Звёздочка

      — Я.. я не хочу получать удовольствие как женщина.       Скарамучча смотрит снизу вверх, водит расфокусированным взглядом по чужому лицу, стараясь высмотреть знакомые рыжие веснушки сквозь пелену дурманящего возбуждения. Внизу ноет так сладко, но он лишь сильнее сводит ноги, внезапно стыдясь своей же наготы. Это неправильно. Неправильно чувствовать так и там. Неправильно сейчас врать самому себе, что он не хочет, когда от каждого прикосновения мурашки по телу, а по венам кровь бежит быстрее, заставляя сердце клокотать где-то в горле.       Прохладные пальцы Тартальи, ещё недавно ласкающие оголённые бёдра, останавливаются, а потом тянутся выше, к лицу. Скользят подушечками по скуле, обводят линию челюсти, замирая на подбородке. Он большим пальцем проходится по нижней губе, не надавливает — Скарамучча сам поддаётся навстречу ласкам — целует нежно с тихим «расслабься» на грани шёпота. И уже нет уверенности, не послышалось ли. Но тело само льнёт к чужому, а руки обхватывают за шею, спускаются по плечам к спине и снова обратно: им будто так и не находится места. И лицо заливает чувственный румянец, а внизу становится позорно влажно.       — Но ведь это не делает тебя женщиной. Для меня ты самый чудесный в мире парень, — Тарталья даже не отстраняется — так и говорит, задевая губы напротив, что так мелко дрожат от страха перед неизвестным.       Лёгкий кивок, и всё отходит на второй план. Есть только они, здесь и сейчас, теплящееся безоговорочное доверие и щемящая нежность в груди. В моменте хочется раствориться, потеряться и забыть обо всём, что осталось за стенами уютной тёплой комнаты.       — Я буду очень осторожен. Но обещай сказать, если почувствуешь себя странно.       И Скарамучча верит ему, пока Тарталья съезжает ниже, ведя мокрую дорожку поцелуев по вздымающейся от сбитого дыхания груди, целует шрамы, от чего Скарамучча вздрагивает, плоскому животу, выцеловывает одному ему известные узоры и щекоча разгорячённым дыханием, устраивается между чужих ног, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра. Вбирает в рот нежную кожу, посасывая. А потом отстраняется, так и не решаясь укусить, поднимает взгляд, читая в чужих глазах разрешение. И выдыхает, чтобы потом уткнуться носом в лобок, на пробу кончиком языка касаясь горошины клитора, обводит по кругу, нарочно задевая и чувствуя, как инстинктивно дёргается такое отзывчивое тело в руках. Что-то похожее на «дальше» вылетает тихим полузадушенным скулежом, вызывая на лице улыбку и заставляя пройтись языком по почти невинно сомкнутым половым губам, раздвигая их в стороны, беспрепятственно проскальзывая языком внутрь, прижимаясь лицом вплотную к паху. И мир будто замирает, а Тарталья тонет в нём: в осознании всей пошлости происходящего; в сводящим с ума запахе; в едва слышным влажных чавканьях, когда он начинает двигать языком, вылизывая как самое желанное блюдо, стараясь втиснуться, проникнуть как можно глубже, найти то самое, что доставит больше всего удовольствия.       Скарамучча сам подмахивает бёдрами, толкаясь навстречу, срываясь в рваные стоны и закрываясь ладонью, шепчет горячо и отчаянно, повторяя без конца «пожалуйста», в то время как мелко начинают дрожать ноги. Рука свободная ложится на рыжую макушку, путается пальцами в волосах, сжимая и направляя, подстраивая их под один ритм. Вверх-вниз, вверх-вниз — монотонные мазки языка, так усердно надавливающего на верхнюю сторону влагалища, вызывающие непрерывное постанывание. И Скарамучча уже не сдерживает себя, плавится в ощущениях, выстанывая чужое имя вперемешку с мольбами не останавливаться. Только не сейчас, когда он так близок.       А потом есть только дрожащее тело и затуманившиеся мысли, чувства, пронзённые насквозь резкой вспышкой удовольствия и наслаждения с застывшим на губах вскриком. Волна наслаждения прокатывается по вмиг ослабевшему телу, развалившегося на постели. И вместе с негой приходит нежное тепло, когда Тарталья, вытирая рот тыльной стороной ладони и улыбаясь по-сытокошачьи, подползает, обхватывая всеми конечностями, будто пряча от всего мира в своих руках.       — Мы так полежим немного, и я всё уберу потом.       В ответ Скарамучча снова кивает, прижимаясь к груди и закрывая глаза под стук родного сердца. И только рядом с ним всё хорошо и неважно.