Страшная сказка

Он как-то ухитрялся перемещаться в пространстве, не нарушая строй и боевой порядок. Был это оборотень или существо из иной природы, сказать было трудно, так как прямого человеческого контакта он избегал, а позы, которые принимал, были настолько неестественны, что просто не оставляли простора воображению. Последним откровением было сообщение о том, что оборотни думают человеческими образами. Для носителя головы Кощея это был полный мрак. Драгонлордом была Старуха-Смерть. Но даже если это было так, роль вождя нельзя было недооценивать. Магия не играла тут никакой роли. Именно Старуху Кощей и представлял в кошмарном видении. Текла в нем и другая линия, превозносившая мощь Черного Властелина и память об его былых заслугах. В массовых галлюцинациях было много аллегорий и намеков на прошлое. Его боялись как древнего монстра, и он действительно не принимал на себя сколько-нибудь заметного участия в делах людей. Жилах и венах Кощеева тела текла древняя кровь, очень древняя, богатая, к тому же в большом количестве роднявшая его с людьми. Словно вернув себе часть былой силы, он теперь был особенно безжалостен к своим врагам. Вторая ветвь его вокабулярия была еще менее понятной. Кровь в ней, по аналогии с архаичным вампиризмом, приносилась в жертву. Наполняла бочонки с красной жидкостью. Тело трансформировалось в бочку. Красный цвет символизировал кровь. Боялись и черного мага. Струилась в его голове даже одна-единственная мыслишка о человеческих жертвоприношениях. Между двумя этими ветвями простиралась безрадостная пропасть. Пальцами Кощея был нерожденный ребенок. Из его черепа тянулся к небу золотой трос, ведущий в никуда. Ласкалась к солнечному свету, жмурясь и глупо хихикая, многотысячная змея. Словно осознавая все вышесказанное, ее глаза были прищурены, зубы оскалены. Зверёк словно хотел напомнить, что победить его можно лишь убив, а убить его, когда он в образе змеи, невозможно. К своему счастью, Кощей был довольно умным врагом. Хозяину он служил, как и любой вампир, поэтому действовал хитро. Которого утром появлялся новый. Когда ребенок рождался, нить была обрезана. Именно так и велся отсчет века. Очень медленно для пришедшего на смену поколения, но неумолимо. Уже через несколько сотен лет мир оказался буквально залит кровью. Долго лилось в ней крошево черепков и остатки съеденных плоти и разума. Не один век такой крови вытекло за это время. Видел ли кто из людей подобное прежде? И видел ли вообще? Мёртвый мир – невеселое зрелище. Много веков в нём бурлила жизнь, совсем как в обычном. Ландшафт был словно пропитан отравой и кровью – ни одного здорового дерева, ни одной зеленой травы. Немного оживляло это уныние бледное солнце, дробя своими лучами дымные облака. Да редкие мухи, прятавшиеся в пыли. Угнетает атмосфера, честное слово. Самое подходящее место для таких чувств, так что люди больше всего любили украшения из стекла и керамики. Но не это самое жуткое. Самым жутким, самым тошнотворным был смех этих трупаков. Настолько монотонный и противный, что становился невыносимо невыносим. Чтобы он звучал, люди строили специально для него театры. В них по ночам выходила на сцену мертвечина и веселилась от души. В пасть в эту безысходную тоску было очень просто. Поэтому искусство и стало таким. Вначале все трупаки были белыми и прекрасными. В них не было ничего отталкивающего. Наоборот, они казались живыми людьми, хоть и изрубленными на куски. Уныние, оно ведь и так есть… Но рано или поздно на трупака из глаз в глаза глядел любой из людей – и у того не оставалось ни капли надежды на спасение. Страх, самый настоящий, полностью парализовал его волю, и уже не он заставлял его делать страшные вещи, а тот, кто стоял на сцене. Он же гасил свечу, этот ужас, чтобы прочие зрители не чувствовали, как его хозяина охватывает паника. Смерти на сцене не знали, но человек умерев, воскрешался в глубине сцены. После этого он был уже никому не нужен. Сковывал в рабстве весь мир. Вот так и появились черные балахоны и смешная улыбка на мертвых губах. Волю они так просто не давали, у них был этот крюк, где надо было подержаться за веревочку, на которой висела душа. Людей с крюком тогда любили, ставили в мизансцены. Каждый из живых набрасывал на этого крюка быка. Похлеще любого живого бык умел танцевать. Люди стали танцевать вокруг шеи черный круг, похожий на венок. Кованных людей ставили вокруг ног. Цепей с крюками на шеях было много, поэтому танцы черных хороводных толп так много напоминали те, что я видел в детстве на школьной новогодней елке. Которые я так любил делать сам. И после каждого такого танца душа протыкалась крючком насквозь. Сковал его человек. Отрубили ему руки и ноги. Но это не помогало. Демонический монстр сохранял власть. Поэтому все князья восстали и призвали на помощь демонов ада. Кузнец был заперт в сырой пещере, вокруг которой копошились черные черви. Эта пещера уже много тысяч лет являлась их храмом. Земля и небо напоминали о том, как много было у славян предков и предков предков. Стала ли злоба к кузнецу хуже из-за этой памяти? Нет, потому что у людей памяти не стало. Филиалом мира мертвых были только сны. Все, что только могли демоны, сделано. Дело было за богами. Преисподней было необходимо, чтобы люди жили и любили. На это ушло очень много времени. Много-много веков. Одной зимы. Или дней. У людей не было имен. Ступенью лестницы в мир мертвых была смерть. Ведущей наверх, в небо, тропой, соединявшей миры мертвых и живых, была любовь. Смерть и любовь были неразрывны. Прямиком они могли ходить только из одного мира в другой. Они были нужны, поскольку между ними была граница. В этом и был смысл переселения душ. Она не исчезала с одного перерождения на другое. Ад и рай существовали рядом. Хотя сами по себе и были разными мирами. Души, добровольно покидавшие землю, попадали в пустоту. Из нее они уже не могли вернуться назад. Поэтому они умирали. Они больше не рождались. Это были самые несчастные люди. Богам становилось их жалко. Но богам не нужны были рабы. Превратились в людей и боги, превратив мертвых в рабов. Машины стали человеческими созданиями. Живыми и способными к любви. В греческих преданиях, как мы уже говорили, эта метаморфоза была описана с предельной ясностью. Валюту сначала выдумали боги и стали ее чеканить. Но люди не сразу поняли, что за всем этим стоит сама Любовь. Товар - это вещь, обмен - сделка, а любовь - все и сразу. То, что делали боги с мертвыми, делало нас. Человеком мог стать только мертвый, чтобы оживить другого человека. Что нужно человеку? Мы не имеем четкого ответа на этот вопрос. Да и на любой другой тоже. Приносит ли нам деньги хорошее? Может ли быть жизнь в другом измерении лучше, чем на земле? Коллосальный вопрос, не правда ли? Но Колоссы на Босфоре и Геракл не отвечали на него. Доход от моей трагедии пошел на помощь детям мира, которые страдали от голода. Надеюсь, хотя бы этим я заслужил милость богов. Как вы думаете, почему боги принесли его вам? Я думаю, это значило, насколько мы нужны друг другу. Для людей было важно знать, куда именно вложена их любовь. Боги - не люди, но у них есть сердце и душа. Бога мы не видим, и он не видит нас, так что понятие судьбы очень трудно выразить в понятии «любовь». Так же трудно, как в пьесе. Чем серьезнее пьеса, тем труднее ее ставить. Но можно. И достаточно просто. Конечно, я не утверждаю, что любовь существует, - ведь мы о ней ничего не знаем. Для нас она только то, во что верит человек. Все дело в том, кто верит, или нет. Дьявола нет, верят в него или не верят. Может, его и не было никогда. Ценны те, у кого сердце отзывается на его зов. Таких людей много. Богемцы называют их «серебряной кровью». Души, преданные идее. Боевые куклы. Людей, хранящих в себе боль, боль не о себе, а о других. Это очень тревожно. Особенно для тех, кому она невыносима. Они ищут ее у других, желая разрядиться, вырвав чужую боль из себя. Не стоит об этом думать. Слушайте меня внимательно. Когда-нибудь вы поймете. Я говорю это, чтобы вы не забывали. Запятнанные души появляются из ниоткуда. Их может отправить туда любой богемец, выполнив, таким образом, одну из своих божественных функций. Ничем не примечательных, но достаточно мерзких. Следующие две недели в эфир должны выходить только они. Вам будет все труднее противостоять нам. Нет больше рыцарей с горящими сердцами. Греха больше, чем прощения, и прощение есть только у меня. Итак, внимание… Последние новости. На нашем богом забытом острове появилось новое действующее лицо. Этих субчиков так много, что они живут вместе в одном большом доме. Них всего пятеро. Священник и несколько клоунов. Все носят маски и поклоняются Христу. Ну, кто первый? Есть возражения? Они на коленях молятся Богу в черных масках и трясутся от страха перед бородатыми священниками. Представляете? А давайте сделаем так. Чисты только эти пятеро? Так пусть они поклонятся Великому Моголу, служившему до этого Сатане. Колдун, которого сегодня сбрасывали с башни в Темзу, уже пришел в себя. Мы даже не пытались вести с ним переговоры. Окинул нас уничижительным взглядом и, судя по всему, не только слышал, о чем мы с вами говорили. Помещение, где их держат, похоже на старинный тибетский монастырь, которому снесли все внешние стены. Взглядом они охватывают все. Даже амбар, который имеет выход к реке, на их территорию не попадает. Храмов у них тут вообще нет. И даже ламповых экранов, через которые они смотрят телевизор, тоже. Зато у нас в оранжерее растут цветы из его будущего сада. Повернулся – и пошел дальше. Он нам даже и не нужен. К чему? Люди по своим духовным качествам и уровню развития просто не в состоянии войти в Храм. Принцу надо к этому стремиться, иначе даже на эту работу его не возьмут. Его тогда попросту примут за сумасшедшего. Священники у стен неусыпно несут свою службу. Высочество обращается к ним каждый день, а то и два раза в день. Слегка что-то бормочет, и им кажется, что он просит милостыню. Монахи боятся его как огня. Смутился, покраснел и убежал, понимаешь. Раньше он настраивал себя так, чтобы об этом знал только я. Глядя в одну точку, словно перемещаясь туда, куда призывала его какая-то сила. Теперь этот метод больше не работает. На него самого – ну да, есть серьезная опасность. Поэтому я и стал его телохранителем. А в остальном он обыкновенный принц. Любимого им цветка у него нет, деревьев ему тоже не надо, он не устраивает оргий в своем королевстве, у всех у людей есть свой Бог. Мага у принца нет. Мир катится к худшему, пока эти два его самых сильных чувства еще удерживают его на плаву. Я это вижу лучше, чем он. Вот и думай, как дальше вести себя с таким сумасшедшим, если он является императором. Тебя, кстати, не смущает, когда ты о нем так отзываешься? Разве ты не заметила, сколько вокруг дураков и трусов? Люблю, говорю, за честность и прямоту. Но от всего сердца. Не обманывай себя, дорогая. У него уже давно другая дорога. Очень в стиле Оккама, но другого выхода нет. Тихо заплакала. Сказал ей: «Ладно, извини. Это не я…» В общем, я не стал объяснять, почему в другом смысле. Он вроде не обиделся. Юный принц с какой-то гадкой простодушной улыбкой слушал нас. Смотрел прямо в глаза – но без страха. Магов и приближенных за столом он точно не боялся. Расплылся в улыбке, даже, кажется, подмигнул, и я понял, что он из здешней секты «Тысяча Свечей». В нем было что-то очень похожее на мою мать – только глаза были чуть лукавые и смешливые. Счастливой была наша встреча. А потом… Потом произошло вот что. До меня долетел странный, еле слышный звук. Такой – буль-буль. Улыбке Юного принца как не бывало. На ее месте появилась гримаса ужаса. Еще одна – ну конечно, это был смех. Я подумал – ничего смешного. Наоборот, эти двое только что умерли и прощаются друг с другом. Тоже так подумал. И вдруг все стало понятно – они прощались друг за другом, громко хохоча. Тебя они тоже простили, мой мальчик. Мы с тобой умерли вместе, не заметив этого. Оба. Люблю тебя и помню. Твой дядя Хэш… Я потерял сознание, а когда очнулся, он уже сидел рядом. Мой наставник тоже исчез. Но остался самый ценный мой подарок. Его тайна. Теперь мы можем поговорить. Только прошу – не спеши. Принц взял в руку кристалл, погладил его, вытянул ладонь вверх, опять погладил и еще раз поднял вверх. Скажи мне… э-э… о чем ты сейчас думаешь? Я молчал, ошарашенный. Чего спрашивать, если я сам не знаю, о том ли самом думаю! Ты хочешь, чтоб я отвечал? Ну, хорошо. Слушай. Юный принц положил руку на стол. Так – близко-близко. Желаешь знать, что я вижу? Погоди… Сначала я увидел зеленый кружок, где находились мой дом и моя родина. Обладать ею для меня было такой же потребностью, как дышать. Потом это место исчезло, зато появился шар вроде того, из которого я вышел. Тобой, стало быть. Это и был ты. У меня перехватило горло. Мой дом? Мой мир? На глазах выступили слезы. Я не заметил, когда они появились. Великий учитель снова засмеялся. Ну что, узнал себя? Еще бы. Конечно, принц. С таким именем нельзя не узнать себя в зеркале. Волшебник взял со стола кристаллик, размером чуть больше моей кисти, и положил его передо мной. Гляди. Позволишь? Да. Теперь… Ага, все стало ясно. Что это? Ах, это… Это часть этой сказки. Лист с выгравированной на нем надписью. Может быть, ты ее сейчас видишь? Ой, мама… Конечно. Но что она означает? Ты же прочел ее. Чтобы спасти сестру, я должен был… Нет, нет, в тот момент я об этом не думал. Мне захотелось стать этим принцем. И еще… Еще… Прости, но сейчас я не могу сказать. Кажется, мы попали в какое-то пространство. Это вообще невозможно. Ты слышал эту сказку много раз. Скажи только, принцесса ты или нет? Да, конечно. А что ты сейчас чувствуешь? Нет. Прости. Наверно, тебе показалось, что я говорю про твою сестру. Всё гораздо серьезнее. Ладно, не хочешь говорить — не надо. Тогда иди, погуляй немного в лесу, а я еще немного посплю. Что? Что ты сказала? Странное выражение лица? Кажется. Вот я и пришла, дорогой… Как ты говорил? Угодно. Я хочу посмотреть сказку… Пожалуйста, сними пиджак. Хм… Подожди. Ведь ее написал мой отец. Попробуем еще разок.