томиока коротко улыбнулся, не набравшись сил сделать один короткий шаг вперед и ткнуться сухими дрожащими губами в шрамоватую щеку. Кочо взяла эту обязанность на себя, «совершенно случайно» подтолкнув юношу вперед. — До следующего лета, Томиока-сан, Санеми-сан! — Митсури, идущая под ручку с Шинобу, широко улыбалась и щурилась. Все звуки мира собрались в одном моменте, сжались до атома и взорвались красками эмоций. Счастье, спокойствие, волнение, угнетение, стыд, страх, еще одно счастье — Санеми не знал, что чувствовать и правильно ли он ощущает все то, что подает ему Гию. Он подхватил ладонью Томиоку под локоть и губами поймал чужие, почти слепо уткнувшись носом в очаровательно-мягкую щеку. Санеми не знает, сколько еще они простояли так, но, когда легкие жалобно скрутились в изюм, Шинадзугава отстранился. — До следующего лета, получается… — До следующего…