Shallow Bonds

Ах, всё так сильно болит. Боль просто вездесуща, словно она — строительные блоки тела Дазая прямо сейчас, цепь, которая приковывает его к жизни вместо того, чтобы позволить оцепенелой тьме навсегда забрать его страдания, независимо от пустых молитв его прерывистого дыхания. Она в его костях, сломанных и разрезающих его плоть изнутри. Она в его разорванных мышцах и коже. Она проявляется в пронзительном звоне в ушах и затуманенном зрении, красном от крови, стекающей по его лицу, и белом от сладких обещаний ускользающего из его рук сознания. Всё в крови, которая приливает к его легким и заставляет его задыхаться, в борьбе за воздух, которая кажется бессмысленной. Это тяжелая работа. Борьба, которая настолько ему несвойственна, что Дазая забавляет ирония происходящего. Такой человек, как он, маньяк-самоубийца, каким его называли снова и снова — хватающий ртом воздух, прижимающий руку к животу, чтобы попытаться замедлить кровотечение, цепляющийся за последние нити бодрствования. Человек, который каждый день живет в ожидании смерти, борется сейчас за то, чтобы отсрочить её ещё на несколько мгновений. «Избавь меня от этой боли», — сказал он Фёдору. Тем не менее, Дазай не даст этому закончиться до того, как всё встанет на свои места. Он не позволит угаснувшему сознанию стать спасением, о котором он так открыто просил. Его тело кажется тяжёлым и холодным, пальцы дрожат на белой ткани, что расцветает алыми розами, появляющимися из свежей крови, просачивающейся сквозь бинты и одежду. В нём не осталось сил, когда его тело сползает по стене на землю. Когда плечо Дазая ударяется об пол, его собственный вес давит на раны, и брюнет не сдерживает стона от боли. Неужели это снова треск его костей? Может быть. Осталось ли в нём ещё что-нибудь не сломанное? В голове пульсирует боль в том месте, где он ударился лбом об пол, неловкий поворот бёдер давит на раны на животе и ещё больше затрудняет дыхание. Дазаю требуется вся оставшаяся в нём сила, чтобы повернуться так, чтобы лечь на спину. Ноги больше не слушаются его, всё, что он может делать, это двигать бедрами, превозмогая боль, и тянуть нижние части тела, пока они не выпрямятся. «Как хлопотно, — думает Дазай. — Это уже чересчур» Потолок выглядит таким ярко-белым, что трудно держать глаза открытыми. Его веки дрожат от напряжения, чтобы не сомкнуться, губы пересохли, и каждый вдох забирает больше воздуха, чем Дазай может удержать.

(Его челюсти стиснуты.

Его зубы скрипят, руки сжаты в кулаки.)

Поблизости нет охраны, по крайней мере, так думает Дазай. Он не чувствует никаких вибраций под собой и не слышит приближающихся шагов. Он принимает во внимание, насколько приглушены его чувства и что он, возможно, чего-то не понимает, но… Сейчас, когда он один, гораздо труднее заботиться об этом, чем тогда, когда ему приходилось обеспечивать безопасность Сигмы. Гораздо сложнее притворяться, что есть какой-то смысл бороться дальше, когда Дазай даже не может видеть, какое лицо, должно быть, сейчас корчит Фёдор. Такая упущенная возможность. Шанс один на миллиард. И потерян.

(Он чувствует, что его вот-вот вырвет)

Но затем, сквозь туман боли и звон в ушах, до измученного разума Дазая доходит звук. Отдаленный и приглушенный звук сгибаемого и сминаемого металла, сопровождаемый слабыми, едва заметными вибрациями всего сооружения. Потом ещё раз, но уже ближе. И ещё раз. Ах, Дазай мысленно посмеивается по привычке, но только для того, чтобы захлебнуться собственной кровью. Пользоваться дверьми, должно быть, слишком сложно, не так ли?

(Чем сильнее это становится, тем труднее вообще сдерживаться.)

К тому времени, когда грохот становится настолько близким, что Дазай отчетливо слышит его, несмотря на то, что балансирует на грани обморока, у него даже нет сил посмотреть в сторону источника всего этого шума. Он не вздрагивает, когда в нескольких шагах над ним раздается грохот — двери упали и с громким скрежетом заскользили по полу. Это причиняет боль его ушам и разуму, но так же болезненны и все остальные ощущения. Например, шаги, которые ровным, но неторопливым эхом разносятся по коридору, или тихое рычание, которое становится громче по мере приближения человека.

(Если бы не перчатки, его ладони сейчас были бы в крови.)

На стерильно-белом фоне тюремного потолка фигура, стоящая над ним, выглядит как ангел смерти. Падшее божество, вынужденное следить за борьбой человека за жизнь. Рыжий ореол взъерошенных волос, увенчанный — отвратительной, конечно, — шляпой, которая всегда на месте, несмотря ни на что. Лицо, которое остаётся стоическим, лишенным каких-либо эмоций, которые швыряют простых людей, как волны шторма. Фигура, в которой, несмотря на тернистый путь, пройденный сюда, нет ни капли намёка на борьбу. Чистая одежда. Светлая кожа. Спокойное дыхание. А за этим — зубы, слишком острые для нежного сердца, которое они охраняют. — При...вет... Чу... у... я... Ангел, заключенный в смертное тело. Настолько болезненно человечен, что Дазая от этого тошнит. Брюнет не уверен, слышен ли его голос, или его разум играет с ним злую шутку, потому что он хочет, чтобы его слова были услышаны. Рыжеволосый стоит над ним, как мраморная статуя, его ноги по обе стороны от торса Дазая, руки опущены по бокам, голова наклонена вперед, он слепо смотрит прямо на жалкое состояние брюнета. — Ты... сча...стлив... Чуя опускается на одно колено, кровь Дазая пропитывает его брюки. — ...что... наконец... то... Когда рыжеволосый хватает его за одежду спереди и слегка приподнимает его плечи и голову от пола, Дазай морщится. Боль пронзает всё его тело. — ...стал... выше меня... И он ухмыляется. — ...маленькая летучая мышь мафии? Грохот! Треск! Если одного звука было недостаточно, то сжатый воздух, обдувающий его лицо, забирает остаток воздуха, за который так цеплялся Дазай. Звон в его правом ухе теперь громче, к нему добавляется звук разлетающегося вдребезги пола прямо рядом с его головой, куда кулак Чуи приземлился со скоростью летящей пули. — Кого, черт возьми, ты назвал маленькой летучей мышью, а, ублюдок? (Чем дольше это продолжается, тем больше Чуя чувствует себя больным. Весь этот план, состоящий из заражения себя дурацкой способностью, а затем игры в приятелей с Фёдором, играющий как куклой — шахматной фигурой — мужчиной. Каждую секунду Чуя ненавидел это. Это было по приказу босса. Всё это было частью плана, и если это ради Йокогамы, то нет ничего такого, чего бы Чуя не сделал. Его сила в том, чтобы защищать других, а не себя. Но это не входило в план. Дазаю никогда не суждено было так сильно пострадать. Он не должен был выглядеть как труп, ожидающий, когда от него избавятся, и у него не должно было быть этого блеска в глазах, единственной ноты, которая говорит: «Я бы хотел, чтобы ты бил меня, а не пол». Это уже слишком. Дазай зашел слишком далеко. Снова) Это ранит, но губы Дазая растягиваются в широкой ухмылке, и это, должно быть, просто по привычке . — Кт...о... ещё... есть... здесь...? Тц. — Ты грёбаный безумец. Это происходит слишком быстро, чтобы брюнет успел заметить. В одну секунду Чуя стоит над ним на коленях, а в следующую он уже рядом с Дазаем и поднимает его с пола за одежду. Это слишком быстро, чтобы увидеть, но недостаточно быстро, чтобы не причинить боль. Лицо Дазая искажается гримасой, когда его раны перетягивают и грубо обрабатывают, пока он не оказывается сидящим на том же месте, где и был раньше. – Ауч... — выдыхает он, глядя на Чую полуприкрытыми глазами. — Раз...ве... ты не... должен быть...? — Заткнись, — шипит рыжеволосый, быстро осматривая его раны. — Мертвецы не имеют права скулить. Снова захлебываясь кровью, Дазай хихикает: «Я... не... мёртв...» Как он и думал, это вызывает острый взгляд, словно кинжал приставлен к его горлу. — Пока нет, но выглядишь ты дерьмово. Да, это верно. Его правая нога согнута под неудобным углом, и кость, которой в ноге больше нет, прижимается к внутренней стороне одежды. Его другой ноге не намного лучше, раны, возможно, и не открыты, но Дазай чувствует раздробленные кости малейшими вздрагиваниями своего тела. В лучшем случае у него вывихнута рука, и он её абсолютно не чувствует. Не говоря уже о порезах и синяках, покрывающих всё его тело, или о крови, которая для него как свежая кожа, покрывающая с головы до ног. — Это... не страшно... Чуя снова пристально смотрит на него. «Чёрт возьми, ещё как страшно». И только сейчас Дазай замечает кучу материала, разложенного сбоку: одежда разных цветов и кусков, разорванная на длинные полоски. Униформа, снятая с трупа, была разбросана по всей тюрьме. Несмотря ни на что, Дазай тихо вздыхает, позволяя Чуе делать всё, что ему заблагорассудится. — Это... что?.. лечение... от моей... горничной..? — Ага, но как только мы выберемся отсюда, и твоя кровь будет течь в твоих венах, а не по полу, — говорит Чуя, отходя в сторону. — И я заставлю тебя заплатить за то, что ты заставил меня делать всё это. Он говорит это, и всё же его руки нежнее всего, что Дазай чувствовал за последние несколько недель. Нет никакого способа сделать это, не причинив ему боли, нет способа более или менее вправить его сломанные конечности на место и перевязать их одеждой, которую Чуя принес с собой, не сделав сначала хуже. Всякий раз, когда кости Дазая с хрустом встают на свои места, брюнет прикусывает губу, чтобы заглушить стон боли. Его тело дрожит, пальцы царапают пол, чтобы удержаться от того, чтобы не схватить Чую за руки и не остановить их, потому что это уже слишком. Потому что это слишком больно. Если там и есть прошёптанные «прости» и «ещё немного, я обещаю», то это не слышно Дазаю. Брюнет едва ли может чувствовать что-либо, кроме ощущения, что его тело словно переезжает грузовик, снова и снова. И когда Чуя дотрагивается до его плеча— — Вот, — говорит рыжеволосый, мастеря самодельную перевязь из своей куртки и завязывая рукава на шее Дазая, — пока хватит. Сосредоточившись на том, чтобы не заснуть, Дазай пытается делать глубокие вдохи. Судя по тому, что он может видеть, он похож на куклу, сшитую из самых разных материалов, почти всё его тело обернуто одеждой-бандажом. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем кровь пропитает ткань, но, по крайней мере, кости больше не торчат слишком явно. — Я... Делает глубокий вдох. Долгий выдох. Дазай откидывает голову назад, позволяя ей прислониться к стене. — Я не могу... ид...ти... — Да уж, — фыркает Чуя, — ни хрена себе. Ты всегда всё излишне усложнял для меня, — встав, Чуя снова осматривает его, вероятно, думая, с чего начать. — Просто не сопротивляйся сейчас, ладно? У нас нет на это времени. Неудивительно, что подниматься с пола адски больно. Но боль немного заглушается к тому времени, когда грудь Дазая прижимается к спине Чуи, а его щека ложится на его плечо. Его ноги свисают там, где руки Чуи сцеплены под его бедрами, и хотя его рука зажата между их телами, это не то положение, которое Дазай назвал бы самым удобным… Несмотря на то, что вампиризм всё ещё активен, Чуя чувствует себя невероятно тёплым сейчас. Дазай слышит его дыхание, чувствует сердцебиение и то, как напрягаются его мышцы, когда он убеждается, что брюнет не упадёт. Его волосы мягче, чем они должны быть после того, как он чуть не утонул и прошёл через ад, чтобы добраться сюда. Когда они начинают идти, Дазай не может удержаться, чтобы не напевать себе под нос. «Нет... сва...дебной... сум...ки... для ме...ня..?» — Мне нужно, чтобы спереди было чисто на случай, если мне придется с кем-то драться. — Мм... — Сколько еще осталось до того, как яд...? — Не... очень много... Чуя прищелкивает языком. «Отлично». Некоторое время после этого они двигаются в тишине, пока рыжеволосый не говорит то, о чем думал всё это время: — Это не входило в план. (Попасть в лапы Федора и разыгрывать из себя мальчика на побегушках было частью плана. Притворяться его рабом даже после того, как контроль над разумом был нарушен, было частью плана— Дазай притворился бы раненым, чтобы Чую послали прикончить его, это было частью плана. И планы Дазая всегда срабатывают, не так ли? Так почему же?..) Слишком уставший, чтобы держать глаза открытыми, Дазай утыкается носом в изгиб плеча Чуи. — Вхо..ди..ло... — Нет, никак не это. Ты сказал, что у тебя есть план, как выбраться отсюда целым и невредимым. Ах… — Воз..можно... я... про..счи..тал..ся..? — Ты не допускаешь просчётов, Дазай, — говорит Чуя сквозь стиснутые зубы, упрямо глядя вперед. — Что, чёрт возьми, произошло? Это вина того парня? Даже если это причиняет боль, Дазай качает головой изо всех сил. — Тогда что? — ...ский — Хм? — Дос..то..ев..ский… он... — всё, что требуется — это одна-единственная мысль, всего одно напоминание о его словах, и Дазай чувствует, как закипают последние капли крови, оставшиеся в его венах, — ...совсем достал меня...

Я искренне удивлен поверхностностью вашей связи, Дазай-кун.

— Он... Одна рука, которую Дазай перекинул через плечо Чуи, чтобы не соскользнуть с его спины, находится ничуть не в лучшем состоянии, чем всё остальное. Каждое движение разрывает его плоть, и Дазай едва чувствует свои пальцы... Тем не менее, он находит рубашку Чуи спереди. Его хватка слабая, больше похожая на рывок, чем на настоящий захват, но этого достаточно. — ...не зна..ет... ни..че..го... Это его последние слова перед тем, как пелена тьмы опускается на глаза Дазая, его сознание ускользает, а разум проваливается в бездну блаженного оцепенения и предательских кошмаров. Последнее, что он замечает — это покачивающиеся шаги Чуи и его запах, наполняющий его легкие. Это и удивленное фырканье. Или, может быть, любящее, кто знает?

«Поверхностная и неглубокая, как грёбаный океан, связь, да?»