Моя маленькая Эймма

      Всю свою жизнь Визерис хотел сына.       Маленького, среброволосого наследника с сильными ручками и невероятно большими счастливыми глазами как у Эйммы. Они бы назвали его Бейлоном. Они бы любили его и не чаяли в нем души.       Но на свет появилась дочурка Рейнира — девочка невероятной красоты, королевской стати и роскоши, достойной только Таргариенов. В ней была сила. В ней была та любовь дочери к отцу, которую бы возжелали все. Но она досталась только ему — несчастному отцу, который все это время жаждал посадить на трон сына и слепо смотрел, как дочка взрослеет в его глазах и становится девушкой, которая жаждет славы и мужского признания.       До такой степени, что согласилась пойти с Деймоном в бордель.       Визерис гневно смотрел на своего брата, лежащего под ним как оборвыш из Блошиного конца. Порочный принц, король Ступеней, властитель правопорядка Королевской Гавани бездумно напился. Каким же жалким он был.        — Как ты мог провести ее в самую гущу похоти?! — орал король. Впервые он повысил голос на брата. — Она — девочка, ей место за куклами и танцами!       Деймон впервые обрел осознанный взгляд и усмехнулся так, как умел только он: дерзко, нервируя и без того шаткое подсознание короля.        — Она уже не девочка, брат.       Не… девочка?       Визериса это сильно подстегнуло; он хотел было ударить Деймона, припечатать его к холодному полу, размазать бестолковую улыбку и дать ему прочувствовать боль несчастного отца и мужа. Но вовремя остановился.       Не девочка.        — Ты настолько ослеп после смерти Эйммы, что перестал замечать, как твоя дочь растет, — продолжал склабиться Деймон, видя внутреннюю борьбу короля. — Ей давно пора найти мужа, а? Скажи спасибо, что вознамерился лишить ее девственности я, а не кто-либо другой.        — Да как ты… да что с тобой… — непонимающе сдвинул Визерис брови, отпрянув от Деймона, вонявшего вином и потом.       Брат сказал то, что Визерис давно скрывал в своей голове: Рейнира больше не девочка. Больнее было от того, что он увидел это только сейчас, когда она чуть было не ступила за грань дозволенного, а не раньше. Он и правда был слеп. Никчемный отец. Никчемный король.        — Убирайся и больше никогда не возвращайся сюда! — крикнул он так, что зазвенели окна. Эхо прокатилось по всему тронному залу, и почудилось, будто сами мечи Эйгона Завоевателя дрогнули под натиском нынешнего владыки.       Деймон усмехнулся, но уже какой-то неуверенной, осторожной улыбкой: наверное, брат так шутит. Однако Визерис не сменил тон и, все так же метая молнии, ушел. Оставив брата одного, снедаемого противоречиями. И досадой от того, что не завершил начатого: не вкусил сочный невинный плод племянницы.

***

      Рейнира была у себя в покоях: Визерис уточнил у гвардейца, кажется, Кристона Коля. Впрочем, черт их всех разберет.       Он ворвался к ней как обезумевший, продолжая клокотать от злости на нее и брата, что предали его своими бездумными действиями, эгоистичными желаниями утолить жажду в похоти и извращениях. Эймма бы не допустила такого, да? Его любимая жена чтила Богов, читала святые писания. Она была воплощением чистоты и целомудрия. И того же он жаждал увидеть в дочери. В его единственной дочери…       Рейнира вскочила с кресла, как только король настежь распахнул двери. Это был не отец, о нет… отец так никогда не делал: не врывался без предупреждения, не пожирал ее гневом, не смотрел на нее так, будто она была ничтожеством. Перед ней был владыка, и волей-неволей ей придется склонить перед ним голову.        — Визерис, что случилось? — она попробовала придать голосу непринужденности, хотя знала, что это было бесполезно.       Он остановился и почему-то проглотил язык.       Дочь была одета в легкую шелковую накидку. Почему-то это напомнило ему покойную жену. Белый атлас мягко покрывал нежную кожу шеи и плеч. Длинные платиновые волосы, словно блестящий белый ручей, спадали на спину тяжелыми завитушками; они вились у висков как непоседливые пружинки. На шее висело золотое ожерелье: Рейнира любила безделушки как ее мать. Каждый раз, когда она глубоко и часто дышала, маленькая грудь вздымалась словно вулканы и опадала. В этом было что-то чувственное, игривое, будто дразня Визериса, заставляя забыть, зачем он сюда пришел.       Аккуратные коленки выглядывали из-под накидки. Рейнира сглотнула и от волнения потянулась к голове, и накидка непослушно задернулась вверх, оголяя бедра.       Визерис не сводил с нее взгляда.       Деймон был прав: Рейнира не была девочкой. Его дочь повзрослела и стала копией Эйммы… той Эйммы, с которой он познакомился много лет назад и женился. Той Эйммы, которая нежно убаюкивала его после изнуренных кошмаров ночью, когда он просыпался весь в поту.        — Я… — попытался выдавить он, но получалось безнадёжно глупо. Отвлекшись на птиц за окном, он более сурово продолжил: — Деймон мне все рассказал. Рейнира, ты меня разочаровываешь. Ты не должна была идти с ним в бордель. Это недопустимо!       Дочурка сложила руки на груди, но уже не по-детски, а совсем по-взрослому, как будто она была его маленькой копией, повторявшей все отцовские действия.       Но вместо возмущений, которых ожидал Визерис, он услышал:        — Извини, папа. Ты прав, я поступила глупо. Что я ожидала от дяди? Он бестолочь и врун, — в ней говорила обида неудовлетворенной женщины. — Прости, что расстроила тебя. Мне правда жаль. Я лишь хотела узнать…        — Что узнать? — напряженного перебил ее отец.        — Что значит быть любимой.       Рейнира взглянула на него исподлобья, будто сказала то, о чем нельзя было говорить.       Со смерти Эйммы они не говорили о любви — боялись, что это причинит им боль. И если Рейнира от этого излечилась, то Визерис был безнадежным страдальцем, искавшим радость в воспоминаниях. Даже сейчас ему чудилось, будто жена стояла перед ним в обличье дочери: настолько он был влюблен, так влюблен, что был готов видеть в собственной дочери другую.       Каким же слепым он был, когда думал, что Рейнира навсегда останется маленькой девочкой. Он пропустил лучшие годы ее жизни, сидя в печали.        — Это я виноват, — внезапно сказал он, понимая, как горячо начали закипать слезы на его глазах. — Я все упустил…       Рейнира спешно подошла к нему и прикоснулась ладонью к щетинистой щеке. Тепло ее тела отдалось и ему. Он посмотрел на нее — и увидел ее.        — Мы оба по ней скучаем, — тихо сказала девушка, отводя взгляд. — Но еще я скучаю по тебе.       Она устало прислонилась лбом к его груди. Ее волосы пахли шалфеем и рябиной, свободой и клеткой, покорностью и дикостью. Он осторожно прикоснулся к ним, другой рукой задевая маленький локоток под мягкой тканью.        — Эймма, — тихо прошептал он, касаясь пальцами там, где никогда не касался.       В иступленном желании почувствовать былой трепет он поцеловал Рейниру в шею. Она тихо вздохнула, но не стала его останавливать. Затем пальцы забрались под ткань одежды, разрывая миниатюрные пуговицы. Бесполезная ткань упала в ноги. Белоснежное, юное тело предстало перед ним во всей красоте и величии. Ровные острые ключицы, созданные для поцелуев, налитые соком груди, впалый живот с маленькими родинками.       Рейнира хотела было стеснительно закрыться руками, но Визерис осторожно перехватил их и поцеловал каждый пальчик: нежно, мягко, как всегда делал, когда просила Эймма. Он проложил дорожку любви и страданий к ложбинке между грудей, поцеловал каждую из них, посасывая возбужденные от вожделения соски. Рейнира прислонила его голову ближе к себе, и холодное золото короны обожгло ее кожу.        — Раздевайся, — приказала она, когда отец оторвался от нее.       И он послушался. Убрал корону на стол, расстегнул камзол, снял штаны и зашвырнул все куда-то в угол. Не успела Рейнира как следует оглядеть его, он повернул ее к себе спиной и нагнул. Мягкие полукружья ягодиц были созданы под его руки; он мял их как пуховую перину, а Рейнира постанывала от удовольствия, хоть и поначалу стеснялась. Но в ней была уверенность: она сделает это. И даже боль после резкого, грубого, животного проникновения не остановила ее, лишь больше раззадорила.       Визерис не церемонился. Прямо здесь, прямо сейчас он чувствовал себя не отцом. Он был королем, а она — его королевой.       Внутри нее было туго и узко, и он с трудом овладевал ею так, чтобы ей не было больно. Стало что-то хлюпать: пошла первая кровь. Раз толчок. Два. Он долбился в нее невозмутимо и яростно, когда перед глазами закрепился образ его Эйммы.        — Моя маленькая Эймма, — шептал он, беря ее за груди и прислоняя к себе; кровь капала им на ноги, но они не обращали на нее внимания. — Моя…       Он кусал ее за плечи; такие покатые, маленькие, узкие. Дергал за мягкие волосы, будто они были шелковой тканью. Рейнира кричала не то от боли, не то от наслаждения. Она крепко держала его за шею, заставляя присосаться к своей.       Их укусы были жестами любви, а движения — страстью. Она царапалась, но царапалась от вожделение к нему.       Сильно сжимая ей ребра, он прижал дочь к себе и излился внутрь. Член с мокрым хлюпаньем вышел наружу, по бедрам потекло семя вперемешку с кровью.       Они громко и отчаянно дышали. Проблеск Эйммы в Рейнире прошел. Он моргнул, и увидел перед собой дочь — неловкую от того, что произошло, но довольную. Счастливую.        — Ты сильно любишь мою мать, чтобы снова жениться, — сказала Рейнира, переступая с ноги на ногу; внутри все жгло. — Но ты назвал меня ею…        — Прости, я…        — Нет, — она закрыла его рот рукой. — Я буду твоей маленькой Эйммой. Больше не отворачивайся от меня, не отталкивай. Я хочу видеть перед собой отца, который меня вырастил, и возлюбленного, который подарил мне минуты счастья после долгой печали. Будь со мной.       И он будет. За эти большие глаза матери, за это трепетно стучащее меж ребер сердце он будет с ней. Всегда. Она стоила того, чтобы жениться вновь и укрепить их династию просто потому, что была их с Эйммой любимой и единственной дочерью.       Визерис поцеловал ее в лоб, прижимая к себе. Столько лет он потерял…       Ни возмущения Корлиса, ни амбиции Отто не заставили Визериса переменить своего решения. И свадьба была сыграна.       В белом роскошном платье Рейнира была прекрасна. Он жаждал ее прямо там, у Железного Трона, когда они произносили клятвы перед тысячами лиц. От ее юного тела было не так просто оторваться.       Наконец королевская душа нашла покой в своей маленькой Эймме.