Lipsius

Наги ведёт кончиком пальца по его нижней губе почти с научным интересом. Его взгляд стальной цепью прикован в изгибу рта Рео, к ветреной шершавости кожи, к тому, что делает Рео собой. Наги может узнать губы Рео своими губами, может почувствовать его за километр. И почему все считают Рео преданной псиной, когда на самом деле Наги — жертва его обаяния? Рео закидывает руки ему на плечи, хохочет, запрокинув голову, Рео улыбаетсяулыбаетсяулыбается, Рео псих, Рео раздражает, господи, откуда он вообще взялся, Рео улыбается снова. Наги отводит взгляд, пропускает его трёп мимо ушей, глядит на слившиеся в симбиоз тени. Реальность издевательски машет рукой перед его лицом. Ах, нет, рукой Рео. — Приём? Ты слушаешь? Наги слушает, Наги ни на йоту не. Наги здесь, не здесь, слева, справа. Наги везде одновременно, он — квинтэссенция всего сущего, отрывистый стаккато биения человеческих сердец. «Эй, ну же, прояви больше инициативы, ты ведь и так привык во всём выступать первым. Пораскинь мозгами, стань Проционом моего Сириуса, прошу, прошу». — О чём задумался? — Рео поджимает губы, плечом подбадривающе трётся, и весь движется яркой размытой кляксой, сплошным спектром, и системы Наги давят на тормоз. Он моргает, глядит в одно только «впереди» и отчаянно не краснеет. Исаги многое мог бы сказать ему, да? Исаги всегда знает, что сказать. Исаги говорит — он ведь посредственный донельзя, иначе и не пробиться с такими средними характеристиками. Иначе говоря, Наги его не поймёт никогда — расклад неравный. — Всё нормально, — выдавливает он. Рео хмурится, на его лбу образуется глубокая складка, одна из тех, которые в старости наиболее выделяются на фоне остального. Наги думает, что если бы в реальном мире всё было так просто и логично, как в видеоиграх, второе пришествие наступило раньше назначенного. И какая разница, что они буддисты? Он-то этим вообще не обеспокоен. Рео фыркает, Рео закатывает глаза, Рео весь из себя раздражающий, но такой родной, что хоть нитками пришей — зато никуда не денется, не бросит, не оставит одного. Одного. Наги ведь уже так отвык от всепоглощающего одиночества, от такого, о котором без дрожи и не подумать. Его прошлый мир — вакуум, в котором бы не зажглась ни одна свеча. Беспросветная тьма вселенских чёрных дыр. Рео светится ярче сверхновых. Кто-то с силой стучит по клавишам пианино, и он отвисает, выдыхая. Лёгкие губкой сжимаются внутри, и его тошнит. Кому нужны эти чувства? Биологический мусор, естественный наркотик. Убожество. Рео смотрит на него с проницательностью пророка, с проницательностью бога, безо всякой проницательности. Наги сглатывает, и тот подаётся вперёд и лижет его щеку без предупреждения. Липкая полоса остаётся за его прикосновением, и Наги испуганно отшатывается. — Что?.. — Подумал, это вернёт тебя на землю. Порядок? Наги рукавом трёт щеку до покраснения, трёт, и трёт, и трёт. Хочется сходить в душ и намылить даже то, чего физически невозможно коснуться. Ему это так нравится, что примитивный страх охватывает его душу. «Да, сильвупле, ещё разок. Оближи моё лицо, мою сущность, мою душу. Сделай меня своим». Наги сдавленно кивает, глядит себе под ноги и дрожит сильнее розы в ливень. С мерзким покалыванием по его щекам расползается румянец. А выражение лица остаётся таким же невозмутимым. Господи, иногда он отдал бы и тысячу дюжин жизней за то, чтобы овладеть своей мимикой. Что ему делать? Что ему делать? Полнолуние завтра, полнолуние вчера, полнолуние всегда, а он всё ещё не знает, что делать. — Ты в порядке? — голос Рео кажется более встревоженным, чем мгновение назад. — Извини, это было спонтанно. Должно быть, тебе неприятно. Чёрт. Наги жмурится, мысли хаотично бросаются друг на друга в его голове — бойня кровавее Второй мировой. Не выжил никто. Где-то пахнет скошенной травой, стрелка на наручных часах Рео неумолимо падает вперёд, и Наги подходит к нему, кладёт ладонь на шею и выдыхает напряжение прямо в губы. Они называют это поцелуем, он воображает из этого метафорическое искусственное дыхание с посылом. Якобы, «я тебя коснусь, и ты сразу поймёшь всё, что я хочу сказать, всегда же понимаешь». Рео застывает мраморной статуей всего на миг. Не успевает Бетельгейзе переплыть с востока на запад, когда пальцы Рео запутываются в его волосах, и их тела двигаются в резонансе. Наги бездумно толкается ближе, открывает рот шире, и весь он словно отожествление этого «-е». Рео напирает скалой, маяком, что-ты-чёрт-возьми-но-плевать, и кажется, совсем не хочет останавливаться. Наги отвлекается, Наги косится в сторону, Наги уже не так интересно, как было минуту назад. Как если бы его сознанию нужна была только галочка, а затем оно отправилось в свободное плавание. Наги хочет уйти, хочет, чтобы ногти Рео перестали выдирать ему скальп, чтобы его зубы перестали кусать его язык. Принцесса Пич, Пакмэн, Соник, Лара Крофт, — вот, кто его интересует. Иногда пятнистый мячик и обитые сеткой ворота, но точно уж не Рео. Рео лишний. Рео лишнийлишнийлишний. Но Рео его не бросит, да? Если это то, что нужно делать, чтобы Рео остался с ним, тогда пускай. Он вытерпит давление ногтей и острые зубы, он вытерпит пустую болтовню и обжигающие мечты. Рео отступает. Он растрёпанный и улыбается шире, чем когда-либо. На поствоенном кладбище мыслей Наги из серой земли появляется рука.