Зверь в Лесу

В одном далеком мире, что находится в одном из множеств измерений, стоял тёмный туманный Лес. Ветви его старых деревьев сплетались друг с другом, образуя непроходимые преграды, а колючий кустарник, усеянный ядовитыми цветами, надёжно перекрывал все подступы к опушке. Лес хранил свои тайны, мрачно шумя кронами под порывами ветра. Жители окрестной деревни никогда не ходили в Лес, и боялись даже смотреть в его сторону. По преданиям, он был проклят, и человек, рисковавший войти под сень темных ветвей, пропал бы без вести, растерзанный страшными тварями, жившими в чаще, и кости его навсегда остались бы гнить в полутьме. Даже вечно любопытные дети боялись Леса, как огня, и немудрено - в непогоду в его тёмных глубинах мерцали призрачные огни и доносились странные звуки, напоминавшие одновременно плач младенца, хохот шакала и рычание росомахи. И стар, и млад в такие моменты затыкали уши и шептали себе под нос молитвы, прося богов уберечь их от вековечного зла. А за окнами бушевал ураган и ливень бичевал землю своими упругими струями, но даже грохот грозы не мог полностью заглушить звуки того, что обитало в Лесу. В Лесу жил Зверь. Он бесшумно скользил в тени на своих сильных лапах, и его добыча даже не успевала осознать свою смерть, когда попадала на острые клыки. Длинное, похожее на змеиное, тело совершало молниеносный бросок, и пасть наполнялась тёплой кровью. Несколько мгновений - и лишь несколько рубиновых капель на палой листве свидетельствовали о случившемся, а сам Зверь бесшумно растворялся в лесном мраке. Временами он любил пробираться на опушку леса, и оттуда, надёжно скрытый колючими ветвями, наблюдать за деревней. Зверь смотрел на резвящихся детей, на девушек, которые весело смеялись, идя к колодцу с коромыслами на плечах, на уверенно шагающего по ниве хлебороба, из горсти которого золотым дождём сыпалось в парящую землю зерно. Он смотрел на дым, подымающийся из печи, вдыхал запах готовящихся в домах блюд, и слышал, как матери зовут обедать своих расшалившихся чад. В эти моменты Зверь испытывал странное щемящее чувство где-то за грудиной - там, где скрытое пластинами костяной брони, гулко стучало сердце. Из челюстей Зверя вырывалось слабое поскуливание - там попискивают щенки, только появившиеся на свет. И если бы Зверь мог говорить, он бы сказал, что ему было чертовски одиноко и тоскливо, ведь он был совершенно один на целом свете - а там, всего в нескольких прыжках, кипела жизнь, где были тепло, любовь и чьи-то заботливые руки. Когда с востока приходила гроза, это щемящее чувство становилось совсем уж невыносимым, и тогда, сидя на опушке, Зверь запрокидывал голову в безнадёжно-серое небо, и издавал протяжный не то вой, не то рёв. Это его слышали местные жители каждый раз, и это от него они в ужасе затыкали уши и плотно занавешивали окна. А Зверь выл и выл в равнодушные небеса, и от этого протяжного полувоя-полурёва ему становилось немного легче. И только когда на горизонте затихали последние раскаты грома, Зверь уползал в своё логово в вековечной чаще. Одним солнечным днём, когда он, по своему обыкновению лежал под густыми еловыми ветвями, положив голову на лапы и наблюдая тускло фосфоресцирующими глазами за резвящимися детьми, Зверь увидел, как от детской компании отошла маленькая девочка и смело направилась прямо к запретному лесу. Девчушка была совсем маленькой - по человеческим меркам ей было года четыре. Её светлые глазенки с любопытством взирали на мир вокруг, а по-детски пухлые ножки деловито топали по песку. Зверь насторожился - впервые к его лесу так близко приближался человек. Иглистая шерсть на загривке встала дыбом, хвост, увенчанный ядовитым шипом, нервно задергался, губы сами попозли вверх, обнажая ряды кинжально-острых зубов. А девочка, оставаясь никем не замеченной, упрямо шла вперёд. Вот уже от первых деревьев её отделяло всего несколько шагов - и тут она заметила Зверя, который сжался в комок, готовый как к бегству, так и к нападению. - Собачка! - восторженно воскликнула малышка и протянула к нему руку. - Хорошая собачка! Зверь попятился. В детском голосе не было ни страха, ни злости - только искренняя радость. И пахла она чистотой, любовью и домом. Пленённый этими запахами, которые так манили его, Зверь осторожно сделал шаг вперёд, навстречу девочке. А она продолжала тянуть к нему ручонки и лопотать что-то про хорошую собачку. Когда детская рука коснулась загривка, Зверь вдруг заскулил - громко, протяжно, как потерявшийся пёс, который возвращается домой на брюхе, в надежде, что хозяин не станет его бить. Рука была такой тёплой, её касание было таким приятным, что он не мог сдерживаться. Тускло светящиеся глаза закрылись - Зверь блаженствовал, переживая новые, незнакомые ранее ощущения. Он чувствовал, как шумит кровь под кожей девочки, как бьётся в её груди сердце, и хотя все инстинкты разом сигнализировали, что перед ним добыча, мясо, он не мог перестать просто лежать и ощущать тепло от близости кого-то, кто впервые отнёсся к нему с любовью. - Злата!!! - воздух разорвал истошный женский вскрик. - Беги!!! Зверь вскочил на лапы, тут же оскалившись и ощетинив шерсть. По направлению к лесу уже мчалась толпа людей - с вилами и косами, они становились всё ближе и ближе к Зверю и девочке. Та, испуганная, непонимающе смотрела на них, всё ещё держа руку на загривке лесного чудовища. И тогда, движимый своими кровожадными инстинктами и страхом, Зверь сбросил с себя детскую руку. Девочка пронзительно закричала, когда острые зубы вонзились в её запястье, ломая тонкие косточки - а затем Зверь, словно опомнившись, отпустил её руку и с окровавленной мордой скрылся в гуще леса. Далеко позади он ещё долго слышал яростные и напуганные людские крики, и надрывный детский плач. В ту ночь над лесом разразилась особенно сильная гроза. Порывы ветра крушили огромные деревья, как спички, молнии сверкали так часто, что было светло, как днём - и над лесом и деревней особенно громко звучал тоскливо-зловещий полувой-полурёв. Напуганные крестьяне, собравшись вместе, шёпотом обсуждали, как им быть дальше. Кто-то говорил, что лес надо спалить целиком, другой ему возражал - мол, огонь перекинется на только взошедшие посевы, третий, особенно бесстрашный, предлагал организовать облаву на Зверя, договорившись с людьми из соседней деревни. Люди долго спорили и пререкались - но все голоса разом смолкли, когда в ответ уже знакомому вою из чащи леса прозвучал ещё один вой. Услыхав неожиданный ответ, Зверь встрепенулся. Чувство смутного узнавания постучалось в его тёмную душу, но он всё ещё был настороже. Тем временем вой повторился уже ближе, и Зверь завыл в ответ, даже не подозревая о том, что от этой переклички в деревне началась форменная паника. Что-то приближалось из дальнего конца леса, и запах этого нового, неизвестного прежде, существа заставил Зверя затрепетать в ожидании. Вскоре напротив него стоял кто-то, так похожий на него - такое же длинное, похожее на змеиное, тело, крепкие ноги и хвост с ядовитым жалом на конце. Только похожая на иглы шерсть у нового гостя - вернее, гостьи - отливала красным и чёрным цветами. Какое-то время, застыв на месте, две пары светящихся красным светом глаз неотрывно глядели друг на друга, а затем Зверь и его подруга издали в унисон громкий, душераздирающий вой, который заглушил даже раскат грома. Когда наступило утро, и набравшиеся храбрости крестьяне, заручившись помощью из соседней деревни, пришли в лес с факелами, топорами и вилами, на опушке их встретил уже не один Зверь, а два. Молча оскалив зубы, изогнув подрагивающие в ожидании ядовитые хвосты, пригнув головы к земле, Звери стояли плечом к плечу, сверля растерявшихся крестьян гипнотическими взорами, а их шерсть отливала чернотой лесного мрака и багрянцем свежепролитой крови. Затем Звери одновременно взвыли - этот вой бичом ударил по напряжённым нервам людей, и они побежали, бросая свои топоры и факелы, помышляя уже не об отмщении, а лишь о том, чтобы добраться до своих домов в целости. С тех самых пор к Лесу не приближалась ни одна живая душа - а позднее и жители близлежащей деревни перебрались в другое место, где было тише и безопаснее. И по сей день в грозовые ночи над Лесом звучит парный вой двух Зверей - но нет в нём больше неизбывной тоски, а есть лишь ликование и первобытная радость.