разрушение/разрешение

Среди розового шума он слышит очертания галактик, медленные трепетания звезд в пустоте. Его запястья бликуют светло-сиреневым в утренней мягкой дымке, девичье тонкое лицо сияет чистотой Аве Марии — непорочной и ангельски милой белому свету, херувимы думают, что это поэтично. Лишь Странник может блестеть лазурью в аккурате бликов, его девичье тонкое лицо едва крошится по щекам и идет милыми трещинами незаметно, неглубоко. Каэдэхара почти уверен, что через световые года милое девичье тонкое личико мальчика сгорит до тла и потухнет в томном пепле. Скарамучча топит медленный, едва разлепляемый шепот в чужой шее, приторное «мадам» тихо шелестит злым клеймом на грани множественных вселенных, когда Кадзуха устало толкает стенку своим бренным горем. Листья шелестят громким шепотом слишком быстро в сентябре, когда деревья предаются Смерти и незаметно коротают тяжелый срок бедной жизни с легкостью в своем тонком поломанном теле. Странник светло-сиреневыми запястьями цепляется за голубь софитов и блестит алой улыбкой Дьявола, прозрачными клыками обнажая дурь бледного лица своего. Девичьи тонкие щеки расцветают розами и стираются в порох в темном углу, где морская вода больно дерет горло. Каэдэхара видит чистилище, бледное, бедное, больное, белое чистилище в личике мальчика, на коленях пред чистой Аве Марией всхлипывающего обрывками Богородичного тропаря, мученик жмется к стене, к геометрически ровной прямолинейной стене, и горько стенает, пока его девичьи тонкое личико точат хрустальные слезы. Горчат на кончике языка острые фразы, как катана, но не сказать ни слова. Кадзуха силится остановить милое разрушение, но кузнечик сам перечеркивает поле с крестиками-ноликами в пользу Смерти добровольно, кладет свое девичьи тонкое лицо под металл гильотины на Голгофе. Кузнечик сам на Масленицу обтягивает себя тонкими нитями, кузнечик сам истерически просит поджечь его, кузнечик сам катится слезами и пылью по площади и смеется-смеется-смеется больно и горько, надрывая хрупкое горло до злых хрипов. Кадзуха боится подойти к яркому пламени, оно отталкивает, пугает до безумия, до дрожи в сердце, но кто иначе остановит безумца от встречи с молнией? Аве Мария злорадствует над победой Смерти, кузнечик тонет в больном азарте, херувимы думают, что это поэтично. В розовом шуме очертания галактик и медленных звезд водоворотом размываются, отдельные штрихи коротко мажут по сухим алым губам в отчаянии Христа пред распятьем. Его запястья пылью оседают на беленых стенах тьмы, геометрически ровно поскрипывая-постанывая в истерическом бреду. Девичье тонкое лицо дробится трещинами межгалактик, лунная пыль осыпается с бледных, бедных щек ураганами, морская рябь катится по трепещущим горячим ресницам. Пепел эфемерно разъедает геометрию тьмы по углам. Каэдэхара нестерпимо хочет обнять бледное, бедное, больное, белое чистилище и погладить милое разрушение девичьи тонкого личика, но понимает, что в руках спички.