немерено

у сары почему-то не получается вдохнуть. ей семнадцать у неё на плечах целый мир и немного больше. у сары всё как-то странно и по-идиотские неправильно. сара не может дышать. вдох. стены вокруг холодные-холодные — нет отопления, окна — картонка с красивой картинкой. сердце у сары кажется бьётся реже. выдох. плитка не скрипит, сара скользит по ней в туфлях, как на льду зимой, хихикает в кулак, вспоминая, как каталась и падала, как в панике цеплялась за бортики. чидоин хмурится и морщится. воспоминания — режущая боль в груди. кейджи треплет её по волосам, от него пахнет потом, почему-то порохом, сигаретами и болью. сара находит где-то на задворках сознания чужой образ, что так же трепал её по голове, шептал что-то утишительно-ласковое и пах мылом, любовью и сладким печеньем. сара улыбается то ли образу, то ли кейджи. сара совсем запуталась. она держит чужие жизни на руках, перебирает каждую, что-то размышляет, осознаёт и всё в один миг хочется бросить. особенно эти чужие жизни, чтобы разбились, к чёртовой матери, вдребезги, разлетелись в сотни сторон, только не снова к саре. кейджи просит ему доверять, сара просит взаимного доверия. и жизнь шиноги чидоин хочется раскромсать собственными руками после расцарапанной ножом спины. потому что кейджи слишком много хочет, слишком много требует и представляет. потому что сара — подросток, ей семнадцать, у неё нет опыта, сил, желания и денег на будущую психотерапию. ну, и, в конце концов, просто потому что кейджи заслужил. жизнь ранмару хочется сохранить. не бить до осколков, не ломать и не кромсать. жизни и у манекенов уже нет, оттого она больше ценится. оттого ломать её саре почти что тошно. но кагеяма прекрасно справляется сам с тем, чтобы всё своё, и сарино и даже совершенно чужое, уронить, растоптать и попрыгать сверху. у сары нет сил, дыхания, и сердце почему-то не стучит. сара просто заебалась, знаете? её крутит, ведёт в сторону, она падает на колени и смотрит в далёкое никуда, потому что психотерапевта в будущем нет, и будущего нет точно так же. саре семнадцать, а не зрелые двадцать, у неё нет опыта и мало сил. но кейджи ей всё равно улыбается, треплет по волосам, говорит, что она молодец, потом царапает спину ножичком и сваливает всю ответственность. потому что у них как-то всё наоборот — через задницу. кейджи семнадцать, он боится оружия, а саре блядские двадцать восемь и опыт работы в полиции. сара лишь смеётся. от боли, безысходности, страха и от всего сразу вместе. кейджи треплет по волосам, в голове кто-то смутно знакомый делает так же, потому от шиноги чидоин уходит куда-то в голову, потому что кейджи саре ни к чему. саре бы мыло, любовь и сладкое печенье, а не полицейского с порохом, сигаретами и болью. саре бы немного меньше ноши, чем целый мир и чужие жизни. саре бы чуть больше детства. на плитку падают слёзы, сара ступает, и та, впервые, противно скрипит. сара наступает и роняет на пол все-все жизни, оставляя только кейджи, треснутого, склеенного и снова треснутого ранмару, и каких-то два мутных образа из головы. один с мылом, любовью и печеньем, второй — сладкая вата, школьные дни и тёплые ладони. сара наконец вздыхает и царапает чужую спину точно так же ножичком, аккуратно и незаметно. «нет, я не доверяю тебе». теперь целый мир, жизни и доверие, колющие, острое и мешающее вздохнуть у кейджи. теперь сердце у сары бьётся-бьётся и почти горит.