Аффилиация

—Он тебе понра-авится, — тянет Тарталья и тычет Скарамуччу в бок.       Тот морщится и лишь закатывает глаза.       Скарамучча жутко не любил, когда в их компанию протискивался кто-то новый. Он людей не любил, не любил разговоры, бессмысленные представления. Все сюда идут лишь за одним: за дешёвой дозой.       Конечно, когда-то так сюда попал и Тарталья. Попал и засел как пробка в алкоголе — хрен вытащишь сейчас. Но Тарталья…это Тарталья. Рыжее пугало нашло способ не пугать злую ворону, пока та села на его плечо. Каким-то образом Скарамучча и Тарталья стали друзьями.       Других новичков Скарамучча не любил и не принимал. Так чего можно было ожидать от какой-то паренька, учившегося на каком-то там литературном факультете? Скучно. Даже зацепиться не за что.       Вот только тогда Скарамучча даже и представить не мог, что зацепиться сможет настолько сильно, что подсядет на новую иглу, иную, ту, которая гораздо сильнее и гораздо ярче.       Он назвался Кадзухой Каэдэхарой. Среди всех их компании фриков он действительно выделялся. Даже Дотторе со своими пепельными волосами и акульими зубами присвистнул.       Кадзуха оказался альбиносом с белыми волосами и выкрашенной красной прядью, такими же белыми пушистыми ресницами, алыми глазами и бледной кожей. Если Дотторе сознательно перекраивал себя, то Кадзуха от рождения был таким необычным. Ему не нужно было как-либо заявлять о себе — его было видно сразу, сдалека.       Скарамучча лишь хмыкнул, когда Кадзуха улыбнулся ему и помахал рукой. Скарамучча же в тот момент ощутил подступающую тошноту от этой улыбки.       «Как слащаво», — думается ему.       Вот только он и знать не мог о том, что однажды эта слащавость приедтся ему по вкусу настолько, что он будет упиваться ею, как умалишенный. Кадзуха, как позже оказалось, умел сводить с ума.       Скарамучча заметил, что у Кадзухи красивые глаза, только через полмесяца. Полмесяца он игнорировал существование белесого паренька, а потом внезапно оказался прижат им к дивану.       В тот день они были в доме у Тартальи. Пока все тусили, Скарамучча, устав от шума, перебрался в гараж, куда даже музыка особо не долетала. Каким-то образом за ним бесшумно проследовал Кадзуха. Всего секунда— и Скарамуччу повалили на диван, нависнув сверху.       Диван был старый, пропахший пивом, которое неаднократно было пролито на зелёную обивку. Пружины неприятно скрипнули, а запах то ли пива, то ли всё-таки мочи, ударил в голову.       Скарамучча зашипел, пытаясь стряхнуть упавшие на его лицо белые пряди, и открыл было рот, чтобы накричать на Кадзуху, как вдруг перед его лицом оказался пакетик с порошком. — Не хочешь? — тихо спросил Кадзуха. — Вместе.       Это был первый раз, когда они заговорили. Первый раз, когда Скарамучча услышал этот голос. Нежный, тихий и до мурашек мягкий. Парень мог только замереть, вслушиваясь и пытаясь уловить в этом голосе что-то, что прослеживалось в тоне, но пока что не узнавалось.       Кадзуха, видимо, выпил, потому что слова давались ему с трудом, а на щеках красными пятнами осел румянец. Каэдэхара смотрел неотрывно прямо в глаза Скарамуччи, а тот, кажется, потерял себя в этом взгляде.       Кадзуха был альбиносом. Зрачки у него мелко дрожали, так, словно он одним взглядом пытался рассмотреть всего Скарамуччу. И взгляд был таким туманным, опьяненным, что Скара перестал ощущать себя в этом мире. Все свелось к алым дрожащим зрачкам напротив.       Скарамучча согласился. Наверное, именно с этого сиплого «Валяй» все и началось. Порой Скарамучча размышлял о том, что было бы если бы в тот день он все же нашел в себе силы отказать Кадзухе и, быть может, даже послать его. Но все сводилось к одному-единственному «Не хочу».       Не хочу, чтобы он исчезал, не хочу, чтобы он растворялся среди других, не хочу, чтобы его образ стирался с памяти, не хочу, чтобы его не было в моей жизни. Это был первый раз, когда они снюхали белесый порошок вместе. Скарамучча мало что помнил с того момента, хотя должен был: наркотик был слабым, а стук собственного сердца — сильным. Однако в памяти осталось лишь расслабленное лицо Кадзухи, его тихий шепот. Кажется, он читал какой-то стих. Скарамучча в любом случае не вдумывался в смысл произносимых слов. Он лишь наблюдал за тем, как тонкая рука Кадзухи, красивая такая, бледная и с длинными пальцами, с тонкой сеткой проступающих вен, блуждает по спине дивана, совсем рядом с головой Скарамуччи, порой едва ощутимо касаясь волос. И интимность, хранимая в этом маленьком помещении, казалась чем-то чудесным, волшебным — возможно, даже волшебнее порошка, который они в своей компании шуточно называли «Сказкой феи». Вот только в тот момент фея была не в пакетике и даже не в носу — она сидела напротив и рассказывала самые настоящие сказки, такие, слушая которые действительно получалось окунаться в детство.       В тот день первая глупая мысль посетила Скарамуччу.       «Интересно, какой он на вкус?»       А потом они резко сблизились. Скарамучча узнал, что Кадзуха очень любит зелёный чай и ненавидит красный, что он любит читать и сам пишет, но стесняется этого, что он красиво поет, умеет играть на скрипке и хотел поступать в консерваторию в другую страну, но из-за проблем с деньгами не смог себе этого позволить и остался в родном городе, что он умел немного рисовать и даже имеет свою аудиторию в интернете, что он очень любит природу и путешествия, что он очень устал от суеты и хочет просто уехать отсюда в кругосветное путешествие в домике на колесах. Скарамучча узнал многое про Кадзуху, но так и не смог понять, что держит этого парня рядом с ним.       Тарталья со Скарамуччей сблизились благодаря тому, что у них было много общего: любовь к играм, к комиксам и фильмам жанров ужасы и приключения. А ещё Тарталья оказался первым человеком, который смог достучаться до сердца Скарамуччи, заставив его довериться.       Но Кадзуха был другим. У них не было ничего общего за исключением неприязни к своей жизни и зависимости от наркотиков. Да и Кадзуха в отличие от Тартальи в сердце Скарамуччи не стучался — он просто вошёл туда без стука. Скарамучча и сам не понимал, как такое вообще было возможно, что этот парень так просто отпечатался в его сознании. Скарамучча пытался найти тому причину, но все, что он находил, был простой и нелепый ответ: «Потому что это Кадзуха».       Почему-то большего и не требовалось. Этого было достаточно, чтобы встречаться у Скарамуччи дома и лежать на кровати под действием наркотиков и алкоголя. Скарамучча нравилось то, что он ощущал, находясь рядом с Кадзухой. Просто лежать, слушать его стихи, наблюдая, как он утопает в своем теплом свитере. Порой Скарамучча испытывал непреодолимое желание залезть с головой под этот свитер и просто лежать на груди Кадзухи, но он не мог себе этого позволить. Вместо этого он незаметно запускал пальцы под рукава свитера, едва ощутимо касаясь пальцами чужой кожи. У Кадзухи была очень нежная кожа. Такая же нежная, как и лепестки тюльпанов, которые Скарамучча в школьное время каждый год приносил своей классной руководительнице. Те тюльпаны пахли отвратительно, на них постоянно слетались назойливые осы. А вот от Кадзухи пахло пряностями и чаем. Этот запах пьянил, и Скарамучча словно сам становился осой, которая хочет сесть на этот прекрасный тюльпан.       У Скарамуччи плыло сознание и заплетался язык, когда он перевернулся на бок, поворачиваясь к Кадзухе. Тот смотрел в потолок и читал наизусть выученный отрывок из Иллиады. — И как мы ни грустны, скроем в сердца и заставим безмолвствовать горести наши. Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит…       Скарамучча даже не пытался вникнуть в смысл сказанных слов — вместо этого он слушал мелодию этого голоса, тихую, словно теплый летний ветер. Скарамучча придвинулся ближе и уткнулся носом в шею Кадзухи, слушая, как этот голос переливается над его ухом и чувствуя, как вибрирует шея от каждого произнесенного слова.       Пальцы Скарамуччи скользнули дальше в рукава, уже полностью погружая в свитер руки, соприкасаясь вплотную с руками Кадзухи.       Когда Кадзуха обхватил пальцами руки Скарамуччи, бережно и нежно, Скарамучча почувствовал истинное наслаждение. Другое, не такое, как от алкоголя или наркотиков — гораздо лучше и гораздо приятнее. Такое, какое мог доставить только Кадзуха. Скарамучча вдохнул запах пряностей и чая и блаженно прикрыл глаза, ощущая, как помутнение от веществ пропадает полностью, оставляя лишь эти приятные ощущения вперемешку со спокойствием — ещё одно чувство, которое наркотики и алкоголь не могли дать.       Просто потому что это Кадзуха.       Все зашло дальше, когда Скарамучча устал терпеть. Кадзуха маячил перед глазами круглосуточно, даже тогда, когда его не было со Скарой, он все равно фантомно присутствовал рядом, навеянный больным сознанием. Он был всюду и узнавался во всем: в осеннем клене в парке рядом с домом, в кружке чая, в тлеющей сигарете, в лёгком ветре, в песчаном побережье — Скарамучча всюду ощущал его присутствие. Он не мог от этого избавиться и, признаваясь самому себе, не хотел. Ему нравилось думать о Кадзухе, видеть Кадзуху, слышать Кадзуху, трогать Кадзуху. Не нравилось только то, что внезапно он начал чувствовать неутолимую жажду, которая не могла исчезнуть только потому, что Скарамучча все ещё имел толику уважения к личному пространству других людей. Ему хотелось не просто думать, видеть, слышать, трогать — ему хотелось поцеловать, попробовать эти красные губы, провести языком по небу, дотронуться своим языком до чужого и, быть может, сорвать тихий стон.       Скарамучча терпел долго, но он никогда не был из числа людей терпеливых. Он был из тех, кому нужно было все и сразу, а терпение, которое он выжимал из себя все это время, — лишь формальность, взращенная нежеланием рушить чужие границы. Как оказалось, Скаре достаточно полбутылки алкоголя, чтобы все формальности стали чем-то неважным. А может, все формальности стали неважными уже давно, когда этот алый взгляд въелся в сознание, а алкоголь — лишь спусковой крючок. Кадзуха опьянел куда быстрее, а потому просто сидел в углу дивана, опираясь головой на спинку, и мутным взглядом смотрел на Скарамуччу. Он даже не дернулся, когда Скарамучча внезапно придвинулся ближе, стукнувшись своим коленом о его и положив руку рядом с его головой. Он лишь тихо вздохнул и чуть повернул голову, когда Скарамучча легко схватил его за ворот футболки и притянул к себе. Губы Кадзухи были нежными и мягкими, пахнущими клубникой — Кадзуха постоянно жаловался, что ветер слишком сильный, а потому пользовался гигиеничной помадой. Скарамучча с жадностью провел языком по нижней губе Каэдэхары, слизывая вкусный запах клубники. Затем Скарамучча чуть отстранился, окидывая Кадзуху взглядом, и с удовлетворением заметил, что глаза у того было закрыты, а когда он открыл их, то в них блестела нежность вперемешку с заигрывающим вопросом. Кадзуха улыбнулся уголками губ — наблюдал и ждал, что же будет дальше, наслаждаясь происходящим.       С любым другим человеком Скарамучча бы разозлился на такое ехидство. Обычно так и бывало: стоило партнеру проявить хоть капельку насмешки, как Скарамучча язвил и грубил. Но так не могло быть с Кадзухой. — И что это было? — спрашивает Кадзуха и посмеивается.       Нет, точно не с Кадзухой.       Скарамучча улыбается и вновь целует, обхватывая покрасневшие щеки.       С Кадзухой все было легче, словно ветер поднимал мысли как назойливые листья, унося их прочь, оставляя лишь теплые чувства и неугомонное сердце. С Кадзухой хотелось быть и глупым, и смешным, и нелепым, если это заставит лёгкую улыбку появиться на этих губах. В перерывах между поцелуями Скарамучча беззастенчиво рассматривал то, как покраснели и припухли губы Кадзухи, и это заставляло его раз за разом целовать парня, так, словно он был чем-то, чем невозможно было насытиться — словно слоняющийся по жаркой пустыни путник наконец добрался до воды.       Скарамучча потерял себя во времени, плывя только в собственных чувствах, когда его лицо перехватили тонкие пальцы и чуть отодвинули. Кадзуха смотрел прямо в глаза Скарамуччи, так, словно видел в нем изваянную статую из мрамора, ту, которая отображала древнегреческих богов, которыми он так зачитывался. И Скарамучча без всякого стеснения признавался себе, что хочет быть в его глазах каким-нибудь Аполлоном, о котором Кадзуха так часто говорил. Или быть таким же красивым, как Афина или Афродита — Скара всегда путался в этих бесконечных именах богов, как и никогда не интересовался этим. Все, что он знал, было лишь жгучее желание быть для Кадзухи всем и сразу.       «Люби меня», — хочется произнести, и опьяненный язык произносит. Скарамучча уже совсем ничего не контролирует.       А Кадзуха вновь смеётся. Словно Скарамучча рассказывал ему какую-то шутку. Хотя глаза оставались переполненные нежностью, и в них Скарамучча хотел просто утонуть. — Буду любить, — произносит Кадзуха прямо в губы Скарамуччи, и эти слова покалыванием отзываются на губах, — тебя. — Меня, — шепчет Скарамучча в ответ и вновь целует, ощущая, как тонкие пальцы Кадзухи проводят по его лопаткам, прижимая чуть ближе.       В какой-то момент начало казаться, что ближе уже невозможно, а взыгравшееся сердце вопило о ещё большей близости, о той, от которой снесет крышу, собьёт с ног, разрушит каждую клеточку тела, расплавит сознание — о той, которая была воспета не Аполлоном, которого так любил Кадзуха, а Дионисом — единственным богом, которого Скарамучча смог запомнить. Ему хотелось так, чтобы до искр в глазах, так, чтобы до дрожи в ногах, так, чтобы до животного безумства.       Очередная доза уже бушует в крови, приятно разливается рябью перед глазами, и Скарамучча опьяненно улыбается. Чувствует нежные прикосновения, которые тут же буквально проникают под кожу, растворяются в крови. — Ммм, Кадзуха, ты ощущаешься как теплый летний бриз. Ты знал это?       Красные глаза напротив полыхают озорным огнем. Кадзуха едва не падает, когда Скарамучча наваливается на него и придавливает к стене. Перед глазами все плывет, но это не мешает Скарамучче найти чужие губы и впиться в них, укусить до крови, а потом ласково пройтись языком по ране, слизывая кровь.       Кадзуха на это лишь сдавленно промычал, но Скарамучче было мало этого: хотелось трогать, ощущать и слышать. Как можно больше, как можно быстрее.       Скарамучча одним рывком повалил Кадзуху на кровать и тут же приподнял его за подбородок. — Раздевайся.       Голос сипит, срывается на манящий шепот, и Скарамучча не без удовольствия наблюдает за тем, как Кадзуха по-кошачьи щурится и улыбается уголками губ — старается держаться в своем излюбленном мягком образе, в приевшемся медлительном темпе в противовес резкости Скарамуччи. Последнему это нравится лишь сильнее. Таков был Кадзуха — его Кадзуха.       Кадзуха снимает свитер нарочито медленно. Сначала лишь слегка захватывает пальцами краешек, а после — неспеша стягивает через голову с тихим треском наэлектризовавшейся ткани. И волосы, пушатся, чуть приподнимаются вверх, и Скарамучча думает о том, что ему стоит распустить этот хвост, чтобы утонуть в этих вспушившихся волосах. Но это чуть позже. А сейчас — Кадзуха наконец снимает свитер, и его грудь кажется теперь раскрытой, словно сердце напоказ. Кадзуха кажется совсем беззащитным, а россыпь рыжих родинок на мягких плечах словно созвездие, вычерченное его поющей душой.       У Скарамуччи закружилась голова, и он чуть покачнулся всем телом, прижавшись к Кадзухе, ощущая щекой нежную кожу его плеча. С каждой секундой голова кружилась все сильнее, опьяненная действием наркотика, и ощущения обострялись вдвое. Скарамучча готов был поклясться, что не просто чувствовал, как бьётся чужое сердце — слышал его трепет и даже видел.       Пальцами он ведёт вверх, по затылку Кадзухи и находит на ощупь резинку, выпуская из-под нее волосы, ощущая, как они падают на его лицо, и вдыхая запах ванили. Судя по тому, как пальцы Кадзухи блуждали по его спине, ловко и дразняще, тот находился в более трезвом состоянии, тогда как Скарамучча мог едва ли видеть — впереди лишь блестели смешанные в коктейль краски.       Кадзуха снимает со Скарамуччи толстовку, касается его оголенной шеи, вынуждая приподнять голову, и Скарамучча чувствует лёгкий удар тока, прошедшейся в районе ключиц, куда коснулись наэлектризованные пальцы Кадзухи. Скара лишь мелко вздрагивает, когда болезненное ощущение сменяется жгучей истомой — это Кадзуха нежно прикоснулся к ключицам губами, затем проходясь по коже кончиком языка. Скарамучча мог лишь рвано вздохнуть. Наркотик с каждой секундой накрывал все сильнее, и вот — Скарамучча уже лежит на кровати, раздетый и прижатый нависшим над ним Кадзухой. Последний выглядел крайне довольным. Кадзуха то и дело проводил рукой по груди Скарамуччи, по выпирающим рёбрам, по бедрам, дразняще очерчивая внутреннюю сторону. Словно на пробу, он опускается к груди Скарамуччи, дотрагивается губами до соска, проводит языком, а затем слегка кусает. Скарамучча вздрагивает и сдавленно мычит, а голова закружилась ещё сильнее. — Постарайся не отключаться, хорошо, малыш? — шепот раздается прямо рядом с ухом, а затем Скарамучча чувствует, как его целуют в мочку уха и чуть прикусывают.       Толпы мурашек проносятся по его телу, и Скарамучча, кажется, все же что-то отвечает Кадзухе, вызывая у того смех. Отключаться уж точно не хотелось — хотелось видеть Кадзуху, ощущать Кадзуху, трогать Кадзуху. Скарамучча даже успел пожалеть, что решил принять дурацкий наркотик в такое неподходящее время.       Кадзуха тем временем спустился ниже, поднимая кромку трусов Скарамуччи пальцами, затем и вовсе снимая их. Смотрит из-под лобья с таким задором, и Скарамучча неловко посмеивается, почти хихикает, как какая-то девчонка. Но смех этот вскоре встаёт комом в горле — Кадзуха в последний раз бросает взгляд на Скарамуччу и, прикрыв глаза, проводит языком вдоль члена. Ноги Скарамуччи рефлекторно вздрагивают, а с губ слетает шумный вздох. Он отворачивается и поджимает губы — стыдится такой реакции, но сразу же забывается об этом, стиснув руками простыни. Кадзуха коснулся языком головки, подразнить уздечку, а пальцами вновь провел по стволу, насмешливо щекоча, посылая мурашки по всему телу. А после под тихий стон Скарамуччи обхватил член губами, опускаясь ниже.       Во рту Кадзухи было горячо, тесно и приятно. Скарамучча со вздохом откинулся на подушках и прикрыл глаза. Голова от острых ощущений, смешивающихся с эйфорией наркотика, закружилась, а перед глазами все блестело. Открыв глаза, Скарамучча тут же встретился с заинтересованным взглядом Кадзухи. Щеки у того покраснели, глаза игриво блестели, волосы спутались и неряшливо спадали на лицо. Скарамучча восхитился тому, насколько же прекрасен был Кадзуха, но выдержать этот горящий взгляд дольше пары секунд не смог, вновь закрывая глаза и опускаясь все глубже на дно теплеющей эйфории.       Кажется, на какое-то время Скарамучча все же отключился. Глаза смог разлепить, лишь когда услышал звук открытия крышечки. На руке Кадзухи — белая слизь, в другой руке — презерватив. Скарамучча не сразу понимает все происходящее. До него доходит лишь тогда, когда Кадзуха, поморщившись, неспеша садится на его член, руками касаясь его живота. Скарамучча жмурится, когда перед глазами вновь начинает плыть — и сладкий стон, тихий, почти певучий, доносится до его ушей, заставляя распахнуть глаза и вглядываться в тонкие очертания с таким упоением, будто перед ним было величайшее произведение искусства. Хотя, пожалуй, Кадзуха и был таким.       Его глаза были прикрыты, брови приподняты, а ресницы то и дело мелко вздрагивали с каждым вздохом. На бледной коже заметно выделялись припухшие и покрасневшие губы, которые он то покусывал, то сжимал в полоску, то раскрывал, выпуская шумный вздох, граничащий со стоном. И солнце, сияющее прямо за его спиной, создавало мягкий ореол вокруг его силуэта, такого чистого и нежного, что Скарамучча готов был сойти с ума. Он то и дело тянулся к Кадзухе, покусывал эти сладкие губы, проводил носом вдоль шеи, прикусывая ее у основания, проводил пальцами по вздрагивающим лопаткам, оставлял поцелуи на груди, сжимал член, с наслаждением слыша, как перехватывает дыхание у Кадзухи.       Перед глазами остро заплясали искры, отдаваясь глухим стуком где-то в затылке — Кадзуха ускорился, а напряжение внизу живота начало расти. Откинувшись на подушки, Скарамучча с удовлетворением смотрел на то, как вздрагивает Кадзуха, как он почти хнычет, сжимаясь и хмурясь. Хочется приподняться на локтях, поцеловать его, сказать что-то глупое и неимоверно постыдное, но в глазах темнеет, а сознание отключается.       В тот день Скарамучча впервые жалеет, что вообще начал употреблять.       Ванная в квартире Скарамуччи была просторная — парень любил подолгу валяться в ванной, а потому позаботился о максимально комфортных условиях. Однако на двоих ванна все же не было рассчитана. Хотя ни Кадзуху, ни Скарамуччу это не волновало. Скарамучче даже не нужно было облокачиваться о холодную спинку ванны — он почти лежал головой на плече Кадзухи, обхватив его со спины, позволив опереться о себя, сплести ноги друг друга как веревки, соприкасаясь как можно ближе, как можно чаще. Ему казалось, что он мог почувствовать своей грудью, как бьется сердце Кадзухи, хотя, быть может, настолько сильно билось его собственное. Все мысли плавились так же, как и плавились два разгоряченных тела, лежа друг на друге, почти сливаясь воедино. Лениво ведя носом от уха Кадзухи вдоль шеи и обратно, Скарамучча мог лишь блаженно прикрывать глаза, ощущая, как ластится Кадзуха к его рукам, блуждающим по оголенной груди, и как он всем своим естеством старается быть ближе и ближе.       Скарамучча готов был поклясться, что такое счастье будет длиться вечность. Причин этому было много, но главное — он любит, и его любят в ответ. Как минимум поэтому он верил в незримую вечность, к которой руки не тяни — все равно не поймаешь. Но верил он искренне и немного по-детски наивно. И потому оказывается совсем неготовым к тому, что Кадзуха захочет сделать шаг назад, чуть дальше, чем их нетерпимое «ближе». —Я хочу тебя без наркотиков, — произносит Кадзуха и заправляет прилипшую прядь Скарамуччи за ухо. — Ты бросаешь? — спрашивает, чувствуя, как фраза набатом бьёт по голове. — Тогда и я тоже!       Кадзуха качает головой, и Скарамучча обреченно следит за тем, как он отводит взгляд в сторону и вылезает из ванны, оставляя после себя неприятное чувство пустоты. —Нет, мушка, ты не понимаешь.       Скарамучча хмурится и встает следом, едва ли не выпрыгивает вслед за Кадзухой, безудержно цепляясь за его руки, как за улетающую надежду. А Кадзуха лишь придерживал его за плечи, удаляясь все дальше и дальше, с каждой фразой царапая трепещущее сердце. — Я уже записался в реабилитационный центр. Завтра я уезжаю туда, и я не знаю, когда вернусь. Может, пройдут месяцы, а может, годы. Я не знаю, солнышко. — Хочешь, я пойду туда с тобой? — выпаливает Скарамучча. — И мы вместе пройдем через это!       Но Кадзуха лишь вздыхает. — Я хочу, чтобы ты сам принял это решение. Это должен быть твой выбор, не мой.       И Кадзуха действительно ушел. Оставил Скарамуччу одного, бросил его как ненужного котенка, а сам исчез в этом городе, не дав ни малейшего указания, где его искать. И Скарамучча готов был возненавидеть его за это, но попросту не смог. Как и не смог отрицать того факта, что все его мысли — лишь крик разорванного сердца, тогда как разум говорил о том, что никто его не бросал. Ведь Кадзуха дал обещание. — Я вернусь к тебе, сколько бы времени ни прошло. Только жди меня.       И Скарамучча ждал и верил, хотя горе съедало его изнутри.       Поначалу наркотики помогали избавиться от чувства одиночества, с которым не с кем было разделить — хотя раньше это делал Кадзуха. Они не могли утолить желание быть нужным кому-нибудь — хотя раньше это делал Кадзуха. Таблетки и шприцы не могли полюбить его — хотя раньше это делал Кадзуха. И любовь свою отдавать было некому — и раньше это был Кадзуха.       А потом Скарамучча признался во всем своей матери. Сделал то, на что не мог решиться долгое время, потому что знал — она будет напугана. И она действительно была. Но страх этот был пощечиной для Скарамуччи, и он наконец понял, к чему пришел. Возможно, к такому же осознанию пришел и Кадзуха, когда решил бросить все и запереться в лечебнице. И сейчас Скарамучча был готов принять то же решение. Скарамучча часто слышал о том, что бывших наркоманов не бывает. И верил этому. Знал, насколько тягуче может быть желание. Но почему-то доктора, которые приходили к нему в палату, внушали ему доверие, а психолог, к которому он ходил несколько раз в неделю — заставила поверить.       Приступы были невероятно болезненными и страшными. Порой Скарамучче казалось, что легче будет просто умереть. Но потом он вспоминал Кадзуху и понимал, что мертв он был все это время и зажил только тогда, когда ангел спустился к нему, чтобы подарить все то, в чем он так нуждался. Но и эта жизнь была лишь подобием, лишь игрой хромого — Скарамучча так и не смог полюбить Кадзуху по-настоящему, без этого опьяненного наваждения, без размытой картинки перед глазами, без туманных мыслей. А теперь был готов. Пожалуй, только мысли об этом позволяли не сойти ему с ума. И психолог, которая действительно верила в него и говорила, что сердце у Скарамуччи — заблудившийся в скалах ветер, который нужно лишь направить, чтобы он нашел свое пристанище.       Скарамучча выходит за порог больницы только спустя три с половиной года — срок, который понадобился ему, чтобы сердце, разъяренный зверь, усмирилось и затихло. Город ощущался странно большим, шумным и безумно ярким после тишины больничных палат и однообразности белых коридоров. Его встретила мать. За это время она осунулась и будто бы постарела, но Скарамучча все еще узнавал в ней прежние заботливые глаза и ласковую улыбку.       В квартире он нашел свой телефон, который решил оставить здесь, прямо на столе в своей спальне, чтобы полностью оторваться от всего того, что могло хоть как-то навредить ему. Телефон полнился сообщениями от его старой компании, которая недоумевала решением Скарамуччи. Тот лишь проигнорировал их и полностью стер диалоги. А еще был Тарталья, который извинялся и молил о встрече, когда Скарамучча вернется. Тарталья сам не употреблял так сильно, а если употреблял, то только слабые наркотики. Остальное он продавал — единственная удачная попытка заработать денег, чтобы помочь своей семье. И сейчас он просил прощения, присылая сообщения едва ли не каждый день, осознавая, что зашел слишком далеко. Скарамучча просто написал ему о своем возвращении, решив, что встретится с Тартальей чуть позже, когда немного привыкнет к нормальной жизни. Прощать ему друга было не за что — это было решение, которое Скарамучча принял самостоятельно и за которое он винит только самого себя.       Следующим было сообщение от Кадзухи. Ровно год назад.       «Я вернулся. Узнал от Тартальи, что ты тоже отправился на лечение. Я рад за тебя и надеюсь, что у тебя все получится. Когда ты вернешься, я буду все еще здесь. Если вдруг что-то поменяется, я дам тебе знать. Но одного я тебя не оставлю. Клянусь. Я буду ждать тебя.»       И Скарамучча просто срывается с места и бежит по выученным наизусть дорогам туда, где его ждали больше всего, к тому, в ком он нуждался больше всего. Ноги несли его так быстро, как только могли, мысли шумели, а сердце тем временем забилось с такой силой, что по всему телу эти удары разливались волнующей негой, сводящей с ума своим ожиданием. Но ждать оставалось немного. Еще чуть-чуть — и все старое закончится окончательно, открыв дверь новому, тому, к чему он так стремился.       И лишь когда его обнимают, когда целуют все его тело в долгожданном жгучем бреду, когда он ощущает родное тепло, он, наконец, понимает, что все действительно хорошо. И прошлое оседает толстым слоем пыли прямо на пороге, оставаясь за захлопнувшейся дверью, а внутри приятно пахло пряностями, на плите свистел чайник, в гостиной красиво цвели орхидеи, высились книжные шкафы и мягко струился солнечный свет — все такое живое, и Скарамучча среди этого словно маленький котенок, которого Кадзуха берет к себе на руки, аккуратно и нежно прижимая к своей груди, давая понять, что он все теперь хорошо. Скарамучча безоговорочно верит.