Тишина

Слава сидела в ванне, сжимая двумя руками свои собственные сырые волосы, которые от влаги закручивались в кудри, прилипадали к ее плечам. Ванна — единственное, что вообще было вокруг, кроме обшарпанной посеревшей на стенах плитки, местами отвалившейся, с коричневыми подтеками, трещинами, грязного пола и окна, в котором догорали сумерки. Слава была бледной — даже серой — и неестественно худой, капли воды, оставшиеся на высыхающих угловатых плечах, спине и острых коленях, почти что светились на коже. Странно, ведь только неделю назад весы показывали отметку в пятьдесят восемь килограммов, и она смеялась от радости. Но сейчас ее плечи дрожали, Слава тихо всхлипывала. Рядом лежала пепельница с тремя окурками от дешевых сигарет, подаренный ее отцом нож с граненой рукоятью, баночка с таблетками и разрывающийся от звонков телефон. Звонил «Лисенок». Глаза Славы, о, ее прекрасные глаза, пропитанные цветом июльской травы с утра пораньше, пускали дрожь по всему телу. В них была усталость, потерянность, терпкая обреченность, жгучая боль. Взгляд не был никуда направлен, словно она смотрела внутрь себя. Не узнать этот взгляд было невозможно. Ее и без того широкие от рождения зрачки были увеличены. — Я тебе хотела последнему набрать, — раздается тихо и хрипло, а губы Славы даже не раскрылись. Она продолжала смотреть себе в душу, не моргая, не шевелясь. И больше ничего не было. Все смотрелось слишком странно. О вообще хоть каком-то движении времени давали знать только противный писк рингтона на телефоне и слишком быстро наступающая темнота за окном. Первые звездочки уже давно должны были засиять на востоке, но не было ничего. Ни звезд, ни облаков, ни луны, ни привычной ночной синевы. Как будто сам мир погружался во мрак. И Слава — вместе с этим миром. Как только вокруг стало так темно, что в ванной было видно лишь часть худого женского тела, подсвеченного экраном визжащего мобильного, где-то за пределами видимости раздалось тихое волочение. Славины плечи вздрогнули. Она медленно повернула голову, в глазах стоял сплошной тихий ужас. Слава вылезла из ванны и — нагая — прижалась к холодной стене, будто пытаясь слиться с ней. А звуки извне стали набирать силу. Тяжелые шаги, стуки массивной обуви о деревянный пол, шипение жареного мяса на сковороде, скрипящее шкрябанье, словно ногтями по стене. Ванная комната стала медленно расплываться, терять свои очертания. Яркий экранчик потух, оставляя настойчивого «Лисенка» так и не дождавшимся ответа. Вид из окна не являл ничего, кроме черного полотна. Ни соседних домов, ни двора, ни деревьев, ни привычной глазу детской площадки, ни-че-го. Пустота. Бездна. Шаги становились громче, пронзительнее, начинали буквально бить по ушам, раздражая до стиснутых зубов и желания заткнуть уши. Без трели, доносящейся из телефона, они угнетали все больше, становились мучительнее, разрывая собой тишину. Поскользнувшись мокрыми ногами, Слава осела, сжалась в комочек как маленький котенок, подтягивая колени к животу, вжимая между ними голову и накрывая ее руками, стараясь при этом еще и заткнуть свои уши. Ее трясло. Звуки оборвались резко, в момент, когда, казалось, что из ушей должна была политься кровь. Слава обхватила себя за худые плечи, начиная сумасшедшее покачиваться, и с ужасом вглядывалась во тьму дверного прохода. Тишина пронзительно звенела, давила, сводила с ума ожиданием чего-то кошмарного и необратимого. Нет звука страшнее тишины. В проходе загорелись они – черные, как и вид за окном, мрачные, как и эта комната, страшные, налитые кровью, безумием и похотью глаза. Яков скользнул вдоль стены тенью. Комната будто уменьшалась в размерах, все больше загоняя Славу в ловушку. Хотя, ей и так некуда было убегать. Окно и дверной проход просто исчезли. Стало душно. — Сладость моя, — прошелестело отовсюду и нигде одновременно. Слащаво-низкий, угрожающий голос Якова поплыл по комнате, обволакивая мутный потолок и стены, эхом отдаваясь в ушах. Слава дрожала, тихо скуля и роняя крупные капли слез на пол. — Я так скучал, сладкая. А ты? Ты скучала по мне? Ну конечно же, скучала. Ты так расстроила меня. — От его издевательских, ядовитых интонаций становилось дурно, хотелось взвыть, да чего угодно хотелось, только бы не слушать этот голос. Слава всхлипнула и тут же зажала себе рот ладонью, хватаясь другой рукой за кафель на стене и крепко зажмуривая глаза. Тень с горящими черными глазами и сковородой в руке вновь поплыла по комнате. Приторный липкий голос становился тише, переходя в шепот, и не замолкал. Славочка. Славочка. Славочка. Славочка. Чем ближе был Яков, тем меньше Слава могла сдерживать всхлипы и скулеж. Он хищно скалился, а она пятилась, но натыкалась спиной лишь на ледяную стену. – Пожалуйста, умоляю, хватит! Не надо, пожалуйста! Яков был все ближе, его силуэт стал приобретать характерные очертания, которые не смогла скрыть даже кромешная темнота. Высокий, широкий в плечах он был больше крошечной Славы в два раза. Черные глаза широко распахнуты, а рот растягивался в сумасшедшей улыбке все сильнее от этих истошных криков, которые не прекращались ни на секунду. Обнажившиеся клыки словно светились. Комната, Слава, Яков, все размывалось, глаза щипало, уши болели. И когда он был так катастрофически близко, что накрыл Славу собой, слизывая с ее щек соленые капельки, та завопила: — Майкл! Майкл, пожалуйста, Майкл! Это просто невозможно слушать, это… — Майк, ну же, проснись! Майкл! Мои глаза распахнулись, но я все равно ничего не мог перед собой разглядеть. Горло саднило, перед глазами была колючая пелена, сердце стучало в висках, в ушах звенело. Я, сам того не осознавая, стал слепо размахивать руками, со шлепком стукаясь о что-то мягкое и теплое, что тут же обхватило меня под подмышки. Несколько долгих секунд пребывания в полуистерике мне потребовалось, чтобы увидеть наконец перед собой лицо Славы. Я даже не сразу заметил, что ее рука гладит мои волосы, страшную тишину разбивает ее нежный шепот мне на ухо, мы сидим, а мои щеки были мокрыми. Реальность вливалась в голову теплым потоком. Наконец полностью поняв, где я, кто я, с кем я, мои закоченевшие руки обхватили Славину талию. Я прижимал ее к себе изо всех сил, боясь, что она может раствориться в воздухе и исчезнуть. Шепот Славы лился в уши, ее руки обволакивали родным теплом, запах любимой женщины щедрыми толчками пробирался в нос, даруя ощущение дома. От облегчения после только что пережитого ужаса меня затошнило. — Родной, это всего лишь сон. Просто кошмар. Сейчас все в порядке, я с тобой. Кошмар. Кошмар, да. Далеко не первый за эти полтора года. Я зарылся носом в черные пушистые волосы, вдыхая запах цветочного шампуня. Слава здесь. Якова нет. Слава жива. Слава в моих руках. Яков в тюрьме. Со Славой все в порядке. Славе ничего не угрожает. Я начал ощущать легкие поцелуи по всему лицу — губы Славы касались моего подбородка, носа, собирали слезы с глаз и щек, ласкали вспотевший лоб. Я еще больше начинал понимать, где я сейчас нахожусь. Затем я почувствовал, как тепло от меня уходит — Слава отстранилась, потянувшись к тумбе со своей стороны нашей кровати. Я тут же прижал ее обратно, стискивая в объятиях еще сильнее, чем до этого, совершенно не обращая внимания на неудобную позу. Чтобы не забыть, что моя черная кошка жива и с ней все в порядке. — Майк, тебе надо попить. — Не надо, — сипло прохрипел я. Горло засаднило сильнее. Видимо, я снова кричал. — Тебе правда нужно попить. — Не отпускай. Пожалуйста. И она не отпустила. Рука не покинула моих волос, гладя и почесывая кожу головы. Заполняющее собой тишину дыхание не переставало щекотать мою щеку. Мягкое и расслабленное выражение лица встретило меня, когда я поднял на Славу глаза. Через несколько мгновений она уже принесла теплое молоко в моей большой кружке, уже точно зная, что я выпью все до дна. Я благодарно принял кружку и старался не пролить питье на себя и постель. Мои руки тряслись и уже почти расплескали молоко, не успел я поднести кружку ко рту. Руки Славы, нежные и чуткие, придерживали мои, успокаивали. Эти кошмары пришли ко мне не так давно и вытеснили собой редкие и смазанные печальные сны о папе. С каждым разом все становилось хуже и хуже, теперь даже ненавистный Яков Оноприенко собственной персоной в них появился. Наверное, если бы еще раз я проснулся после всех этих ужасов и не обнаружил Славу рядом, то окончательно бы сошел с ума. Однако в этот раз она была со мной, а я держал ее обеими руками, словно Яков может возникнуть из темного угла нашей спальни, неосвещаемого ночником, и отобрать ее у меня. Снова. А я, как и в тех снах, не смогу закрыть ее собой от него. — Спасибо, — прошептал я. — За что? — прошелестела Слава в ответ, помогая мне лечь. — За то, что ты оказалась рядом, когда мне это очень нужно. Я вытер тыльной стороной ладони мокрые ресницы, а небольшая Славина ладошка переместилась с волос мне на спину, проводя пальцами продолговатые линии. — Я с тобой, Майки, — сладким медом раздалось в ушах, и уголки моих губ приподнялись в вымученной улыбке. — Подумай о чем-нибудь приятном. — Например? Она ненадолго замолчала, а затем снова зашептала: — Например, о друзьях. О Мише и Камилле, Антоне, Грише, Сонечке с Аней, вспомни школу и как нам всем было хорошо. Горчицу, подсыпанную нашему Горынычу, – Слава тихонько засмеялась, снова вызывая у меня улыбку. Конечно, тут забудешь, как она в столовой хотела подсыпать эту горчицу в чай всеми ненавистному Эдуарду Васильевичу, преподавателю истории, а в итоге ту чашку взял завуч. И смех, и грех. – Можешь вспомнить Латвию и Астрид, как учил меня на ней кататься верхом. Наши семейные посиделки с моими родителями, Леню. Наш отдых в Омске. Голос Славы разносился по моим жилам быстрее наркотика, погружая в негу. Ее прохладные пальцы стали почти невесомо гладить мою щеку, слегка щекоча. Это было так приятно, что по рукам пробежали мурашки. И я прислушался к ней. Мои глаза закрылись, а я постарался вспомнить что-нибудь приятное. Конечно же, у меня в голове тут же возник образ моей любимой Славочки. Иногда мне кажется, что я любил ее всегда, несмотря на несколько девушек, прошедших через мои руки еще до нее в школе, несмотря на пять лет разлуки после потери нити общения, несмотря на обилие кольев, на которые мы с ней натыкались, идя уже вместе и смотря в одну сторону. Я словно был создан и явился в этот мир специально для нее. Чувство любви к ней было посеяно в моем сердце еще до моего рождения, корни которого сейчас проросли так глубоко, оплетая собой все нутро, что не вырвать их так, чтобы не убить меня самого. И все же самым первым толчком стала моя коричневая толстовка, в которой она прятала лицо, обнюхивая прямо у меня на глазах, вытащенная из моего школьного шкафчика под номером 79 в раздевалке. Она утащила ее, убежав вприпрыжку с места преступления, и так и не вернула ее мне никогда. Даже сейчас в ней спит. Это продолжалось на протяжении нескольких недель, практически каждый день, пока я с поличным не поймал ее, не дав выбраться из моих рук. Думаете, она перестала после этого воровать мои вещи? Вот и нет, наоборот заимела наглость украсть у меня еще и ключи от шкафчика. Она задорно улыбалась и подтрунивала меня снова и снова сжимать ее в объятиях, когда бесилась на переменах и прыгала как коза, а я получал нагоняи от преподавателей, ведь был дежурным и должен был следить за дисциплиной даже среди таких взрослых детей. Тогда между нами и промелькнула первая искорка. Эта улыбка и кошачий прищур надежно отпечатались у меня в памяти, и больше я не смог думать ни о ком так, как о ней. Мы провели вместе весь мой десятый и одиннадцатый класс. Она вечно устраивала беспорядок в школе, попадала в переделки, разбивала коленки об асфальт, а я всегда носил под рукой пластырь и перекись, чтобы заклеить огромные ссадины. Мы сбегали в общежития друг к другу и под лаской плюшевого пледа рассказывали друг другу то байки и страшилки, то истории из детства, то рассуждали о Вселенной, искусстве, надежности астрологии как науки, литературе, химии — обо всем, о чем угодно, и нам никогда это не надоедало. Даже мой выпускной мы встретили вместе и последний закат моего детства проводили, держа друг друга за руку. На танцполе моя маленькая Вячеслава бесконечно хохотала и веселилась, краснела, когда я, очарованный, приглашал ее на очередной танец, и громче всех хлопала в ладоши, когда я со своими одноклассниками выпускал в небо прощальные шары. Практически сразу после выпускного она забрала меня к своему дедушке, который оказался пусть и ворчливым, но очень добрым и любящим рассказывать истории из своей интересной жизни, над одними из которых мы хохотали, а над другими — серьезно задумывались. Слава таскала меня в пролески собирать самые настоящие ягоды, босая бегала по мокрой траве и даже спала со мной на сеновале, прижимаясь к моему боку и считая со мной звезды под стрекотание сверчков. И трепетно прижимала меня к себе в самую последнюю ночь перед предстоящей долгой разлукой. Я и предположить не мог, что тогда это был действительно последний раз, когда я ее увижу. Мы резко потеряли нить общения уже перед первой моей сессией. Как это происходит у многих, мы просто не обменялись номерами телефонов, ограничиваясь общением в социальных сетях. А когда я с ужасом увидел, что она вдруг удалила профиль, то оказался полностью от нее отрезан. Тогда-то я и понял, каково это, когда не можешь даже узнать, все ли в порядке с человеком, которого ты так любишь. Я полностью потерял контроль. Я пытался писать ей письма, высылая их на старый адрес, который помнил ещё со школьных времён, пытался найти ее родственников и друзей, но все без толку. Слава словно провалилась под землю. Через полтора года у меня опустились руки. А еще через год я больше не смог вспомнить ее лица. Я потряс головой, отмахиваясь от неприятных воспоминаний. Хоть и потом по иронии судьбы мы вновь увидели друг друга, приятного в большей части моих студенческих лет почти ничего не было. Приятным было сейчас чувствовать тепло моей Вячеславы под боком, слушать ритмичное сердцебиение и ощущать, как спокойно приподнимается ее грудь от глубокого дыхания, родной запах кожи и дорогих гелей для душа, которыми была заставлена вся наша ванная комната, и губы, прижавшиеся к моему лбу. В любом случае, мы снова встретились и с того момента и начались все мои «проблемы». И, как и в самый первый раз, меня завлекли лисья улыбка и кошачий прищур. Я нашел ее даже спустя столько лет, даже искаженную неоновым светом петербургского ночного клуба одной жаркой летней ночью. И больше не отпустил. Даже тогда, когда узнал о всех ее пагубных привычках, когда испытал на себе ее испортившийся характер, обнаружил сломленность и болезни, полученные как раз за время нашей разлуки. Даже, когда мне приходилось кормить ее с ложки и мыть, как маленького беспомощного ребенка, терпеть многократные истерики, сбегать из Омска в Петербург. Она ждала, что я тоже, как и остальные ее мужчины, уйду, но это оказалось не так — я держал ее, когда ей это было нужно и, как в школе, заклеивал своими лейкопластырями ее огромные ссадины. Воспоминания о наших первых месяцах в который раз напоминали, почему именно я ее люблю, почему Слава сейчас рядом со мной. Почему я был готов хоть разодрать себе грудь, чтобы вытянуть свою женщину из этого смертоносного «изгиба», в который она так несправедливо попала. Прислушавшись к себе, я понял, что кошмар полностью отпустил меня. Мысли о Славе, о моих чувствах к ней, когда она лежала у меня под боком, принесли покой в мое сердце. Я чувствовал, как расслабляюсь и обмякаю, разморенный теплом, которым она со мной делилась. — О чем думал? — спросила она, когда я повернул голову, чтобы заглянуть в ее глаза, которые были полны нежности. — О тебе, — шепнул я самое очевидное. — Я все время думаю о тебе, так что это уже мой личный ритуал. Слава смутилась, опустив взгляд и отведя его куда-то в сторону. Я был уверен, что сейчас у нее совсем чуть-чуть покраснел кончик носа. Мои губы коснулись ее переносицы, а Слава резко подняла голову, оставляя на их уголке смазанный поцелуй. Легкие касания вновь были всюду — на щеках, скулах, веках, подбородке, на лбу — заставляли млеть и поджимать пальцы ног. Внутри защемило от нежности, блогоговения, безмерного трепета и любви. Моя рука переместилась на гладкую круглую щечку и ласково стала ее гладить, а затем притянула поближе, так, что наши губы наконец соединились – медленно, чувственно, нежно, тепло, даже голова стала кружиться. Я ненавязчиво перехватывал инициативу, когда Слава пыталась сделать то же самое. Она ласкала мою нижнюю губу, зарываясь пальцами в волосы, и ноготками почесывала кожу головы, пока я сам пытался не забывать хоть иногда делать слабые вздохи. В груди все переворачивалось, а горло сводило спазмом от тягучих и неторопливых ласк. От собственных чувств к этому маленькому человечку мне было физически больно. Мое тело не сможет удержать в себе что-то настолько огромное и не в силах выразить это чем-то вещественным. Это крепче любых уз, очаровательнее всех природных чудес. Мы оба это понимали и ощущали. И это было только между нами двумя. Не было ясно, сколько времени прошло, когда наши губы разъединились. Рядом со Славой такая единица измерения, как время, вообще переставала существовать. Я был не в силах отстраниться от нее еще хотя бы на миллиметр, и она, кажется, тоже. Я был так счастлив. Так тихо и по-настоящему счастлив. – Сладких снов, Лисенок, – прошептала она, и эти слова подействовали на меня как заклинание. Только в этот момент я понял, как же сильно устал. Дрема накрывала меня словно вуалью. Я уснул почти мгновенно. Вокруг стояла тишина. Когда ты с любимым человеком, нет звука прекрасней тишины.